Венчание

Глава 12

Повезло Любаве, не погибла она на кольях. А как свет увидела, так и вовсе распрямилась, вылезти попробовала.

Мертвяков бояться?

Да страх и рядом с ней не пробежал бы сейчас, царицы бы испугался. Баба, когда полубезумная, она и черта напугает так, что тот в раю спрячется.

Грязная, растрепанная, с горящими диким огнем глазами…

— Ух ты! — высказался Михайла. — Говорил Федька, что мамаша его ведьма, но я не думал, что так-то… жуть какая!

Устя шаг сделала, рядом встала, за ней Борис. Смотрели молча.

Любава их тоже увидела — и ровно обезумела.

— ВЫ!!!

Такой визг с ее губ полился, такая грязь, что Устя едва уши не зажала. Противно слушать было. Да и надо ли?

— Боренька, может, оставить ее покамест здесь? Некогда нам…

— Оставить⁈ Не смей!!! Вытащите меня, немедленно!!!

— Ага, чтобы ты нас убить попробовала? — из Михайлы мальчишка-скоморох лез неудержимо. И то, сколько он по дорогам бродяжил. — Ищи других дураков! Чего ты сюда прибежала — в спальне не сиделось⁈

Любава глазами сверкнула.

— Вытащите меня.

— Кто привел врагов в мой дом? — жестко спросил Борис. — Ты хотела, чтобы меня убили, а Федька на трон сел? Отвечай, гадина!

Любава вспомнила, что сын… зубы оскалила.

— Ты!!!

— Не, это я его убил, не он, — Михайла решил, что двум смертям не бывать, а одной не миновать, ухмыльнулся Любаве. И разум если и не окончательно покинул ведьму, то… бешенство взяло вверх, захлестнуло разум, затопило — и сорвалась Любава окончательно.

— Ты⁈ Тварь неблагодарная, раньше тебя надо было убить, раньше!!!

Устя невольно кивнула, но стояла она чуть дальше от ямы, за плечом Михайлы, вот тот и не заметил жеста, а Любава увидела. И завизжала. — И тебя, тебя тоже!!! Как всех, как мужа, как Ольку, как…

Борис шаг вперед сделал.

— Мужа⁈

Михайла его за плечо схватил, откинуть от ямы, ежели что, напрягся весь, но Борис и не заметил даже.

— Ты моего отца убила, тварь⁈

Любава в ответ оскалилась. Видела она, что Борису больно, и ей больно было, и укусить она побольнее хотела.

— Да! Как надоел он мне! Мерзкий, вонючий…

— А еще, небось, догадался, что Федька — не его сын? — подкинула предположение Устя.

И Любава оскалилась вовсе уж нечеловечески.

— И это тоже! Родинку он углядел!!! РОДИНКУ!!!

— У Истермана такая же оказалась?

— Тебе откуда ведомо⁈ — удивление даже гнев на секунду пересилило. Устя головой качнула.

— Чего тут гадать, не могла ты от государя зачать, а вот от Истермана могла, у него родни хватает. Небось, приехал кто, а ты и попользовалась.

— Догадливая, — Любава все больше напоминала смерть, как ее иноземные художники рисуют, с оскалом голого черепа.

Борис тоже осунулся, побледнел.

— Отца моего ты не любила никогда, сына от Истермана родила, отца отравила, на меня покушалась…

— Добавь еще, Боря, порчу наводила, — подсказала Устя. — С ее руки легкой на тебе аркан появился, ее сестра и накинула. Так ведь?

— Кто тебе виноват? — оскалилась Любава. — Ты должен был до совершеннолетия мальчика моего править бездетным, а ты с этой гадиной закрутил, да как! Кто ж знал, что она и сама ведьма?

— Ведьма. И ваш аркан почуяла, но не стала шум поднимать. Выяснила только, кто его сделал, да и успокоилась. Порвать-то его и Марина могла, просто так Борис ей не мешал, и вы не мешали. Вы в свои игры играли, она силу копила, мужчин изводила, — Устя была уверена в своих словах. — Ей много силы надо было, чтобы дочь зачать, а для сына — вчетверо. Может, и были у нее на ваш счет планы, да не успела она.

— Ты раньше пришла.

— Федьку своего обвиняйте, я бы к нему кочергой не притронулась, ему моя сила надобна была, его тянуло…

— ГАДИНА!!!

Борис сделал шаг от ловушки.

— Я, государь Россы, мое право и моя воля. За измену мужу, за убийство мужа, за ворожбу черную, приговариваю тебя, Любава Никодимовна, к смерти через удушение. Приговор приведен будет в исполнение незамедлительно.

И рычаг повернул.

Повернулась плита, закрыла ловушку, и вой стих, ровно отрезало его.

Борис на пол опустился, Устя рядом с ним, руку его сжала.

— Боренька!

Михайла отвернулся со злостью. Он тут что — бревно бесчувственное⁈

Борис руку жены сжал ответно, тепло ее почуял, и легче стало. Самую чуточку, но легче.

— Устя… за что⁈

— Она просто дрянь, вот и все. Это как случайная беда, только случай, только игра судьбы, — Устя и не подумала голос повышать. — Просто — случай.

Борис выдохнул, на ноги поднялся. На плиту, под которой обречена медленно была Любава задыхаться, и не поглядел даже. Какое ему дело? Он приговор огласил и исполнил, и в своем праве был. Полностью.

— Уходим отсюда. Довольно.

Божедар потянулся, по сторонам огляделся.

Эххх!

Только-только разогреться успел, а враги-то уже и закончились! Где уж тут душеньку распотешить! Всего сотня рыцарей жизни свои отдали сегодня. Может, чуть поболее, около ста десяти человек…

А его ребята?

Божедар прищурился, тела оглядел… двадцать один. И раненые есть.

Среди рыцарей таких нету.

