Гарри Тeртлдав Великий перелом (Мировая война — 4)

Глава 1

Легко скользнув в невесомости, адмирал Атвар завис над голографическим проектором. Он тронул рычажок на корпусе прибора. Изображение, которое появилось над проектором, было послано с Тосев-3 на Родину зондами Расы восемь местных столетий назад.

Воин — Большой Урод — сидел верхом на животном. Он был облачен в кожаные сапоги, ржавую кольчугу и помятый железный шлем; тонкая одежда, сотканная из растительных волокон и окрашенная в синий цвет соками растений, защищала броню от жара звезды, которую Раса называла Тосев. Для Атвара — как и для любого самца Расы — Тосев-3, третья планета звезды, был холодным местом, но местные жители так, видимо, не считали.

Длинное копье с железным наконечником торчало вверх из утолщения на устройстве, которое воин использовал, чтобы удерживаться на спине животного. Еще у воина был щит с нарисованным на нем крестом, на поясе висели длинный прямой меч и пара ножей.

У тосевита можно было рассмотреть как следует только лицо и одну руку. Но и этого было достаточно, чтобы понять, что он такой же волосатый или, может, даже шерстистый, как животное, на котором он сидит. Густой жесткий желтый мех покрывал подбородок Большого Урода и место на лице вокруг рта; полоски меха виднелись и над обоими его плоскими неподвижными глазами. Тыльную сторону руки покрывал редкий слой волос.

Атвар прикоснулся к своей ровной чешуйчатой коже. Каждый раз, глядя на всю эту шерсть, он удивлялся, почему Большие Уроды не чешутся ежеминутно. Оставив один глаз нацеленным на тосевитского воина, он повернул второй в сторону Кирела, командира корабля «127-й Император Хетто».

— Вот это и есть враг, к противостоянию с которым мы готовились, — горько сказал он.

— Истинно так, благородный адмирал, — сказал Кирел. Раскраска его тела была почти такой же многоцветной и сложной, как и у Атвара, и, поскольку он командовал флагманским кораблем флота вторжения, выше его по рангу был только главнокомандующий флотом.

Атвар стукнул по рычажку проектора левым указательным когтем. Большой Урод исчез. Вместо него возникло прекрасное трехмерное изображение ядерного взрыва, который разрушил тосевитский город Рим: Атвар узнал окружающую местность. Но это могла быть и другая бомба — та, что испарила Чикаго, или Бреслау, или Майами, или авангард атакующих войск Расы к югу от Москвы.

— И вместо того противника, о котором мы думали, на деле имеем вот это, — сказал Атвар.

— Истинно так, — повторил Кирел и в качестве печального комментария сочувственно кашлянул.

Атвар издал долгий свистящий выдох. Стабильность и предсказуемость — вот два столпа, на которых сотню тысяч лет покоилась Империя Расы; стабильность и предсказуемость позволили Империи подчинить себе три солнечные системы. На Тосев-3, казалось, не было ничего предсказуемого, ничего устойчивого. Неудивительно, что Раса столкнулась здесь с такими неприятностями. Большие Уроды вообще не подчинялись правилам, изученным мудрецами Расы.

Еще раз вздохнув, адмирал Атвар снова нажал на рычажок.

Грозное облако ядерного взрыва исчезло. Но изображение, которое заменило его, пугало гораздо сильнее. Это была сделанная со спутника фотография базы, которую Раса устроила в регионе СССР, известном местным жителям как Сибирь — а суровый климат Сибири даже Большие Уроды считали ужасным.

— Мятежники по-прежнему упорствуют в своем неподчинении должным образом назначенным властям, — мрачно проговорил Атвар. — Хуже того, коменданты двух ближайших баз выступили против того, чтобы направить своих самцов на подавление восстания, опасаясь, что те перейдут на сторону мятежников.

— Это и в самом деле тревожно, — сказал Кирел, еще раз сочувственно кашлянув. — Если мы используем самцов с дальней авиабазы, чтобы разбомбить мятежников, решит ли это проблему?

— Не знаю, — ответил Атвар. — Но, что пугает меня куда больше, я не знаю, во имя Императора… — он на мгновение опустил взгляд при упоминании о суверене, — как мятеж мог произойти вообще. Подчинение порядку и объединение в общую систему Расы как в единое целое впечатывается в наших самцов с того момента, как они вылупляются из яйца. Как они могли перешагнуть через это?

Теперь вздохнул Кирел:

— Борьба в этом мире разлагает моральные устои характера самцов так же сильно, как здешняя океанская вода разъедает оборудование. Мы ввязались не в ту войну, которую планировали перед отлетом из дома, и одного этого достаточно, чтобы дезориентировать немалое количество самцов.

— Вы совершенно правы, командир корабля, — отметил Атвар. — Вожак мятежников — низкорожденный водитель танка, только представьте себе это! — потерял, оказывается, по крайней мере три комплекта самцов-сослуживцев: два убиты, включая тот экипаж, с которым он участвовал на этой самой базе в операциях против тосевитов, и третий — арестованный и наказанный за употребление имбиря.

— По диким заявлениям этого Уссмака можно понять, что он сам тоже употребляет имбирь, — сказал Кирел.

— Угрожает обратиться к Советам за помощью, если мы нападем на него, это вы имеете в виду? — спросил Атвар. — Мы обязаны отговорить его. Если он думает, что они помогут ему просто по доброй воле, значит, тосевитская трава поистине отравила его разум. Если бы не наше оборудование, которое он готов передать СССР, я сказал бы, что мы должны приветствовать его переход в Большие Уроды.

— Принимая во внимание ситуацию такой, какова она есть, господин адмирал, надо решить, какого курса нам придерживаться?

Вопросительный кашель Кирела прозвучал с некоторым осуждением — а может быть, это совесть Атвара воздействовала на его собственную слуховую перепонку.

— Я пока не знаю, — беспомощно проговорил адмирал.

Когда он впадал в сомнения, первым инстинктом, типичным для самца, было — ничего не делать. Дать ситуации развиться настолько, чтобы вы могли понять ее более полно. Эта стратегия хорошо срабатывала на Родине, а также на Работев-2 и Халесс-1, двух других населенных мирах, находящихся под контролем Расы.

Но в противостоянии с тосевитами ожидание зачастую приводило к худшим результатам, чем действия в отсутствие полной информации. Большие Уроды действовали стремительно. Они не задумывались о долгосрочных последствиях. К примеру, атомное оружие — вначале оно помогло им. А если они опустошат Тосев-3, что тогда?

Атвар не мог пустить на самотек это «что тогда». Колонизационный флот уже находился в пути, покинув Родину. Адмирал не мог встретить его в мире, который он сделал необитаемым в процессе победы над Большими Уродами. С другой стороны, он не мог и бездействовать, и потому оказался в неприятном положении, вынужденный реагировать на действия тосевитов, вместо того чтобы перехватить у них инициативу.

Но у мятежников не было ядерного оружия, и они не были Большими Уродами. Он мог бы оставить их в ожидании… если бы они не угрожали отдать свою базу СССР. Когда имеешь дело с тосевитами, нельзя просто сидеть и наблюдать. Большие Уроды никогда не довольствуются тем, чтобы дело кипело на медленном огне. Они швыряют его в микроволновку и доводят до кипения как можно скорее.

Поскольку Атвар больше ничего не сказал, Кирел попытался подтолкнуть его:

— Благородный адмирал, разве вы можете вести настоящие переговоры с этими мятежными и бунтующими самцами? Их требования невозможны: им мало амнистии и перевода в более теплый климат — что само по себе уже достаточно плохо, — но они еще и требуют прекратить войну против тосевитов, чтобы самцы больше не гибли «напрасно», если говорить их словами.

— Нет, мы не можем позволить мятежникам диктовать нам условия, — согласился Атвар. — Это было бы недопустимо. — Его рот раскрылся, произведя горький смешок. — И более того, по всем мыслимым меркам ситуация на обширных просторах Тосев-3 нетерпима, и похоже, что наши силы не обладают возможностью существенным образом улучшить ее. Что из этого следует, командир корабля?

Одним из возможных ответов было — новый главнокомандующий флотом. Собрание командиров флота вторжения однажды уже пыталось сместить Атвара — после того, как СССР взорвал первую тосевитскую бомбу из расщепляющегося материала. Тогда заговор провалился. Если они попробуют сделать это снова, то Кирел логически становится первым преемником Атвара. Адмирал ожидал ответа своего подчиненного, и для него было важно не столько, что он скажет, а как скажет.

Помедлив, Кирел ответил:

— Если бы среди представителей Расы были сторонники тосевитов, противостоящие всеобщей воле, — конечно, Раса не могла породить таких порочных сторонников, это говорится только в виде гипотезы, — то их сила в отличие от сил мятежников могла бы привести к необходимости вести переговоры.