Эх, все одно много, считай, один к пяти. Надо бы один к тридцати… и то много! Иноземцев сколько не перебей, все мало, а вот свои…

Семьям он поможет, конечно, да все одно, ребят жалко. А ведь это еще не конец, еще корабли остались, и на них рыцари есть… туда тоже наведаться надобно. А только сначала с государем поговорить, зачистить все, узнать, что там, в порту…

Не бывает у богатырей жизни легкой, бывает насыщенная.

— Мы сейчас к палате Сердоликовой выйдем, не в самой, рядом с ней, — Борис коротко объяснял, что будет. — Ты, — кивок Михайле, про Федьку молчи. Не ты его убил, а кто — неведомо. Понял?

— Понял. А… дальше что со мной будет?

— Поедет боярин Ижорский в свои владения. Женится, да и поедет.

— Я⁈ За что⁈

— Считай, наказание твое. Что — не знал ты об их замыслах? Знал все, и виноват тоже, только ты передо мной вину свою искупил. Почти. За то и боярство дарую. А женю, чтобы на мою супругу заглядываться впредь не смел.

— Как будто, что-то от женитьбы поменяется.

— Вот и посмотрим. Опять же, у Ижорского дочь осталась, не присмотрена, не устроена. Ей муж хороший надобен, а тебе жена — договоритесь.

Михайлу аж передернуло. Но смолчал, понял, не ко времени спорить.

Вот выйдут они из потайного хода, и уйдет он, возьмет, да и уйдет! А чего ему тут?

Устинья рядом с ним не будет никогда, а на чужое счастье смотреть, зубами скрипеть? Таких сил нет у него, да и не будет никогда.

Уедет он, далеко уедет, может, в ту же Франконию, деньги есть у него, а франконцев не жалко.

Вот и выход, Борис в глазок посмотрел, потом повернул что-то, дверь открылась.

— Вроде, тихо все. Быстро, выходим.

И верно, тихо было в коридорчике малом, а неподалеку шум слышался, говорили что-то…

— Божедар, — опознала Устинья.

— И боярин Пущин. Что ж, надобно туда идти.

Борис развернулся, да в палату Сердоликовую и направился. За ним Устя, а за ними и Михайла… а куда ему еще сейчас? Из коридорчика с кладовками другого выхода и нет, ишь ты, сколько он тут ходил, а про потайной ход и не ведал.

Хитры государи… одно слово — соколиная кровь.

Варвара Раенская взглядом Рудольфуса проводила, хмыкнула ехидно, приказ царицын вспомнила.

Нашла дуру, по твоим поручениям бегать! Да ежели б не Платоша… любила Варвара мужа, как могла, как умела, оттого и терпела многое, и в делах ему была первой помощницей, и Любаве, но сейчас-то?

Мужа нет, дети в столице и не появляются, рассорились они с отцом намертво, давно уж дело было, и что остается? Власть?

А все, не будет никакой власти…

Вот это все, о чем Любава мечтает… слишком смутно все, неустойчиво, не надобно такое Варваре. А потому о себе позаботиться стоит.

Побежала боярыня в покои к Аксинье, да не просто так. Спала Аксинья, ровно убитая, схватила Варвара свечку горящую, руки женщины коснулась.

Живой огонь завсегда колдовство разрушает, вот и тут — дернулась Аксинья, застонала, в себя пришла. Варвара ее за руку схватила.

— Ксюшенька, бежать надо!!! Проснись, радость моя!

Оглушить бы ее, да вытащить, да ведь тащить ее по ходам потайным придется, по улицам… а она ж тяжелая! А у Варвары возраст… пусть Аксинья сама ножками походит, пока может.

Сидит, вот, глазами лупает, ровно сова в дупле.

— Аксинья, вороги в палатах! БУНТ!!!

Тут уж и до Аксиньи дошло, схватилась она за горло.

— А… как…

— Спасать тебя надобно, радость наша, государыня мне поручила, плащ вот, накинь, да побежали скорее. Выведу я тебя потайным ходом, побудешь в нашем с Платошей доме, покамест…

Варвара тараторила и суетилась, ровно паук паутиной липкой опутывая бестолковую коровушку, чтобы не задавала та лишних вопросов, не доставляла проблем… вот, и плащ, и ход потайной, Аксинья за Варварой бежит, что есть сил… пусть бежит!

Когда занят так человек, ему думать некогда!

И из потайного хода, и по переулкам, по закоулкам, да поскорее, чтобы дыхание занялось у дуры… и в один из домов неприметных.

— Вот, на месте мы, Ксюшенька. Сейчас, присядь покамест, я тебе сбитня подам, а может, винца лучше?

Измотанная беготней, испуганная и растерянная, Аксинья только кивнула. Варвара ей и налила сразу вина из кувшина.

Трех глотков хватило, ткнулась дурища мордой своей в стол. Варвара жилку на шее потрогала — ничего так, бьется.

— Ты с зельем сонным не переборщила ли? Степанидушка?

— В самый раз будет. Сутки, а то и поболее, проспит она, нам с лихвой хватит.

Переглянулись заговорщицы, кивнули согласно. И боярыня Степанида, алую заколку на груди поправив, пошла холопов звать.

Сейчас они с Варварой Аксинью в плащ завернут, холопы ее в возок погрузят — и за город. А там уж…

И ни капельки жалости не было у заговорщиц к бестолковой девчонке, скорее, злость да раздражение. Явилась, ишь ты, понадеялась на готовенькое да на сладенькое… а вот поделом, дуре!

Нет, не было никому жалко Аксинью, и оттого еще грустнее было.

— ГОСУДАРЬ!!! — боярин Пущин Господу Богу б так не обрадовался, как Борису. Усталому, измотанному, испачканному по уши…

— Егор Иваныч, не переживай, как видишь, жив, здоров. И я, и супруга моя в порядке. Да с Божедаром не ругайся, когда б не богатырь, и меня бы в живых уж не было, и Устиньюшки моей.