Атвар обдумал это. Кирел, в общем, был консервативным самцом и выразил свое предложение консервативным образом, приравняв Больших Уродов к аналогичным группировкам внутри Расы, и от такого уравнения чешуя Атвара начала зудеть. Но предположение, как бы оно ни было сформулировано, было более радикальным, чем то, которое Страха — командир, возглавлявший оппозицию против Атвара, — когда-либо выражал вслух перед тем, как дезертировать и перебежать к Большим Уродам.

— Командир корабля, — резко потребовал ответа Атвар, — вы высказываете то же предложение, что и мятежники: чтобы мы обсуждали с тосевитами способы закончить нашу кампанию незадолго до полной победы?

— Благородный адмирал, разве вы сами не сказали, что наши самцы, похоже, не способны добиться полного завоевания Тосев-3? — ответил Кирел, по-прежнему четко соблюдая субординацию, но не отказываясь от своих идей. — Если так, то не следует ли нам разрушить планету, чтобы быть уверенными, что тосевиты никогда не смогут угрожать нам, или же…

Он остановился: в отличие от Страхи он обладал чувством такта и понимал, как далеко можно зайти, не пересекая границу терпения Атвара.

— Нет, — ответил главнокомандующий, — я отказываюсь допустить, что приказы Императора не будут исполнены в точности. Мы будем защищаться в северной части планеты, пока не улучшится их жуткая зимняя погода, а затем возобновим наступление против Больших Уродов. Тосев-3 будет нашим.

Кирел распростерся в позе послушания, которая была принята в Расе.

— Будет исполнено, благородный адмирал.

И снова ответ точно соответствовал субординации. Кирел не спрашивал, как это должно быть сделано. Раса доставила сюда из Дома только ограниченное количество материальных средств. Они были гораздо более высокого качества, чем все, что использовали тосевиты, но запасы были ограничены. Как ни старались пилоты Расы, танкисты, ракетчики и артиллеристы, они не смогли разрушить производственные мощности Больших Уродов. Оружие, которое теперь производили на Тосев-3, хотя и лучшего качества, чем то, которым они обладали, когда Раса впервые высадилась на планете, оставалось варварским. Но они продолжали выпускать его.

Некоторые боеприпасы можно было выпускать на заводах, захваченных у тосевитов, и у звездных кораблей Расы тоже были свои производственные мощности, и они могли бы сыграть решающую роль… в войне меньших масштабов. Если учесть то, что грузовые корабли доставили с Родины, то по-прежнему оставалась надежда адекватности вооружения для предстоящей кампании, да и Большие Уроды тоже находились в тяжелом положении, вне всякого сомнения. Так что победа, возможно, еще достижима.

Или, конечно… но Атвар не позаботился задуматься об этом.

* * *

Даже с флагом перемирия Мордехай Анелевич чувствовал себя нервно, приближаясь к немецким укреплениям. После того, как он умирал от голода в варшавском гетто, после того, как он возглавил в Варшаве еврейских бойцов Сопротивления, поднявшихся против нацистов и оказавших помощь ящерам в изгнании их из города, у него больше не было иллюзий. Он твердо знал, что гитлеровские войска хотели сделать с его народом — стереть с лица земли.

А ящеры хотели поработить всех, как евреев, так и гоев. Евреи не понимали этого, когда поднялись против нацистов, но даже если и так, они не стали бы особенно беспокоиться. По сравнению с уничтожением порабощение выглядело не так уж плохо.

Немцы no-прежнему воевали с ящерами и бились упорно. Ни одна из сторон не отрицала ни их военной доблести, ни технического искусства. Анелевич издали наблюдал, как взорвалась ядерная бомба восточнее Бреслау. Если бы он видел это с меньшего расстояния, он не шел бы сейчас торговаться с нацистами.

— Хальт!

Голос донесся словно из воздуха. Мордехай остановился. Через мгновение из-за дерева, как по волшебству, появился немец в белом маскировочном халате и окрашенной в белый цвет каске. Взглянув на немца, Анелевич, обряженный в красноармейские валенки, польские военные брюки, мундир вермахта, красноармейскую меховую шапку и гражданский овчинный полушубок, почувствовал себя сбежавшим с распродажи случайных вещей. Его досаду усиливало еще и то, что он нуждался в бритье. Губы немца скривились.

— Это вы тот еврей, которого мы ожидаем?

— Нет, я святой Николай, просто опоздал к Рождеству, — ответил Анелевич.

До войны он был студентом технического факультета и бегло говорил по-немецки, но сейчас, чтобы позлить часового, ответил на идиш. Тот только хмыкнул. Может быть, шутка не показалась ему забавной, а может быть, он просто не понял ее. Он взмахнул винтовкой.

— Пойдете со мной. Я доставлю вас к полковнику.

Это было то самое, ради чего Анелевич оказался здесь, но ему не понравилось, как обошелся с ним часовой. Немец говорил так, будто у Вселенной не было иного выхода. Может быть, это и в самом деле так.

Мордехай последовал за немцем через холодный и молчаливый лес.

— Ваш полковник, должно быть, хороший офицер, — сказал он тихо, потому что обступивший лес угнетал его. — Этот полк проделал большой путь на восток после того, как вблизи Бреслау взорвалась бомба.

Это было одной из причин, по которой ему требовалось поговорить с местным командиром, хотя он и не собирался объяснять подробности рядовому, который, вероятно, принимал его за простую пешку.

Флегматичный, как старая корова, часовой ответил: «Да-а» — и снова замолк.

Они пошли по поляне мимо окрашенного в белый цвет танка «пантера». Двое танкистов возились с двигателем. Глядя на них, слушая ругательства, вызванные прикосновением кожи в промежутке между перчаткой и рукавом к холодному металлу, вы могли бы подумать, что война не имеет отличий от других видов механического промысла. Конечно, у немцев и убийство было поставлено на промышленную основу.

Они миновали еще несколько танков. Большинство из них ремонтировалось. Это были более крупные и сильные машины по сравнению с теми, что использовались нацистами при завоевании Польши четыре с половиной года назад. С тех пор нацисты многому научились, но и теперь их танки даже близко не достигли такого уровня, чтобы их можно было сравнить с танками ящеров.

Двое мужчин готовили какое-то варево в небольшом котелке на алюминиевой походной печке, поставленной на пару камней. Кушанье явно было мясным — кролик, может быть и белка, а то и собака. Что бы там ни было, но пахло вкусно.

— Еврейский партизан доставлен, герр оберст, — совершенно безразличным голосом доложил часовой. Так лучше — в голосе могло прозвучать и презрение, пусть и незначительное.

Оба сидевших на корточках у печки подняли головы. Старший поднялся на ноги. Очевидно, он и был полковником, хотя на его фуражке и мундире не было знаков различия. Ему было лет сорок, лицо узкое, умное, несмотря на то, что кожа загрубела от постоянной жизни на солнце и под дождем, а теперь еще и под снегом.

— Это вы? — Анелевич раскрыл рот от удивления. — Ягер!

Он видел этого немца больше года назад и всего в течение одного вечера, но не мог забыть его.

— Да, это я, Генрих Ягер. Вы знаете меня? — Серые глаза офицера-танкиста сузились, углубив сетку морщинок у их внешних краев. Затем они расширились. — Этот голос… Вы называли себя Мордехаем, так ведь? Тогда вы были чисто побриты.

Он потер свой подбородок, в жесткой рыжеватой щетине которого проглядывалась седина.

— Вы знаете друг друга?

Это проговорил круглолицый человек помладше, дожидавшийся, когда будет готов ужин. Голос его прозвучал разочарованно.

— Вы можете сказать так, Гюнтер, — усмехнувшись, ответил Ягер, в последнее мое путешествие по Польше этот человек решил подарить мне разрешение жить дальше. — Его внимательные глаза бросили короткий взгляд на Мордехая. — Я думаю, сейчас он очень жалеет об этом.

Вкратце дело сводилось к следующему. Ягер перевозил взрывчатый металл, украденный у ящеров. Мордехай отпустил его в Германию с половиной этой добычи, отправив вторую половину в США. Теперь обе страны создавали ядерное оружие. Мордехай радовался тому, что оно есть у Штатов. Радость по поводу того, что и Третий Рейх получил его, была куда более сдержанной.

Гюнтер уставился на него.

— Как? Он отпустил вас? Этот неистовый партизан?

Он говорил так, словно Анелевича здесь не было.

— Он так поступил. — Ягер снова окинул взглядом Мордехая. — Я ожидал, что у вас будет роль повыше этой. Вы могли бы управлять областью, а то и целой страной.

Мордехай менее всего мог предположить, что в первую очередь нацист подумает именно об этом. Он сокрушенно пожал плечами.

— Одно время я был на таком посту. Но потом не все обернулось так, как, по моим надеждам, должно было бы. Случается и такое.

— Ящеры выявили, что вы за их спиной ведете кое-какие игры, не так ли? — спросил Ягер.

В прошлом, когда они встречались в Хрубешове, Анелевич понял, что тот вовсе не был дураком. И сейчас ничего не сказал такого, что заставило бы еврея изменить это мнение. И прежде, чем молчание стало бы неловким, немец махнул рукой.

— Впрочем, бросьте беспокоиться. Это не мое дело, и чем меньше я думаю о том, что не является моими делами, тем лучше для всех. А чего вы хотите от нас здесь и сейчас?

— Вы наступаете на Лодзь, — сказал Мордехай.

Лично ему казалось, что этот ответ сам по себе исчерпывающий. Но он ошибся. Ягер нахмурился и произнес:

— Вы правы, черт возьми. У нас не так часто бывает возможность наступления на ящеров. Чаще они наступают на нас.

Анелевич тихо вздохнул. Вполне возможно, что немец не понимает, о чем он говорит. Он начал издалека.

— Вы ведь неплохо сотрудничали с партизанами здесь, в западной Польше, не так ли, полковник?

Ягер был в чине майора, когда Мордехай встречался с ним в прошлый раз. И хотя сам Анелевич с тех пор отнюдь не взлетел по карьерной лестнице, немец по ней наверняка поднялся.

— Да, это так, — отвечал Ягер, — почему бы и нет? Партизаны ведь тоже люди!

— Среди партизан много евреев, — сказал Мордехай. Подход издалека явно не сработал, и он резанул напрямую: — В Лодзи остается еще немало евреев, в том самом гетто, которое вы, нацисты, создали для того, чтобы морить нас голодом, до смерти мучить на тяжелых работах и вообще уничтожать нас. Когда вермахт войдет в Лодзь, через двадцать минут после этого там появятся эсэсовцы. И в ту секунду, когда мы увидим первого эсэсовца, мы снова перейдем к ящерам. Мы не хотим, чтобы они победили вас, но еще меньше мы желаем, чтобы нас победили вы.

— Полковник, почему бы мне не послать этого паршивого еврея подальше хорошим пинком в зад? — спросил молодой Гюнтер.

— Капрал Грилльпарцер, когда мне понадобятся ваши предложения, будьте уверены, что я обращусь к вам, — произнес Ягер голосом гораздо более холодным, чем все снега в округе.

Когда он снова повернулся к Мордехаю, на лице его было написано смятение. Он знал кое-что о зверствах, которые творили немцы с евреями, попавшими в их лапы, знал и не одобрял. В вермахте таких было немного, и Анелевич радовался, что его партнер в переговорах — именно этот немец. Но тот по-прежнему смотрел на проблему со своей точки зрения.

— Вы хотите, чтобы мы отказались от рывка, который дал бы нам выигрыш. Это трудно оправдать.

— Я вам скажу, что вы потеряете ровно столько, сколько выиграете, — ответил Анелевич, — вы получите от нас информацию о том, что делают ящеры. Если нацисты войдут в Лодзь, то ящеры будут получать от нас информацию обо всем, что касается вас. Мы знаем вас слишком хорошо. Мы знаем, что вы делаете с нами. И вдобавок мы прекратим саботаж против ящеров. Вместо этого мы будем нападать и стрелять в вас.

— Пешки, — пробормотал сквозь зубы Гюнтер Грилльпарцер. — Дерьмо, все, что нам надо, так это повернуть против них поляков, а те уж позаботятся.

Ягер начал орать на своего капрала, но Анелевич схватил его за руку.

— Теперь это не так-то просто. Когда война только начиналась, у нас не было оружия и мы не очень-то умели с ним обращаться. Теперь не то. У нас оружия больше, чем у поляков, и мы перестали стесняться отвечать огнем, когда кто-нибудь в нас стреляет. Мы можем нанести вам ущерб.

— Доля правды в этом есть — у меня был случай убедиться, — сказал Ягер, — но, думаю, Лодзь следует взять. Мы немедленно получим преимущество, достаточное, чтобы оправдать нападение. Помимо всего прочего, это передовая база ящеров. Чем я буду оправдываться, если обойду этот город?

— Как там говорят англичане? На пенни мудрости да на фунт глупости! Это о вас, если вы начнете снова ваши игры с евреями, — отвечал Мордехай. — Вам нужно, чтобы мы работали с вами, а не против вас. Неужели вам мало досталось от средств массовой информации после того, как весь мир узнал, что вы творили в Польше?

— Меньше, чем вам кажется, — сказал Ягер ледяным тоном, и лед этот предназначался Мордехаю. — Многие, кто слышал об этом, не верят.

Анелевич закусил губу. Он знал, что Ягер говорит чистую правду.

— По вашему мнению, они не верят потому, что не доверяют сообщениям ящеров, или потому, что думают, что люди не могут быть такими злодеями?

На это Гюнтер Грилльпарцер снова выругался и приказал часовому, который привел Мордехая в лагерь, повернуть винтовку так, чтобы ствол ее смотрел в сторону еврея.

Генрих Ягер вздохнул.

— Вероятно, и то и другое, — сказал он, и Мордехай оценил его честный ответ, — хотя «отчего» и «почему» сейчас особого значения не имеют. А вот «что» — это важно. Если, допустим, мы обойдем Лодзь с севера и с юга, а ящеры врежутся в одну из наших колонн за пределами города, фюрер не очень порадуется этому.

И он закатил глаза, чтобы дать понять, насколько далеко он зашел в своем допущении.

Единственное, что Адольф Гитлер мог сделать радостного для Анелевича, — это отправиться на тот свет, и лучше, чтобы это произошло еще до 1939 года. Тем не менее еврейский лидер понял, о чем говорит Ягер.

— Если вы, полковник, обойдете Лодзь с севера и юга, я обеспечу, чтобы ящеры не смогли организовать серьезной атаки на вас.

— Вы в состоянии это обеспечить? — спросил Ягер. — Вы по-прежнему можете сделать так много?

— Я так считаю, — ответил Анелевич. В голове мелькнуло: «Я надеюсь». — Полковник, я не собираюсь говорить о том, чем вы обязаны мне… — (Конечно, он не собирался говорить об этом, он просто уже об этом говорил), — но хочу сказать, между прочим: то, что я добыл тогда, смогу добыть и теперь. А вы?

— Не знаю, — ответил немец.

Он взглянул на кастрюлю с варевом, достал ложку и миску, отмерил порцию. И, вместо того чтобы приняться за еду, протянул алюминиевую миску Мордехаю.

— В тот раз ваши люди кормили меня. Теперь я могу покормить вас. — Спустя мгновение он добавил: — Это мясо куропатки. Мы подстрелили пару штук нынче утром.

Анелевич, поколебавшись, зачерпнул ложкой еду. Мясо, каша или ячменные зерна, морковь и лук — все это он проворно проглотил.

Закончив, он вернул миску и ложку Ягеру, который протер их снегом и взял порцию для себя.

Жуя, немец проговорил:

— Я поразмыслю над тем, что вы мне сказали. Я не обещаю, что все получится, но сделаю все, что в моих силах. И что я еще скажу, Мордехай: если мы окружим Лодзь, вам стоит выполнить ваше обещание. Доказать, что сотрудничество с вами полезно, убедить ценностью того, что вы сообщите. Пусть люди, стоящие надо мной, захотят попробовать сотрудничать с вами снова.

— Понимаю, — ответил Анелевич, — но это относится и к вам. Добавлю: если после этого дела вы проявите вероломство с вашей стороны, то вам не понравятся партизаны, которые появятся в ваших тылах.

— Я понимаю, — сказал Ягер. — Чего бы ни хотели мои начальники… — Он пожал плечами. — Я уже сказал, что сделаю все, что в моих силах. По крайней мере, я даю вам слово. А оно стоит дорого.

Он тяжело уставился на Анелевича, словно вызывая его на возражение.

Анелевич не принял вызова, и немец кивнул. Затем тяжело выдохнул и продолжил:

— В конце концов, войдем мы в Лодзь или обойдем ее, значения не имеет. Если мы захватим территорию вокруг города, он все равно падет, раньше или позже. И что произойдет потом?

Он был совершенно прав. При таком раскладе будет только хуже, а не лучше. Анелевич отдал ему должное — волнение его казалось искренним. А Гюнтер Грилльпарцер, казалось, готов был расхохотаться. Впустите группу солдат, таких как он, в Лодзь и увидите, что результаты не обманут ваших ожиданий.

— Что произойдет потом? — Мордехай тоже вздохнул. — Просто не представляю.

* * *

Уссмак занял кабинет командира базы, ставший теперь «его» кабинетом, — но до сих пор сохранял раскраску тела, положенную водителю танка. Он убил Хисслефа, командовавшего гарнизоном на этой базе, в регионе СССР названном «Сибирь». Уссмак подумывал, не означает ли «Сибирь» по-русски «сильный мороз»? Большой разницы между ними он не видел.