— Государь!

— Что в городе?

— На казармы стрелецкие нападение было, государь. Отбились.

— Эти же люди нападали? Посмотри внимательно?

Пригляделся боярин к доспехам, к оружию.

— Вроде, и правда похоже, государь. Да, и перстни у них одинаковые, у всех.

Тщеславен был магистр Эваринол, и перстни со знаком Ордена его рыцари носили. Гордились ими даже. Снимали, когда надобно втайне все сохранить, а сейчас и не подумали. Да кто там, в той Россе, разобраться сможет? Дикари ж!

— Перстни, — Борис аж оскалился волком хищным. — Поговорим мы с теми, кто эти перстни носит… еще как поговорим.

— Орден Чистоты Веры, государь, — Божедар развернулся и в другой конец залы отошел, там кажись, живой кто?

— Фанатики, — перекосился боярин Пущин.

Устя к мужу прижалась покрепче.

— Устёнушка, может, прилечь тебе?

— Нет, Боря, я от тебя ни на шаг.

Борис и спорить не стал. Понятно, устала жена, понервничала, а все ж так и ей спокойнее, и ему. Что, ежели разлучатся они, волноваться перестанут? Да никогда!

Напротив, он о жене будет думать, мало ли, кого не извели….

— Палаты обыскали?

— Да, государь…

Михайла смотрел, как Устинья к мужу прижимается, профиль ее тонкий видел, прядь волос на щеку упала… красивая. Любимая. Единственная.

Уходить ему надобно.

Когда рядом он останется, не выдержит, сорвется, а Устинья не сможет без мужа, видно это. Он умрет, и она умрет… бесполезно все. А и смотреть на счастье их у Михайлы сил не было, развернулся парень к выходу…

Палата сердоликовая — это не изба крестьянская, здесь всю думу боярскую разместить можно, и тесно не будет. И место еще останется, еще на жен боярских хватит. Одних колонн здесь полсотни стоит, толстых, каменных. Михайла от одной колонны к другой перетек… как и заметил он человека, который арбалет поднимал?

Михайла и сам не ответил бы. Увидел, вот…

И понял, что сорвется сейчас стрела с тетивы, полетит в спину Бориса… и Устю задеть может!

Устинья!!!

Михайла и не подумал даже ни о чем другом, крикнул, наперерез стреле бросился.

Что-то в грудь толкнуло, сильно-сильно, и Михайла на спину опрокинулся, да неловко так, ударился всем телом, аж дух вышибло. А потом пришла боль.

Глазам своим Руди не поверил, когда Бориса увидел. Он из дворца хотел уйти, но…

Вот он!

Стоит, и жена рядом с ним… а Федор мертв. И Любава пропала.

И он, Руди, тоже…

И такая ненависть захлестнула, что все иное неважно стало, развернулся Руди, чей — то арбалет с пола подхватил. Не так, чтобы хорошо стрелял он, не благородное это оружие, да тут не промажешь! Прицелился государю в спину, аккурат между лопаток, рычаг взвел…

Стрела уже сорвалась, уже летела, когда кто-то крикнул, наперерез кинулся — тут и на Руди внимание обратили. Словно пелена какая с людей спала.

Руди и не сопротивлялся даже, когда его хватали. И не дергался.

А зачем? Он уже мертв, еще пара минут ничего не изменят.

Жаль только, царя убить не получилось. Вот это — жаль…

Боль заливала все тело, накатывала алыми волнами, разрывала в клочья.

Михайла глаза приоткрыл, застонал.

Рядом Устя опустилась… теперь она над ним склонялась, это ее руки гладили, боль прогоняли. И Михайла улыбнулся ей.

— Устиньюшка, любимая…

По щеке слезинка сбежала, ему на лицо капнула. И вторая.

И ничего лучше этих слез не видел Михайла.

Любимая женщина о нем плачет. И плакать будет… останется он в ее сердце… Михайла руку протянул так медленно, словно к ней гиря была подвешена, слезы с ее щеки вытер.

— Не надо, не плачь, любимая… — выдохнул — и умер.

Откинулась набок голова, потухли зеленые глаза. И даже сейчас невероятно, невыразимо красив был Михайла. А Устя плакала, не скрываясь, над его телом.

Борис ее за плечи обнял.

— Мы его с почестями похороним… он ведь меня от стрелы закрыл. Ненавидел, а закрыл. Ради тебя.

Устя еще сильнее разрыдалась.

— Да. а я… я ему и помочь не смогла бы. С такой раной… это не лечить, это с того света возвращать, из Ирия душу тянуть, такое по силам, только ежели всю себя отдать, все в единый миг выплеснуть. А я… не получится у меня сейчас. И ребенка потеряю, и себя погубить могу.

И еще пуще разрыдалась.

Михайле болт позвоночник перебил, жилу кровяную внутри разорвал, чудо, что с такими повреждениями он хоть несколько минут прожил… у Федора тоже шансов не было, но там рана другая была. С ней Устинья справилась, всю силу выплеснув, а сейчас… не могла она сейчас так поступить!

Не могла!!!

Ей и Агафья так объясняла, когда беременна волхва, то до какого-то предела можно силы отдавать, а потом — выбирай: ты, ребенок или тот, кого ты спасти хочешь.

Кого-то но потеряешь ты. А ежели что не так пойдет, все умрете, втроем…

И Устя рыдала. И от осознания своей вины, и от того, что любил ее Михайла… и ведь не ее защищал, Бориса, понимая, что Боря для нее ценнее своей жизни, и… останься жив Михайла, все одно ее ненависть не делась бы никуда

Не забудет она той черной ночи, и той черной жизни не забудет.

Но теперь сможет… простить?