Вместе с Хисслефом погибло много его ближайших подчиненных, их убили остальные самцы, которых охватило бешенство после первого выстрела Уссмака. Во многом выстрел и последовавший взрыв бешенства были вызваны имбирем. Если бы у Хисслефа хватило ума разрешить самцам собраться в общем зале и там громко пожаловаться друг другу на войну, на Тосев-3 и в особенности на эту гнусную базу, то он, скорее всего, остался бы в живых. Но нет, он ворвался, как буря, намереваясь разогнать их, не считаясь ни с чем, и вот… его труп, окоченелый и промерзший — вернее, в этой сибирской зиме жутко окоченелый и жутко промерзший, — лежит за стенами барака и дожидается более теплого времени для кремации.

— Хисслеф был законным командиром, а вот ведь что случилось с ним, — проговорил Уссмак. — Что же тогда будет со мной?

За ним не стоял авторитет тысячелетней императорской власти, заставлявший самцов выполнять любые приказы почти инстинктивно. А значит, либо он должен быть абсолютно прав, приказывая что-либо, либо ему придется заставлять самцов на базе повиноваться ему из страха перед тем, что случится с ними при неповиновении.

Он раскрыл рот и горько рассмеялся.

— Я тоже мог бы стать Большим Уродом, правящим не-империей, — сказал он, обращаясь к стенам.

Они должны править, опираясь на страх, — у них ведь нет традиций законной власти. Теперь он испытывал симпатию к ним. Всем нутром он чувствовал, как это трудно.

Уссмак открыл шкаф, в который был встроен рабочий стол Хисслефа, и вытащил сосуд с порошком имбиря. Это был «его» порошок, слава Императору (Императору, против офицеров которого он восстал, хотя и старался не думать об этом). Он выдернул пластиковую пробку, высыпал немного порошка на ладонь и, высунув длинный раздвоенный язык, принялся слизывать, пока весь порошок не исчез.

Веселое настроение пришло сразу же, как это бывало всегда. Отведав имбиря, Уссмак чувствовал себя сильным, быстрым, умным, непобедимым. Разумом он понимал, что ощущения на самом деле были всего лишь иллюзией, исключая разве только обострение чувств. Когда он вел свой танк в бой, он воздерживался от имбиря до возвращения: ведь когда вы чувствуете, что вы непобедимы, а на самом деле это не так, — шансы быть убитым увеличиваются. Он видел, как много раз это случалось с другими самцами, и старался вспоминать об этом пореже.

Впрочем, теперь…

— Теперь я буду пробовать все, что смогу, потому что не хочу думать о том, что произойдет потом, — сказал он.

Если командующий флотом захочет разбомбить базу с воздуха, Уссмак и его товарищи по мятежу не смогут защититься, потому что не располагают противовоздушными снарядами. Он не сможет сдаться законной власти, потому что перешел грань, когда убил Хисслефа, — как и его последователи, совершившие множество убийств.

Но и держаться неопределенно долго он тоже не в силах. На базе вскоре придут к концу запасы продовольствия и водородного топлива — для обогрева. Пополнения запасов не предвидится. Он не думал об этом, направляя личное оружие на Хисслефа. Он думал только о том, чтобы тот заткнулся.

— Это все из-за имбиря, — раздраженно сказал он, хотя голова гудела, когда он произносил слова вслух, — я от него становлюсь таким же близоруким, как Большие Уроды.

Он боялся передать базу и все, что на ней было, Большим Уродам из СССР. Он не знал, что произойдет, если дело дойдет до сдачи. Русские давали множество обещаний, но что они выполнят, когда он попадет им в когти? Слишком много натворил он в боях с Большими Уродами, чтобы доверять им.

Конечно, если он не сдаст базу русским, они вполне в состоянии отнять ее сами. Холод мешает им гораздо меньше, чем Расе. Страх перед нападением Советов и до мятежа преследовал всех днем и ночью. Сейчас положение стало еще хуже.

— Никто не хочет делать тяжелую работу, — проговорил Уссмак.

Выходить на жестокий мороз, чтобы убедиться, что русские не подобрались к баракам, готовясь к обстрелу из минометов, никому не хотелось, но если самцы не будут выполнять это задание, они обречены. Многие не задумывались над этим. Сюда их привел Хисслеф, но он обладал законной властью. У Уссмака ее не было, и он хорошо чувствовал это.

Он включил радио, стоявшее на столе, и принялся нажимать кнопки поиска станций. Некоторые передачи принадлежали Расе; другие, тонувшие в шуме помех, доносили нераспознаваемые слова Больших Уродов. Вообще-то ему не хотелось слушать ни тех ни других, он чувствовал себя страшно далеким от всех.

Затем, к своему удивлению, он поймал передачу, которая как будто была тосевитской, но ведущий не просто говорил на его родном языке — он явно был самцом Расы! Ни один из тосевитов не мог избежать акцента, раздражающего или просто забавного. А этот самец, судя по тому, как он говорил, занимал довольно высокое положение.

— …снова говорю вам, что войну ведут идиоты с причудливой раскраской тела. Они не предусмотрели ни одной трудности, с которой встретится Раса при попытке завоевать Тосев-3, а когда они узнали об этих трудностях, что они предприняли? Да ничего, во имя Императора! Нет, только не Атвар и его клика облизывателей клоак. Они лишь утверждали, что Большие Уроды — просто дикари, вооруженные мечами, какими мы их считали, отправляясь в путь из Дома. Сколько добрых, смелых и послушных самцов погибло из-за их упрямства? Подумайте об этом те, кто еще жив.

— Истинная правда! — воскликнул Уссмак.

Кто бы ни был этот самец, он понимал, как обстоит дело. И он имел представление о картине войны в целом. Уссмак слышал передачи с участием пленных самцов и раньше. Большинство из них лишь патетически повторяли фразы, написанные тосевитами. Получалась слабая неубедительная пропаганда. А этот самец выступал так, будто он сам подготовил свой материал, и радовался каждому оскорблению, которое он адресовал командующему флотом. Уссмак пожалел, что пропустил начало передачи, он мог бы узнать имя и ранг выступавшего. Тот продолжал говорить:

— Повсюду на Тосев-3 самцы все чаще проникаются мыслью, что продолжение этого бесполезного кровавого конфликта — страшная ошибка. Многие бросили оружие и сдались тосевитам той империи или не-империи, которую они пытались отвоевать. Большинство тосевитских империй и не-империй хорошо относятся к пленникам. Я, Страха, командир корабля «Двести Шестой Император Йоуэр», могу лично подтвердить это. Взбалмошный дурак Атвар собирался уничтожить меня за то, что я осмелился противостоять его бессмысленной политике, но я сбежал в Соединенные Штаты и ни на мгновение не пожалел об этом.

Страха! Уссмак повернул оба глаза к радиоприемнику. Страха был третьим по рангу самцом во флоте вторжения. Уссмак знал, что он перебежал к Большим Уродам, но не знал точно, по какой причине, — поймать предыдущие передачи командира ему не удавалось. Он вцепился когтями в лист бумаги, раздирая ее на полосы. Страха говорил правду и вместо награды за это, как следовало бы, — пострадал.

Тем временем беглый командир продолжил:

— Сдача тосевитам — не единственный ваш выбор. Я слышал сообщение о бравых самцах из Сибири, которые, устав от бесконечных приказов и не желая выполнять невозможное, восстали — ради свободы — против своих, введенных в заблуждение, командиров. Теперь они управляют своей базой независимо от дурацких планов, которые составляются самцами, комфортно устроившимися высоко над Тосев-3 и считающими себя мудрыми. Вы, кто слышит мой голос, игнорируйте приказы, бессмыслицу которых вы можете видеть даже одним глазом, причем закрытым перепонкой. Убеждайте ваших офицеров. Если это не поможет, подражайте смельчакам из Сибири и добывайте себе свободу. Я, Страха, закончил.

Голос командира сменили помехи. Уссмак почувствовал себя даже более сильным и живым, чем после имбиря. Он понимал, что наслаждения, которое он испытывал от интоксикации, в действительности не существует. А вот то, что сказал Страха, было реальным, каждое слово. С самцами на этой планете обходились подло, ими жертвовали без должной цели — и без всякой цели вообще, как мог бы подтвердить Уссмак.

Страха сказал также кое-что крайне важное. Когда он разговаривал с самцами, находящимися на орбите, то он угрожал, что сдаст базу местным Большим Уродам, если Раса не примет его требований или атакует мятежников. Он колебался, не решаясь предпринять нечто большее, чем угрозы, поскольку не знал, как Советы будут относиться к самцам, которых захватят. Но Страха развеял его сомнения. Уссмак не очень разбирался в тосевитской географии, но знал, что Соединенные Штаты и СССР — это две из самых больших и сильных не-империй на Тосев-3.