Или понять Михайлу? Или это в ее памяти два разных человека будут. И оплакивать она его будет искренне, и на могилку ходить, и детям обо всем расскажет…

А… кто стрелял-то?

Когда к Руди государь подошел с женой под руку, Истерман так увязан был, что колбасе впору. А смотрел даже не зло — тоскливо. Как волк, попавший в капкан. И завыл бы, да ему в рот палку вставили, завязочки на затылке, не укусил бы негодяй яда хитрого, не помер раньше времени.

— Вот так добыча, — Борис едва не облизывался. — Боярин, распорядись. В Пыточный его, и пусть со всем бережением допрашивают, не дай Бог с собой покончит, или о чем спросить забудут! Он у меня до донышка выльется! Понял?

— Как не понять, государь! Исполню со всем старанием!

Стрельцы Истермана подхватили, потащили, а Борис на Устю посмотрел.

— Душа моя, как ты, еще потерпишь?

— Конечно, родной мой. Сколько надобно.

До позднего вечера терпела Устинья.

Допросы терпела, разговоры, дела важные, ровно тень за мужем следовала, оглядывалась. А вдруг?

Но более никого не было.

И только вечером, оставшись с Борисом наедине, позволила она себе разрыдаться на широком мужском плече. Разрешила слабой стать, беспомощной.

А Борис гладил жену по волосам, и думал, что день они чудом пережили. Но что еще впереди будет?

Жив еще Орден, не закончен бой. Что-то придумают вороги?

Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Заболоцкой

Боря спит-почивает, а ко мне и сон нейдет. Муж почти сразу как до кровати добрался, так и упал считай, без чувств, а я не просто так сижу, думу думаю.

Разошлись дорожки, поменялось полотно Живы-матушки. Хуже ли оно станет, лучше ли — не ведаю, а только для меня завсегда лучше будет, ежели Боря жив. Не способна я о высоких материях, видно, думать, бабский ум проще мыслит. Были б мои родные да близкие живы и здоровы, мне и того довольно будет.

Боренька жив, и малыш наш живой, растет во мне.

Любава умерла сегодня. Я точно знаю, она через час умерла после того, как Михайла ушел, может, чуточку поболее часа. Так четко я это ощутила, ровно свечу задули. И знаю, последние ее минуты страшными были.

А не жалею. Ни капельки ее я не пожалела.

Она ведь до последнего укусить, уязвить старалась, зубами бы загрызла, когда рядом оказалась, так за что жалеть ее? За то, что зло, как гадюка, свою же хозяйку ужалило?

А и поделом ей.

Федор?

И того не жалко мне. За все, что с Россой сделал он в той, черной жизни моей, ему и шесть смертей мало было. И ведь не просто так пришел он. За мной пришел, с намерением похитить, утащить, а уж что бы он со мной сделал — даже и подумать противно, тошнота накатывает, накрывает.

Мерзость!

Михайла, вот…

Странно, но его мне даже жалко. Не забылось все, что творил он, помню я, как он Аксинью растоптал, что со мной сделал, что по приказу Федора творил, сколько людей хороших со свету сжил, а только вот… и ненавидеть, как прежде, не могу я уже. Может, и не таким он плохим человеком был, и меня-то любил изначально, а только что Федор, что мамаша его — они как смола липучая были. Попали на тебя брызги, а на них потом такое поналипло, то ли человек, то ли черт какой…

Не успел еще этот Михайла полной и бесповоротной мразью стать, так я о нем и думать буду. Так и вспоминать. Сына в его честь не назову я, ни к чему, а все же…

Покойся с миром, Михайла Ижорский. А я к тебе на могилку ходить буду, и душу твою поминать… может, и легче тебе от этого будет, кто ж знает? Простила я тебя и отпускаю с миром.

Истерман.

Тоже гадина.

Двадцать с лишним лет Федьке было, так когда ж это все началось? Пусть из него палачи все вытряхнут, не пожалею, не посочувствую. На мужа моего он руку поднял, за такое сама бы разорвала в клочья.

Книга Черная, лютая, колдовская… а кто-то остался из этого рода поганого? Когда посчитать?

Есть кому наследие ведьмовское принять?

Мать у Любавы умерла. Это первое поколение.

Второе — Сара, Любава, Данила. Мертвы все трое.

Третье поколение — Ева, она же Евлалия, и Федор. И снова — все мертвы, и так радостно от этого, ровно медом по душе. Самое время сейчас мерзость эту клещами за переплет, абы не цапнула, да и в костер. Туда ей и дорога, и возродить погань эту будет некому! Нет у этой погани четвертого поколения, не будет уже — и хорошо, ни к чему такое на земле-матушке.

Орден Чистоты Веры еще остается, и с ними что-то делать надобно.

Надобно будет с прабабушкой посоветоваться, как придет она, так сразу и поговорю. Сегодня уж никому и ни до чего было. Завтра с утра Боря объявление для народа сделает, завтра решать надобно будет, что с остальными рыцарями делать, завтра…

Меня лишь одна мысль мучает.

Боря развилки смертельной избежал уже? Или не суждено ему тут погибнуть было?

Бедный мой, любимый мой…

Как же ему больно было сегодня! Он ведь один оставался, совсем один, еще пару месяцев назад у него не семья была, ну так хоть видимость ее. Мачеха, брат, жена… все марой оказалось, мороком наведенным, страшным. И жена не та, и мачеха, и брат не брат… он спит сейчас, а моя рука рядом с его лежит, и тепло мое он чувствует. Стоит мне руку убрать, Боря шевелиться начинает, тревожиться… плохо ему, одиночество к нему подступает. Не успел он еще поверить, что я у него есть. Что ребенок наш есть…

Завтра.

Завтра мы все решать будем.

А сейчас…

Косу завязать покрепче, не рассыпалась бы в ночи, непокорная, а сама под одеяло, к мужу прижаться покрепче, за шею его обнять и зашептать потихоньку что-то ласковое, теплое, успокаивающее, как мать своему малышу шептать будет. Не ради утехи плотской, а просто — теплом поделиться, любовью окутать, заботой окружить, и успокоить потихоньку, раны исцелять начать.

Тело — что?

А вот когда душа от боли криком кричит, заходится, тут и тело вразнос пойдет, тут и плохо человеку станет, не одно откажет, так другое подведет. Потому и надо сейчас душу Боре исцелить, чтобы не крутило его так, не ломало бы.

Боренька, лЮбый мой… ни о чем не думай, спи крепко, а я сон твой беречь буду. Люблю я тебя. Больше жизни своей люблю…

Агафья столько сил потратила, что едва из подвала выползла. Повезло еще — никого не было в доме Захарьиных, холопов и тех не было. То ли разбежались куда, то ли еще что им придумали, неважно это сейчас, главное, дом пуст, хоть ненадолго, это-то она чует, никто не помешает ей… кое-как нашла она в кладовке продукты, в кусок сыра зубами вцепилась. Потом воды напилась жадно.

Эх, возраст…

Лет сто тому назад, и не подумала бы она про упадок сил, а сейчас сидит, дух переводит. Да и куда ей сейчас?

На улицы ночной Ладоги?

Много сил она потратила, случись что — не справится она с татями, а рисковать сейчас никак нельзя.

Не добежит она сейчас никуда, не хватит у нее сил.

До утра тут оставаться надобно, а вот где? Схорониться бы чтобы слуги не нашли, уж поутру она в палаты государевы побежит. Больше ничем она помочь не сможет.

Подумала Агафья, да в покои боярские и направилась, там на кровать залезла, балдахин задернула.

Наглость?

А что не так-то?

Спит она чутко, ежели войдет кто, проснуться она успеет, а силы восстановить надобно. Авось, и в спальню боярскую без лишней надобности не полезут. А и полезут — кто подумает тут волхву искать? Бред, как есть, бред…

Устроилась волхва поудобнее, и через пять минут уже спала крепко, почти до полудня проспала она, и проснулась бодрой, да полной сил.

Вспомнила, где спать устроилась, усмехнулась, потянулась. Теперь-то ее и на морок легкий хватит, не заметит ее никто.

К внучке пора. Только вот сердце опять колет, что-то недоброе чуется. Ох, Жива-матушка, неуж не все еще?

И сама понимает, не все. Цела еще Книга. Искать надобно.

Кто ночь поспал, а кому и вздремнуть не довелось. Когда поутру от магистра де Тура посланец не прибежал, не сильно встревожились оставшиеся на кораблях рыцари.

Бывает же!

Понятно, кто ранен, кто мертв, кому власть устанавливать, первые дни — они тяжелые самые. Так что… но к обеду уже встревожились рыцари, а к вечеру и человека в город послали.

Троих, одному идти было боязно.

Вот ведь как, в бою не сплоховал бы человек, а тут, посреди леса дикого, страшно стало. Жутко… Росса эта! Как тут люди-то живут?

Тьфу!

К вечеру рыцари в город пошли — и не вернулись.

Не для того Добряна тут с птицами — зверями лесными договаривалась, лешего тревожила. Не прийти — и не выйти теперь от кораблей. По воде, может, и выплыли бы, а по земле не выйдут они никуда, так и будут на одном месте кружиться, покамест не обессилеют, не упадут.

Когда пожелает Добряна, никуда они от нее не денутся, придут по первому же слову.

А только не до них волхве было. Лежала она, и сил рукой двинуть не было у нее. Перестаралась вечор волхва. И то сказать, столько сомов найти, договориться с ними, объяснить, что надобно… спасибо, когда еще жабры не вырастут! А то и могут!

Рыцари оставшиеся волноваться начали, ну да Божедар их долго страдать не заставил, не зверь же он? На закате пришел, постучался вежливо — стрелой каленой в борт ближайшего корабля.

Та едва доску не проломила, с такой силой метнул ее богатырь из лука тугого, с рогами круто изогнутыми…

Вылетели рыцари на палубы, огляделись — стоит на берегу, невдалеке, мужчина в кольчуге. Волосы русые, глаза синие, плечи широкие… хорош! И стоит как-то так, что понимаешь — не страшно ему. Ни капельки, ни чуточки. Когда пожелает он, сможет всех вырезать, а сам и не запыхается сильно, так, пот утрет — и в новую битву.

Дэни аж облизнулся.

Красавец же!

Магистр Леон хоть и заботлив, а только внешность у него на притязательный вкус Дэни — не очень так уж… мог бы и поизящнее быть, вот, как этот незнакомец. Покрасивее…

Интересно, а этот росс знает про особую дружбу? Или правда, что рыцари говорили, непросвещенная тут страна, для них такая дружба — она неправильная, нечистая? Дикари же…

Божедар даже на Дэни и не взглянул, даже мимоходом, еще не хватало, глаза себе мозолить.

— Меня хорошо слышно, орденцы?

Переглянулись рыцари, наконец, магистр Колин, за старшего оставленный, кивнул.

— Слышим мы тебя, росс. Чего тебе надобно?

— Мне? Капитуляцию вашу.

Рассмеялись рыцари, да недолго веселье их длилось, потому что бережно положил Божедар наземь лук свой тугой и мешок достал. Черный, глухой… и из него за волосы голову магистра де Тура вытащил.

Дэни визгом своим подавился. Рыцари замерли, ровно замороженные.

— Остальную дохлятину тащить сюда? Али на слово поверите?

Несколько минут молчали рыцари. А потом магистр Колин откашлялся солидно.

— Поведай нам, воин росский, как зовут тебя. Да расскажи, что в столице случилось?

Божедар только усмехнулся про себя.

Воины, конечно, неплохие из орденцев. А только…

Вот оно, отличие россов от иноземцев.