Если Соединенные Штаты хорошо обращаются с захваченными самцами, несомненно, что и СССР должен делать то же самое. Уссмак удовлетворенно присвистнул.

— Теперь у нас есть новое оружие против вас, — проговорил он и повернул оба глаза в сторону звездных кораблей, все еще находящихся на орбите вокруг Тосев-3.

Рот его раскрылся. Немного же знают эти самцы на орбите о Больших Уродах.

* * *

Сэм Игер посмотрел на ракетный двигатель, с огромным трудом собранный из частей, которые были изготовлены на заводах в маленьких городках по всему Арканзасу и южной части штата Миссури. Двигатель выглядел «грубо» — это самое вежливое выражение, которое могло прийти в голову. Сэм вздохнул.

— Однажды увидев, что способны сделать ящеры, вы понимаете: все, что делают люди, — просто мелочь в сравнении с этим. Не обижайтесь, сэр, — поспешно добавил он.

— Вовсе нет, — ответил Роберт Годдард. — Признавая факт, я соглашаюсь с вами. Мы делаем все, что можем.

Его серое усталое лицо говорило, что он делает даже больше — он работал, не щадя себя. Игер беспокоился о нем.

Он обошел вокруг двигателя. Рядом с деталями двигателя челнока ящеров, на котором Страха спустился, чтобы сдаться в плен, он покажется детской игрушкой. Сэм снял форменную фуражку, провел рукой по светлым волосам.

— Вы думаете, это полетит, сэр?

— Единственный способ проверить — запустить и посмотреть, что получится, — сказал Годдард. — Если нам повезет, мы сможем провести испытания на земле до того, как обернем его листовым металлом и прикрепим сверху взрывчатку. Проблема в том, что испытания ракетного двигателя — совсем не то, что вы могли бы назвать не бросающимся в глаза, и вскоре ящеры не заставят себя ждать.

— Это уменьшенная копия двигателя челнока ящеров, — сказал Игер. — Весстил думает, что эго дает неплохую гарантию успеха.

— Весстил знает о летающих ракетах больше, чем кто-либо из людей, — сказал Годдард с усталой улыбкой. — Достаточно было видеть, как он летел со Страхой с его звездного корабля, когда тот дезертировал. Но Весстил не особенно разбирается в инженерном деле, по крайней мере типа «отрежь и попробуй». Все меняется, когда вы изменяете масштаб в большую или меньшую сторону, и вам приходится испытывать новую модель, чтобы увидеть, какая чертовщина у вас получилась. — Он лукаво хмыкнул. — А у нас ведь ни в коем случае не простое уменьшение масштаба, сержант: мы должны были приспособить конструкцию к тому, что нам нужно и что мы умеем.

— Совершенно верно, сэр. — Сэм почувствовал, его уши покраснели от возбуждения. У него была очень тонкая кожа, и он боялся, что Годдард заметит румянец. — Черт меня побери, если я хотя бы подумаю, чтобы спорить с вами.

Годдард имел больше опыта в обращении с ракетами, чем кто-либо, кто не был ящером или немцем, причем к немцам он уже приближался. Игер продолжил:

— Если бы я не читал до войны дешевые журнальчики, я бы теперь не работал с вами.

— Вы извлекли пользу из того, что читали, — отвечал Годдард. — Если бы вы этого не сделали, вы для меня были бы бесполезны.

— Если бы вы провели столько времени, гоняя мяч, как я, сэр, вы бы знали: когда ты видишь хоть малейший шанс, ты хватаешь его обеими руками, потому что его можно и упустить.

Игер снова поскреб шевелюру. Он провел всю свою взрослую жизнь — до прихода ящеров, — гоняя мяч в какой-то низшей лиге. Сломанная десять лет назад лодыжка подкосила его шансы перейти в высшую лигу, хотя он и продолжал играть. Бесконечные переезды в автобусах и поездах от одного небольшого или среднего города до другого… Он коротал время с «Эстаундинг» и другими журналами научной фантастики, которые покупал в киосках. Товарищи по команде смеялись над ним из-за того, что он читал об инопланетных чудовищах с глазами насекомых. А теперь…

Теперь Роберт Годдард сказал:

— Я рад, что он выпал вам, сержант. Думаю, с другим переводчиком я не получил бы от Весстила столько информации. Дело не только в том, что вы знаете его язык, вы еще по-настоящему чувствуете, что он старается изложить.

— Благодарю, — сказал Сэм, вырастая в собственных глазах. — Как только я получил шанс работать с ящерами, помимо стрельбы по ним, я понял, что это именно то, чего я и хотел. Они — очаровательны, вы ведь понимаете, что я имею в виду.

Годдард покачал головой.

— То, что они знают, опыт, которым они обладают, — вот это очаровательно. Но они сами… — Он смущенно рассмеялся. — Хорошо, что Весстила нет здесь. Он был бы оскорблен, если бы узнал, что у меня от его вида просто мороз по коже.

— Наверное, нет, сэр, — ответил Игер. — У ящеров-то по большей части таких проблем нет. — Он сделал паузу. — Гм-м, если подумать, его может оскорбить другое — как если бы куклуксклановец обнаружил, что некоторые негры свысока смотрят на белых.

— То есть мы не имеем права думать, что ящеры — пресмыкающиеся, вы это имеете в виду?

— Верно. — Сэм кивнул. — Но змеи и тому подобное никогда не беспокоили меня, даже когда я был ребенком. Что до ящеров, то каждый раз, когда я встречаюсь с кем-то из них, я получаю возможность узнать что-то новое: новое не просто для меня, я имею в виду, но нечто такое, чего ни один человек не знал раньше. Это нечто особенное. В определенном смысле это удивительнее, чем Джонатан. — Теперь он рассмеялся таким же нервным смехом, как только что Годдард. — Только не говорите Барбаре, что я такое сказал.

— Даю слово, — торжественно сказал ученый. — Но я понимаю, что вы имеете в виду. Ваш сын — открытие для вас, но он не первый ребенок, который когда-либо существовал. Открыть что-нибудь по-настоящему впервые — это такое же притягивающее волнующее ощущение, как… как имбирь, скажем!

— Поскольку ящеры нас сейчас не слышат — я соглашусь с вами, сэр, — ответил Игер. — Они и впрямь без ума от этой ерунды, так ведь? — Поколебавшись, он заговорил снова. — Сэр, я чрезвычайно рад, что вы решили перенести работы обратно в Хот-Спрингс. Это позволило мне находиться с семьей, помогать Барбаре в том и этом Я имею в виду, что мы женаты еще меньше года, и тем не менее…

— Я рад, что все так хорошо сложилось для вас, сержант, — сказал Годдард, — но не по этой причине я перебрался сюда из Коуча…

— О, я знаю, что это не так, сэр, — поспешно сказал Сэм.

Как будто не слыша, Годдард продолжил:

— Хот-Спрингс — это довольно большой город, но со слабо развитым машиностроением. Мы находимся недалеко от Литтл-Рока, где оно развито лучше. Все ящеры содержатся в главном госпитале армии и флота, откуда мы можем забирать их для консультаций. Это оказалось гораздо удобнее, чем перевозить ящеров поодиночке в южную часть Миссури.

— Как я сказал, это очень полезно мне, — сказал Игер. — И мы привезли огромную, кучу деталей от челнока ящеров, так что мы сможем изучить их лучше.

— Меня это беспокоило, — сказал Годдард. — Ящеры точно знали место, где приземлились Весстил со Страхой. Нам повезло, что мы спрятали и разобрали челнок так быстро, потому что они изо всех сил старались уничтожить его. Они вполне могли высадить десант, чтобы убедиться в своем успехе. И только дьявол смог бы их остановить.

— Они больше не суются куда попало, как они делали, когда только приземлились, — сказал Сэм. — Я полагаю, это из-за того, что мы несколько раз давали им отпор, когда они чересчур наглели.

— И это верно — или, боюсь, на данный момент мы проиграли войну. — Годдард поднялся и потянулся. Судя по гримасе, он скорее испытывал при этом страдание, чем удовольствие. — А другой причиной переезда в Хот-Спрингс являются источники. Я сейчас пойду к себе в комнату, чтобы погрузиться в горячую ванну. Я так привык обходиться без комфорта, что почти забыл, как это чудесно.

— Да, сэр, — с энтузиазмом согласился Игер.

Комната на четвертом этаже в главном госпитале армии и флота, которую он делил с Барбарой — а теперь и с Джонатаном, — не имела ванны: помыться можно было только внизу, в конце холла. Сэма это не беспокоило. Годдард был весьма важной персоной, а сам он — просто служащим по призыву, приносившим пользу по мере сил. С другой стороны, водоснабжение и канализация на ферме в Небраске, где он вырос, состояли из колодца и халабуды с двумя дырками позади дома. И никакой проточной холодной, а тем более горячей воды.