Россы драться будут, даже если понимают, что все плохо, безнадежно, что не выиграют они. Драться будут не за себя, не за свою жизнь — за то, чтобы другим шанс дать. Хоть какой, а шанс.

А вот иноземцам не дано это.

Расчетливые они, в ущерб себе иногда, все стараются предугадать, продумать… понятно, когда поймут они, что не выиграют, что все одно полягут тут, на поле боя, что не будут их в плену убивать, а может, со временем и обменяют на кого…

Нет, не станут они драться.

И ведь не так, чтобы смерти они боялись, или боли, или войны… все это они тоже стерпеть могут. Но им хоть возможность выиграть надобна.

А Божедару что?

А ему лишь бы Росса стояла! А дети его жили и радовались… выживет ли он, или поляжет, не так важно, всяко в жизни случиться может. Любой богатырь ради защиты земли своей живет, на ней же и умирает, в нее же и ложится, силу свою земле-матушке отдает, да и сам от нее силу богатырскую получает. А эти… да кто их знает?

Нет у них богатырей. Нет попросту. Несчастные люди.

И Божедар внятно, четким голосом, на безукоризненном лембергском — тоже еще, проблема, выучить, принялся рассказывать о случившемся в Ладоге стольной. Пусть послушают, подумают… он сразу-то на ответе не настаивает. Сутки на размышление он всяко даст.

Вот когда решат иноземцы корабли поджечь, или еще как напакостить, тогда и вмешаться можно. А покамест… пусть подумают, авось, и сами сдадутся. А там уж государь решит, что с ними делать.

По уму казнить бы надобно, а только потом не воскресишь! А в рудниках рабочие требуются… может, со временем и обменять кого можно будет, кто в живых останется.

Нехорошо так-то?

А они сюда — за солью пришли, али пеньку закупать? Они сюда кровь несли, войну, раздор, и не их заслуга, что не удалось им все это проделать. Так что…

Пусть государь их хоть на соснах развешает, честь богатырская от того не пострадает. Только сосны обидятся.

Борис с утра проснулся веселый, довольный, потянулся, жену невольно потревожил, Устя глаза распахнула, к нему потянулась.

— Боренька, как ты?

Борис к себе прислушался.

— Словно десять лет долой! Даже и самому не верится…

Устя промолчала. По щеке мужа погладила, а сама и подумала, что Любава померла вчера. А она ведь тоже… аркан на Боре не просто так появился, эта гадина тоже постаралась. Кончилась она, и колдовство ее спало окончательно. И следов не осталось, она-то видит.

Книгу бы еще сжечь, а место, где гореть она будет, солью посыпать.

Боря ладошку ее перехватил, поцеловал со смыслом, Устя к нему потянулась — и очень даже сладкое утро получилось. Вечор не до того было, а сегодня очень уж хотелось жизнь почувствовать, осознать, что обошлось, что других Смерть скосила, а они живы, ЖИВЫ!!!

Только спустя час с лишним с кровати поднялись, руки расцепили, у Бориса по губам такая шальная улыбка играла, что невольно покраснела Устинья.

— Боря… не смотри так!

Подхватил ее государь, на руках закружил по комнате.

— Чудо мое невозможное! Радость моя!

— Любимый…

— Устенька, мне в Разбойный приказ надобно, туда вчера боярин Пущин Истермана доставил, Раенский его точно не уморит, все вытрясет…

— Поедем, Боренька.

— Нехорошо там для женщины…

— Я от тебя все одно ни на шаг, Боренька. Когда не запрешь, не привяжешь — за тобой хоть куда пойду!

И столько света было в серых глазах, что не стал Борис спорить.

— Оденься потеплее, холодно там. И когда себя плохо почувствуешь — скажешь, поняла?

— Да, Боренька.

Покамест слуги воду принесли, покамест одевались, завтракали, тут и Агафья подоспела. Руки в бока уперла, головой покачала.

— Живы? Ну и Слава Богу! И Илюшка жив, Устя, ранен чуток, да не сильно. Обошлось у нас все, тати головы сложили, остатки их на реке сейчас, на галерах. Ладога-матушка не выпустит их никуда, не уйти им. Когда ты, государь, дозволишь, просил Божедар те галеры себе оставить, как-никак он их почти с бою взял…

— А что с боя взято, то свято, — Борис и сердиться не подумал, ни к чему. — что ему еще подарить? Мне для него ничего не жалко, жизнь он мне спас вечор.

Агафья только плечами пожала.

— Есть у него все, государь. Ежели пожелаешь, дай ему чин боярский, да землей надели, где он попросит. На севере они с дружиной промышляют, в тайге глухой, вроде как и не наша там земля, ничья, а будет — росская?

— Поговорю я с ним. Но согласен заранее. Что еще скажешь, волхва?

— А чего тут говорить? Ты, государь, рощи наши не сжигай, волхвов не преследуй, то и ладно будет, нам большего-то и не надобно. И про Орден не думай покамест, мало им не будет, Велигнев потому и прозван так, что сила у него ярая, яростная. Такую только в бой и бросать.

— Справится ли он?

— Поверь, государь, Велигнев и не с таким справится. Шума на всю иноземщину будет, я его уж сколько лет знаю, ни разу не оплошал он. Силища у него немеряная, оттого и не любит он ее супротив людей обращать, да тут иное дело. Они к нам тоже не с пряниками пришли, а каков привет, таков и ответ.

Борис кивнул.

— Хорошо… бабушка. Ты покамест Устю погляди, переживала она вчера сильно.

— Оттого и цветет, что та роза, и синячок на шее не прикрыт, — Устя покраснела, Агафья только фыркнула. — Все у нее хорошо, государь. А только есть еще один вопрос, считай, семейный.

Устя его первой угадала.

— Аксинья?

— Именно.

— Бабушка….

— Уж больше сотни лет, как бабушка. Уже и прабабкой стала давно, — заворчала Агафья. — Устя, ты мне ее отдай, поняла?

— П-поняла. А почему ты так хочешь, бабушка?

— А ты с ней что сделаешь?

— Ну… когда беременна она…

— Ты сама в то не веришь.

— Не верю. Чернокнижные ритуалы просто так не проводятся, не думаю я, что Ася беременна.

— То-то и оно. Была б она в тягости, можно бы тут оставить. Инше в монастырь можно, а только и там ей плохо будет. Была девчонка не хуже, не лучше остальных, а только плохо для нее все сошлось. Любовь эта несчастная, месть за то, что не сложилось так, как хотелось ей, а тут еще Любава ей душу растревожила, золото — власть показала. Не успокоится теперь Аська.

Устя только голову опустила.

— Моя вина. Не уберегла я ее.

— Как бы ты взрослую дурищу-то уберегала? Сама она решения принимала, да, в обиде, в злости, а только кому и в смертной обиде не придет в голову своим-то пакостить. А Аське не просто пришло, там половина от дурости, а вторая от зависти. К тебе зависти, когда рядом она останется, все перепортит, что сможет, а чего не сможет испортить, то оплевать постарается, да грязью забросать. И найдутся у нее и помощники, и потатчики, на дурное дело завсегда они находятся.

Устя голову опустила.

— Бабушка, я… моя вина.

— Ты не могла сделать так, чтобы ее полюбили. Тут другое, ты изменилась, и жизнь твоя изменилась. Когда б Аська меняться стала, многое бы с ней вместе поменялось, или другая любовь пришла, или эта ненадобной стала, а только ей меняться и не хотелось. Сидеть, мечтать, да царевной сказочной стать.

— Так ведь и получилось у нее… царевной стать.

— И те раны долго врачевать надо будет. Для начала у Добряны она поживет, а потом я ее еще куда переправлю. Так, глядишь, и в разум придет, а когда не получится, за ней хоть присмотр будет.

— Хорошо, бабушка. Пусть по-твоему будет, все одно я кроме монастыря ни до чего не додумалась.

— Монастырь… не для Аськи он, в ней слишком мирского много.

— Знаю. Я надеялась, поживет она там, успокоится, ее обратно забрать можно будет, замуж выдать за хорошего человека…

— Нет, Устя. Не получится так, неладно ты придумала. В монастыре Аська разве что нутро свое скрывать привыкнет, а поменяться — не поменяется. Еще более озлобленной выйдет, на всех кидаться будет, клыки навострит. Может, и не залает, а цапнет сильно.

Устя только вздохнула печально.

— Хорошо, бабушка. Пусть по-твоему будет.

И то… ей монастырь многое дал, да только права бабушка. Многое и от самого человека зависит, никогда и никому не завидовала Устинья, никогда ничего чужого не пожелала, а Аська… про нее такого не скажешь. И позавидует, и руку протянет… уже протянула. Ох, сестрица…

Вспомнить только ту жизнь, черную, как она даже слово поддержки произнести не захотела, а что ей с того слова? Обе они понимали, что не дадут мужья им общаться, ну так хоть по плечу бы погладила, сказала, что понимает… и того не случилось!

Нет у меня сестры — вот и весь ее сказ. Тогда Устинье больно было, очень больно. И про себя она точно знала, никогда б она сестре не отказала, поменяйся они местами.

Да, многое от самого человека зависит, очень многое.

— Ты, Устя, о муже и ребеночке думай, а там и родители вернутся, и Машутка приедет, чую я, дружить ваши дети крепко будут.

— Хорошо бы!

— Это о хорошем было, дети, теперь о плохом я вам скажу. Не просто так меня вечор потянуло, нет в том подвале Книги Черной.

— Как⁈

Устя побелела, ровно стена, за горло схватилась. Агафья головой покачала.

— Ты так не бойся, дитятко, кто бы ее не унес, сразу не попользуется. Все, пресекся род Любавин, теперь Книга себе должна нового хозяина выбрать. Или хозяйку, а на это время надобно.

— Много ли того времени потребуется, бабушка?

— Устя, не просто так бабы ведьмами становятся, либо сила должна быть в них либо… такая ненависть, что и подумать страшно. А я вечор посмотрела — книгу взяли, баночки-скляночки оставили. Никак вернуться за ними еще хотят, не торопятся, не опасаются.

— Бабушка, кто ж ее взять-то мог?

— А много кто про нее знал, Устя? Пусть Истермана и про это расспросят, авось, и скажет он имя. Там и разберемся.

— Хорошо, бабушка.

— А я и с Добряной поговорю, сегодня не успею уж а завтра вполне. Найдем мы эту нечисть… так что торопиться не следует, а поспешать надобно.

— Все мы сделаем, Агафья Пантелеевна. Хватит мне этой нечисти в доме, — Борис брови сдвинул.

Устя поежилась, себя за плечи обхватила.

— Вот ведь… ну почему им спокойно не живется никому? Почему им обязательно к нам надо, на нашей крови насосаться? За что?

— Клопы, Устенька, другой жизни не ведают. Только такую. А до людей не доросли они, увы.

Агафья улыбнулась ласково, внучку по голове погладила.

Хорошая она у нее, Устинья-то. Хорошая, теплая, добрая. Агафья сначала побаивалась чуток, все ж сила громадная человека меняет, и не всегда в хорошую сторону, а потом успокоилась. Нет в ее внучке злобы, зависти, жадности, а коли так, то и сила не во вред пойдет.

И сама Агафья пойдет, дел у нее хватает, и Усте пора уже. Их в приказе Разбойном ждут, там еще Истерман не допрошен, как положено.

— Мы не можем сдаться.

— Мы не можем драться.

— Магистр Эваринол…

— Дикие россы…

Страсти на кораблях кипели нешуточные. Все рыцари на один корабль перешли, думали.