В его комнате было гораздо приятнее зимой, чем в летнее время, когда не требовалось погружаться в местные источники, чтобы стать горячим и мокрым. Направляясь по коридору к комнате № 429, он услышал, как шумит Джонатан. Он вздохнул и ускорил шаг. Барбара совсем не знает покоя. И ящеры-военнопленные, которые живут на этом этаже, тоже.

Он открыл дверь. Во взгляде Барбары мелькнуло облегчение, когда она узнала входящего. Она протянула ему ребенка.

— Подержи его, пожалуйста, — сказала она. — Что бы я ни делала, он никак не хочет успокоиться.

— Хорошо, дорогая, — сказал он. — Посмотрим, не мучает ли его отрыжка.

Он взвалил Джонатана животиком на плечо и стал поколачивать его по спинке. Он стучал, словно по барабану. Барбара, которая делала это более нежно, нахмурилась, но отец добился успеха. Раз — и Джонатан басовито срыгнул порядочное количество полупереваренного молока. Затем он заморгал и стал выглядеть более счастливым.

— Молодцы! — воскликнула Барбара. Она вытерла мундир Сэма пеленкой. — Вот так. Я стерла почти все, но, боюсь, от тебя некоторое время будет пахнуть кислым молоком.

— Это еще не конец света, — сказал Игер. — Можешь плюнуть и растереть.

Запах кислого молока больше не беспокоил его. В комнате почти всегда воняло грязными пеленками, даже когда они были убраны. Запах напоминал ему коровник на родительской ферме, но Барбаре он об этом никогда не говорил. Он держал маленького сына на вытянутых руках.

— Ну вот, мальчик. Спрятал все там, где мамочка не смогла найти, так ведь?

Барбара потянулась к ребенку.

— Теперь я могу его взять, если хочешь.

— Ладно уж, — сказал Сэм. — Я не буду его держать все время, но, похоже, тебе требуется передышка.

— Хорошо, что ты так считаешь.

Барбара опустилась на единственный в комнате стул. Она уже не была той дерзкой девчонкой, какой Сэм знал ее: сейчас она выглядела изнуренной, как и вообще в последнее время. Если вы не выматываетесь, имея ребенка, то с вами что-то неладно — или же у вас есть слуги, которые выматываются вместо вас. Под зелеными глазами Барбары залегли круги; ее светлые волосы — чуть темнее, чем у Сэма, — свисали скучными прядями, как будто они тоже устали. Она тяжело вздохнула.

— Чего бы я ни отдала за сигарету… а уж за чашку кофе…

— О, боже, кофе, — с тоской сказал Игер. — Даже чашка худшего кофе, который я когда-либо пил, из самой сальной посудины в самом вшивом маленьком городке, в котором я только был — а я прошел через такое их множество… господи, как бы это было сейчас хорошо.

— Если бы у нас был кофе по распределению, мы обязаны были бы поделиться им с солдатами на фронте и с родителями, у которых есть дети младше одного года. Вряд ли кто-нибудь нуждается в нем сильнее, — сказала Барбара.

Как ни была она измотана, она по-прежнему говорила четко и ясно, чем всегда восхищался Сэм: до войны она окончила университет Беркли по специальности средневековая английская литература. Тот английский, который Сэм слышал на танцплощадках, нельзя было даже сравнивать с ее речью.

Джонатан стал извиваться, крутиться и наконец заплакал. Он начал издавать различные звуки, демонстрирующие усиленную работу мысли. Сэм опознал некоторые из них.

— Он голоден, дорогая.

— По расписанию еще не время его кормить, — ответила Барбара. — Но, знаешь? Если спросить меня, то расписание надо выкинуть к черту. Я не могу выдержать, слушая, как он кричит до момента, пока часы не скажут, что пришло время кормления. Если он достаточно счастлив, когда сосет, чтобы побыть некоторое время спокойным, меня это вполне устраивает. — Она высвободила правую руку из рукава темно-синего шерстяного платья и стянула его вниз, чтобы высвободить грудь. — Вот, давай его мне.

Игер передал ребенка: маленький ротик впился в ее сосок. Джонатан сосал жадно. Игер слышал, как он глотает молоко. В эти дни использовать бутылочки нельзя — нет специальных смесей, нет простых способов содержать вещи в чистоте, как это требуется. Но даже кормление грудью — не слишком сложная вещь, если к нему привыкнуть.

— Я думаю, он будет спать, — сказала Барбара.

Даже голос диктора на радио, рассказывавшего о победном налете бомбардировщиков Джимми Дулитла на Токио, не звучал так возбужденно. Она продолжила:

— Кажется, он захочет пососать и другую грудь. Помоги мне стянуть рукав, Сэм. Я не могу сама, пока держу его.

— Конечно.

Он поспешил к ней, спустил рукав и помог ей вытянуть руку. Дальше она справилась сама. Платье спустилось до талии. Через пару минут она переложила Джонатана к левой груди.

— Хорошо бы, чтобы он заснул поскорее, — сказала Барбара. — Я замерзла.

— Судя по его виду, он уже собирается, — ответил Сэм.

Он накинул сложенное пополам полотенце на левое плечо жены, не столько для того, чтобы согреть ее, а чтобы она не запачкалась, когда ребенок срыгнет.

Она подняла бровь.

— «Судя по его виду, он уже собирается», — словно эхо, повторила она.

Он понимал, на что она намекает. Он не мог бы построить такую фразу, когда они встретились впервые; для этого пришлось бы сначала как следует выучиться в школе, а уж потом перейти на игру в мяч.

— Все дело в компании, которая меня окружает, — ответил он с улыбкой, затем заговорил более серьезно. — Мне вообще нравится учиться у окружающих — и у ящеров тоже, если получается. Разве надо удивляться, что я научился чему-то у тебя?

— О, в своем роде это удивительно, — сказала Барбара. — Многим людям, похоже, ненавистна сама мысль — учиться чему-нибудь новому. Я рада, что ты не такой, иначе жизнь была бы тоскливой. — Она посмотрела на Джонатана. — Да, он уснул. Хорошо.

Вскоре ее сосок выскользнул из ротика ребенка. Она подержала его еще немного, затем осторожно подняла на плечо и похлопала по спинке. Он отрыгнул, не просыпаясь и не сплевывая. Она вновь опустила его на руку и подождала несколько минут, затем поднялась и переложила его в деревянную колыбельку, которая занимала большую часть их крохотной комнаты. Джонатан вздохнул. Она постояла возле него, опасаясь, что малыш проснется. А затем его дыхание стало ровным. Она выпрямилась и потянулась за платьем.

Прежде чем она успела его надеть, Сэм оказался у нее за спиной и сжал груди руками. Она повернула голову и улыбнулась ему через плечо, но это не была приглашающая улыбка, хотя пару недель назад они снова начали заниматься любовью.

— Ты не считаешь, что мне лучше просто немножко полежать? — спросила она. — Сама я именно так и считаю. Это не означает, что я не люблю тебя, Сэм, просто я так устала, что света белого не вижу.

— Конечно, я понимаю, — сказал он и отпустил ее.

Теплое мягкое ощущение ее тела осталось запечатленным на его ладонях. Он лягнул пол, покрытый линолеумом.

Барбара быстро натянула платье, затем обернулась и положила руки ему на плечи.

— Спасибо, — сказала она. — Я знаю, что тебе это нелегко.

— Надо просто привыкнуть, только и всего, — сказал он. — Женитьба в разгар войны не очень располагает к комфорту, и потом ты сразу забеременела… — Лучшее, о чем они могли вспомнить, случилось в их брачную ночь. Он хмыкнул. — Конечно, если бы не война, мы никогда не встретились бы. Что там они говорят об облаках и серебряной подкладке?

Барбара обняла его.

— Я очень счастлива с тобой, с нашим ребенком и со всем остальным. — Зевнув, она поправилась: — Почти со всем остальным. Мне только хотелось бы немножко больше спать.

— Я тоже счастлив во всем, — сказал он, сомкнув руки у нее на спине.

Как он сказал, если бы не война, они бы не встретились. А если бы и встретились, она бы даже не взглянула на него: она была замужем за физиком-атомщиком в Чикаго. Но Йене Ларссен находился далеко, выполняя задание для Металлургической лаборатории, — так далеко и так долго, что они оба решили, что он мертв, и стали вначале друзьями, потом любовниками и наконец — мужем и женой. А когда Барбара уже была беременна, они узнали, что Йене жив.

Сэм прижал к себе Барбару еще раз, затем отпустил ее и подошел к колыбели, чтобы взглянуть на спящего сына. Он протянул руку и взъерошил почти снежно-белые тонкие волосы Джонатана.

— Как приятно, — сказала Барбара.

— Хорошенький парнишка, — ответил Игер.

«А вот если бы ты не выносила его, то — десять долларов против деревянного пятицентовика — ты бросила бы меня и вернулась к Ларссену». Он улыбнулся ребенку. «Малыш, я тебе очень обязан. Когда-нибудь я постараюсь тебе отплатить».

Барбара поцеловала его в губы — коротко, дружески — и отправилась в постель.

— Я хочу немного передохнуть, — сказала она.

— Хорошо. — Сэм отправился к двери. — Поищу какого-нибудь ящера, и мы немного поболтаем. Надо делать добро сейчас, а может быть, даже после войны, если когда-нибудь это «после войны» настанет. Что бы ни случилось, люди и ящеры отныне должны сотрудничать друг с другом. Чем больше я узнаю, тем лучше я становлюсь.

— Я думаю, ты будешь великолепен в любой ситуации, — ответила Барбара, укладываясь в постель. — Почему бы тебе не вернуться примерно через час? Если Джонатан будет по-прежнему спать… кто знает, что из этого может получиться?

— Посмотрим. — Игер отворил дверь, затем взглянул на сына. — Спи крепко, малыш.

* * *

Человек с наушниками на голове посмотрел на Вячеслава Молотова.

— Товарищ народный комиссар, к нам поступают все новые сообщения о том, что ящеры на базе к востоку от Томска собираются сдаться нам. — Поскольку Молотов не ответил, радист набрался смелости и добавил: — Вы помните, товарищ, это те, что восстали против своего начальника.

— Я уверяю вас, товарищ, что полностью владею ситуацией и не нуждаюсь в напоминании, — холодно сказал Молотов — холоднее, чем московская зима и даже чем сибирская.

Радист сглотнул и наклонил голову в знак извинения. После первой ошибки в обращении к Молотову еще может повезти, а вот после второй уже точно не поздоровится.

Комиссар иностранных дел продолжил:

— На этот раз они выдвигают конкретные условия?

— Да, товарищ народный комиссар. — Радист посмотрел в свои записи. Его карандаш был длиной в палец — в нынешние времена не хватало всего. — Они хотят гарантий не только безопасности, но и хорошего обращения после того, как перейдут на нашу сторону.

— Это мы можем им обещать, — сразу же ответил Молотов. — Я бы подумал, что даже местный военачальник должен был увидеть разумность такого требования.

У местного военачальника должно также хватить разума на то, чтобы игнорировать любые гарантии в тот момент, когда они станут лишними.

С другой стороны, вполне вероятно, что местный военачальник старался не проявлять чрезмерной инициативы, а просто передал все вопросы в Москву, коммунистической партии большевиков. Командиры, которые игнорируют контроль партии, ненадежны.

Радист передавал в эфир кажущиеся бессмысленными наборы букв Молотов искренне надеялся, что для ящеров они и оставались бессмысленными.

— Чего еще хотят эти мятежники? — спросил он.

— Обязательства, что ни при каких обстоятельствах мы не вернем их остальным ящерам, даже если будет достигнуто соглашение об окончании враждебных отношений между миролюбивыми рабочими и крестьянами Советского Союза и чуждыми империалистическими агрессорами, из лагеря которых они стараются сбежать.

— Ладно, мы согласны и с этим, — ответил Молотов. Это обещание тоже при необходимости можно нарушить, хотя Молотов не считал, что возникнет такая необходимость. К тому времени, когда может наступить мир между СССР и ящерами, о мятежниках уже давно забудут. — Что еще?

— Они требуют нашего обещания снабжать их неограниченным количеством имбиря, товарищ народный комиссар, — ответил радист, снова сверившись со своими записями.

Бледное, невыразительное лицо Молотова, как всегда, не отражало ничего из того, что было у него на уме. Ящеры по-своему были такими же дегенератами, как капиталисты и фашисты, которым славные крестьяне и рабочие СССР показывали невиданные образцы человеческого достоинства. Несмотря на большие технические достижения, в социальном смысле ящеры были куда более примитивны, чем капиталистическое общество. Они были бастионом древней экономической системы: они были хозяевами и старались использовать людей как рабов — так декларировали диалектики. Впрочем, высшие классы Древнего Рима тоже были дегенератами.

Что ж, в результате их дегенерации можно эксплуатировать эксплуататоров.

— Мы, конечно, примем это условие, — сказал Молотов, — если им так хочется травить себя, мы с радостью предоставим им средства для этого. — Он подождал, пока еще несколько кодовых групп уйдут в эфир, затем снова спросил: — Что еще?

— Они настаивают на том, чтобы самим отвести танки от базы, на сохранении у них личного оружия и на том, чтобы их держали вместе одной группой, — ответил радист.

— Они преуспели в изобретении новых требований, — сказал Молотов. — Над этим надо мне подумать.

Через пару минут он принял решение:

— Они могут отвести свои машины от базы, но не приближаться ни к одной из наших. Местный военачальник должен указать им, что доверие между двумя сторонами установилось еще не в полной мере. Он должен сказать им, что они будут разделены на несколько небольших групп для большей эффективности допросов. Он может добавить, что, если они согласятся на разделение, мы позволим им сохранить оружие, в противном случае — нет.

— Позвольте мне убедиться, что я все правильно понял, товарищ, прежде чем передавать, — сказал радист и повторил сказанное Молотовым.

Когда комиссар иностранных дел кивнул, радист отстучал соответствующие кодовые группы.

— Что-нибудь еще? — спросил Молотов.

Радист покачал головой. Молотов поднялся и покинул комнату, расположенную где-то глубоко под Кремлем. Часовой снаружи отсалютовал. Молотов игнорировал его приветствие так же, как не побеспокоился попрощаться с радистом. Излишества были чужды его натуре.

Именно поэтому он не ликовал, поднимаясь наверх. По выражению его лица никто не мог бы определить, согласились ли мятежные ящеры сдаться, или, наоборот, он сейчас выступит за немедленную их ликвидацию. Но внутри…

«Дураки, — думал он, — какие дураки!»

Не важно, что они стали умнее, чем прежде: эти ящеры все еще слишком наивны по сравнению даже с американцами. Он убедился в этом раньше, даже имея дело с их высокопоставленными начальниками. Они не имели представления о политических играх, которые среди дипломатов-людей воспринимались как нечто обыкновенное. Их представления о способе управления ясно показывали, что они не нуждаются в подобных талантах. Они рассчитывали, что завоевание Земли пройдет быстро и легко. Теперь, когда такого не произошло, они оказались в ситуации, с которой не смогли справиться.

Молотов шел по залам Кремля. Солдаты вытягивались по стойке смирно, штатские чиновники замолкали и уважительно кивали. Он не отвечал им. Он их едва замечал. Но если бы его проигнорировали, он сделал бы резкий выговор.

Подручный дьявола или какой-то другой зловредный негодяй навалил на его стол груду бумаги за то время, пока он занимался переговорами с мятежными ящерами. У него были большие надежды на эти переговоры. У Советского Союза уже было довольно много военнопленных ящеров, и некоторым полезным вещам он от них уже научился. Когда ящеры сдавались, они, казалось, начинали относиться к людям с доверием и пиететом — словно к прежним начальникам.

А заполучить в свое распоряжение целую базу, полную оборудования, которое произвели агрессоры со звезд! Если только советская разведка не ошиблась, это был бы успех, до которого далеко и немцам, и американцам. У англичан было много оборудования от ящеров, но империалистические твари очень постарались разрушить все возможные трофеи после того, как провалилось их наступление на Англию.

Первое письмо в куче было от комитета социальной активности колхоза № 118 — так, по крайней мере, гласил обратный адрес. Именно там, неподалеку от Москвы Игорь Курчатов и его группа ядерных физиков работали над изготовлением бомбы из взрывчатого металла. Они сделали одну из металла, украденного у ящеров. Химическое выделение металла своими силами оказалось весьма трудоемким, как они и предупреждали Молотова, — гораздо более трудоемким, чем ему хотелось верить.

И вот теперь Курчатов писал: «Последний эксперимент, товарищ народный комиссар, был менее успешным, чем мы могли надеяться».

Молотову не требовались годы постоянного чтения между строк, чтобы понять, что эксперимент провалился.

«Некоторые технические аспекты ситуации по-прежнему создают нам трудности. Помощь извне могла бы быть полезной», — продолжал Курчатов.

Молотов тихо хмыкнул. Когда Курчатов просит совета извне, он не имеет в виду помощь от других советских физиков. Все известные ядерные физики СССР уже работали имеете с ним. Молотов положил голову на плаху, напомнив об этом Сталину: он содрогнулся, вспомнив, на какой риск он пошел ради блага родины. Что требовалось Курчатову, так это иностранный опыт.

«Унизительно», — подумал Молотов. Советский Союз не должен быть таким отсталым. Он никогда не попросит помощи у немцев. Если бы даже они предоставили ее, он не мог бы полагаться на их информацию. Сталину было очень приятно, когда ящеры в Польше отделили СССР от гитлеровских безумцев, и в этом Молотов был полностью согласен со своим вождем. От американцев? Молотов пожевал ус. Что ж, возможно. Они делали собственные бомбы из взрывающегося металла, точно так же, как нацисты. И если бы он мог привлечь их чем-то из трофеев, которые находятся на базе ящеров вблизи Томска…

Он вытащил карандаш и обрывок бумаги и принялся писать письмо.

* * *

— Господь Иисус, ты такое видел? — воскликнул Остолоп Дэниелс; он вел свое подразделение через руины того, что было когда-то северной окраиной Чикаго. — И это все — от одной только бомбы!

— Верится с трудом, лейтенант, — сказал сержант Герман Малдун.

Ребята из подразделения не произнесли ни звука. Они только, разинув рты, широко открытыми глазами смотрели на доставшуюся им полосу развалин в несколько миль длиной.

— Я хожу по зеленой земле Бога уже шестьдесят лет, — заговорил Остолоп; его протяжный миссисипский говор медленно и тягуче, как патока, стекал в эту жалкую северную зиму. — Я много чего повидал. Я воевал в двух войнах и объехал все Соединенные Штаты. Но я никогда не видел ничего подобного.

— Вы совершенно правы, — сказал Малдун.

Он был примерно того же возраста, что и Дэниелс, и тоже побывал повсюду. Их подчиненные не имели особого житейского опыта и уж точно не видели ничего подобного. До прихода ящеров никто ничего подобного не видел.

До появления ящеров Дэниелс был менеджером команды «Декатур Коммодорз». Один из игроков любил читать научно-фантастические рассказы о ракетных кораблях и существах с других планет. Интересно, жив ли еще Сэм Игер? Остолопу вдруг представилась картинка из такого рассказа: северная окраина Чикаго напоминала сейчас лунные горы.

Когда он громко сказал об этом, Герман Малдун кивнул. Он был высоким и широкоплечим, с вытянутой грубой ирландской физиономией и с седеющей щетиной на подбородке.

— Так говорили о Франции, еще в девятнадцатом и восемнадцатом годах, и, я думаю, это довольно достоверно. Подходит?

— Да, — сказал Дэниелс. Он тоже был во Франции. — Во Франции было больше воронок от снарядов, так что некуда было приткнуться, черт бы побрал. Между нами, лягушатниками, англичашками и ботами по десять раз на дню взрывались все артиллерийские снаряды мира. А здесь был всего один.

Легко было определить, куда попала бомба: все разрушенные строения отклонились в сторону от нее. Если пронести линию, руководствуясь повалившимися стенами домов и вырванными с корнем деревьями, затем пройти на восток примерно милю и проделать то же самое еще раз, место, где проведенные линии встретятся, и будет эпицентром.

Хотя были и другие способы определить, куда она упала. Распознаваемые обломки встречались на земле все реже. Все больше и больше попадалось комьев слегка поблескивающей грязи, которая спеклась от жара бомбы в подобие стекла.

Эти комья и скользкими были, как стекло, в особенности под снегом. Один из людей Остолопа поскользнулся и грохнулся на задницу.

— Ой-й! — воскликнул он. — Вот дерьмо!

Когда товарищи засмеялись над ним, он попытался встать и тут же снова упал.

— Если хотите играть в эти детские игры, Куровски, то наденьте клоунский костюм вместо формы, — сказал Остолоп.

— Извините, лейтенант, — сказал Куровски; голос его звучал обиженно, и дело было явно не в ушибе. — Уверяю нас, это не нарочно.

— Да, знаю, но вы решили повторить.

Остолоп внезапно потерял интерес к Куровски. Он узнал огромную кучу кирпичей и железа с левой стороны. Она стала неплохой преградой для взрывной волны и защитила собой некоторые жилые дома, так что они остались почти неповрежденными. Но не зрелище уцелевших посреди руин зданий заставило волосы на его затылке подняться дыбом.

— Неужели это Ригли-Филд? — прошептал он. — Что тут было — и на что оно теперь похоже!

Он никогда не играл на Ригли-Филд — его команде «Кубз» нечего было делать на площадках прежнего Вест-Сайда в те времена, когда он поступил кетчером в команду «Кардиналов», еще перед Первой мировой войной. Но руины спортивного парка — словно внезапный удар в зубы — сделали очевидной реальность обрушившейся на него войны. Иногда такое происходит со свидетелями грандиозных событий, иногда — из-за какой-нибудь ерунды: он вспомнил пехотинца, который сломался и зарыдал, как дитя, при виде куклы с оторванной головой, принадлежавшей неизвестному французскому ребенку.

Глаза Малдуна скользнули по развалинам Ригли.

— Должно пройти немало времени, прежде чем «Кубз» завоюет очередное знамя, — произнес он в качестве эпитафии и парку, и городу.

К югу от Ригли-Филд Дэниелсу встретился крупный мужчина с сержантскими нашивками. Он небрежно отсалютовал, лицо почему-то выглядело смущенным.

— Идемте, лейтенант, — сказал он. — Я провожу ваше подразделение на передовую.

— Хорошо, вперед, — ответил Остолоп.

Большинство его подчиненных были желторотыми сосунками. Многие из-за этого гибли. Но подчас не помогал никакой опыт. У Остолопа и самого был внушительный шрам — к счастью, сквозная рана не задела кости. А пролети пуля ящеров на два или три фута выше — могла попасть и в ухо.

Сержант повел их от эпицентра взрыва через северную окраину к реке Чикаго. Большие здания стояли пустые и разбитые, такие же безразличные к происходящему, как некогда — куча костей динозавров. При условии, конечно, что в них не прятались снайперы ящеров.

— Нам бы надо отогнать их подальше, — сказал сержант, с отвращением сплюнув. — А какого черта собираетесь делать вы?

— Ящеров и в самом деле трудно отогнать, — мрачно согласился Дэниелс.

Он осмотрелся. Большая бомба не затронула эту часть Чикаго, но здесь оставили свои следы несчетное количество мелких бомб и артиллерийских снарядов, а также огонь и пули. Руины служили идеальной защитой для любого, кто выбрал бы их в качестве укрепления или засады.

— Это самая вшивая часть города, чтобы сражаться с этими гадами.

— Здесь действительно вшивая часть города, сэр, — сказал сержант. — Здесь жили даго[1], пока ящеры их не выгнали. Хоть что-то полезное они сделали.

— Придержи язык насчет даго, — сказал ему Дэниелс.

В его подразделении таких было двое. Если бы сержант завелся с Джиордано и Пинелли, то вполне мог бы расстаться с жизнью.

Чужак бросил на Остолопа недоверчивый взгляд, явно удивившись отповеди. Такой мордастый краснорожий мужик с говором Джонни Реба никак не может быть даго, так чего ради он их защищает?

Но Остолоп был лейтенантом, и потому сержант молчат всю дорогу, пока не привел подразделение на место назначения.

— Вот это Оук, а это Кливленд, сэр. Это называется «Мертвый Угол» в память их отцов — итальянские парнишки имели привычку убивать здесь друг друга, еще во время сухого закона. Каким-то образом получалось, что никогда не было свидетелей. Забавно, не правда ли?

Он откозырял и удалился.

Подразделением, которое должны были сменить люди Дэниелса, командовал щуплый светловолосый парень по имени Расмуссен. Он показал на юг.

— Ящеры располагаются примерно в четырех сотнях ярдов отсюда, вон там. Последние дня два довольно тихо.

— Хорошо.

Дэниелс поднес к глазам бинокль и стал всматриваться в указанном направлении. Он заметил пару ящеров. Значит, и вправду затишье — иначе они не вышли бы наружу. Ящеры были ростом с десятилетнего мальчика, их коричнево-зеленую кожу украшали узоры, означавшие то же самое, что знаки различия и нашивки с указанием рода войск. Глаза на выступающих бугорках и способны поворачиваться. Туловище наклонено вперед; походка карикатурная — такой нет ни у одного существа на Земле.

— Уродливые маленькие гады, — сказал Расмуссен. — Мелочь поганая. Как существа такого размера создают столько неприятностей?

— Им удается, это факт, — ответил Остолоп. — Вот чего я не понимаю, так это почему они здесь — и как мы от них избавимся. Они пришли, чтобы остаться, вне сомнения.

— Полагаю, что надо перебить их всех, — сказал Расмуссен.

— Удачи вам! — сказал Остолоп. — Они, наоборот, склоняются к тому, чтобы проделать то же самое с нами. Это вполне реально. Если бы вы спросили меня — не то, что вы спросили, а другое, — я сказал бы, что надо Найти какой-то совсем другой путь. — Он почесал щетинистый подбородок. — Единственная неприятность в том, что у меня нет ясности, какой путь. Надеюсь, что у кого-то она есть. Если ее нет ни у кого, то надо искать и найти побыстрее, иначе нас ждут разнообразнейшие неприятности.

— Как вы и сказали, я вас об этом не спрашивал, — ответил Расмуссен.

Загрузка...