С одной стороны, они и доказательств-то не видели. Мало ли и кто скажет, и что скажет… но голова магистра де Тура настоящая. И вряд ли он позволил ее легко отрезать.

Ежели магистра убили, то и остальных.

Или…?

Россы коварные, могло так быть, что победили рыцари, только магистр погиб? Так-то могло, магистр де Тур от битвы не прятался. А россы потом ему голову и отрезали… нет, не похоже на то.

Почему не пришел до сей поры никто? Не прислал весточку?

Могли ведь, ан тишина… и посланные в город рыцари не воротились.

А росс за ответом придет, и скоро уж.

Магистр Колин думал долго, потом решение принял.

— Переходим все на один корабль, ведем его в Ладогу. Когда росс правду сказал, мы купцы мирные, закупаться приедем. Когда солгал он, мы об этом узнаем быстро.

Подумали рыцари, да и согласились. Долго ли, скоро ли, перешли на один корабль, якорь подняли, весла на борт втянули…

Ан — не двинулся корабль.

Вообще не двинулся.

— Что происходит⁈ Мель⁈

— Не было такого.

— Ну тогда… — оглядел магистр присутствующих, на Дэни поглядел. Мы сейчас тебя на веревке спустим, посмотришь, что там, может, коряга какая? Понял?

Дэни жуть как к воде спускаться не хотелось, а только где тут поспорить? Магистра де Тура нет, лишился он заступника, а остальные рыцари его не любят… странно даже, почему так? Он ведь красавец, как ни погляди, и умен, и обаятелен…

Взял он багор, прощупывать, что там под водой, опустили его на веревках…

Дэни и сунуть-то его в воду не успел.

Поднялась из воды рука зеленоватая, в струпьях страшных, пальцем погрозила согнутым. Тут-то и стало парню плохо. Такой визг над рекой понесся — вода дрогнула. А вот корабль как был, так и остался недвижим.

Вытащили парня, кое-как вином отпоили, рассказ его выслушали.

Скрипнул зубами магистр Колин, другого рыцаря послал. Тот багром прощупал воду, только ахнул. Не сняться кораблю никак, сплошная стена корней под днищем, оплела его, вон, из воды видны… не уйти никуда.

И это ведь не просто так, когда б оно изначально было, галера бы пришвартоваться не смогла. А они и в бухту вошли, и встали на якорь спокойно… да и что это за корни такие, которые под днищем растут, а вокруг нет?

Что это за корни, которые весной ранней растут?

Магистр Колин еще подумал немного, а потом приказал под другими галерами прощупать.

И там корни оказались. Тугие, плотно сплетенные, сидит на них галера, ровно курица на яйцах. Точно, россы это, только как они смогли?

Ведьмовство черное?

Откуда ж магистру знать было, что волхва на земле своей может? Уж договориться-то с деревьями, с водорослями — запросто. Они и выросли, как попросили их, и оплели галере днище, они и пылью рассыплются, как попросит Добряна.

Страшно стало магистру.

Когда драться не получается, бежать не дают… что остается-то?

Ждать. И с каждым часом ожидания им все страшнее становилось, все кошмарнее… и недоброе на берегу чуялось, и звуки раздавались страшные…

Росса…

Боярин Репьев решил лично начать Истермана допрашивать. Рассказал ему сын, что видел Рудольфуса на улице, заругался боярин.

— Болван ты, Аникитка! Когда б ты мне сразу о том сказал, а я к государю побежал, нам награда была бы! А ты⁈ К Фиске своей торопился⁈

— Батюшка, да я ж и обознаться мог!

— Обознаться мог он… припоминай давай, где ты видел его, с кем видел… все припоминай.

Аникита все рассказал, да только оно сильно и не понадобилось. Руди героем отродясь не был, а сейчас еще и безнадежность добавилась, тоска его пологом своим накрыла.

Все одно умирать, только хотелось бы быстро и чисто. Топором, там, или клинком честным, а не на дыбе изломанным, не в землю закопанным, не после пыток страшных, на которые так у боярина фантазия богата…

Так что говорил Руди, не запирался, его и бить не приходилось. Так, на дыбе растянули, да не слишком сильно, даже суставы толком не вывернули. Это уж для настроения, чтобы точно не запирался пытуемый… он и не молчал, терять больше нечего было.

Так его Борис и застал.

При виде государя Руди глазами сверкнул, на миг гордость взыграла, да только на дыбе с гордостью неудобно, и давит сильно, а потому впустую блеск пропал. И снова вернулся, когда за Борисом Устинья вошла.

— ТЫ! Из-за тебя все!

— В чем я перед тобой провинилась, мейр Истерман? Тем, что убить себя не дала?

— Из-за тебя Федька с цепи сорвался…

— А на цепь его кто посадил? Мать его? Или Сара?

— Ты об этом знаешь?

— Да я почти обо всем знаю, мейр, только за тебя говорить не буду. Ты исповедайся, а как забудешь чего, так я поправлю. Начни со знакомства с Любавой.

Быстро Руди сник, на дыбе не больно-то гордость показывать получается.

— С Любавой… есть ли о чем рассказывать? Она была молода, я молод был…

Устинья слушала молча.

В общем-то все так и было, как догадалась она изначально. Сам по себе Руди никому не интересен был, мало ли искателей удачи каждый год в странствия пускается? А только повезло Руди незаслуженно. Или наоборот?

Красив в юности был подлец, как ни погляди, а потому, когда сошел он с корабля, стал бабу искать, чтобы ей на шею сесть. Не тратить же деньги, которых у него и так немного…

И приглянулся он вдовой соседке Сары Беккер. Та к себе наглеца молодого пустила, и в дом, и в постель, и в кошелек даже… она-то легче всех отделалась. Даже ребеночка ей Руди не заделал, не успел, потому как углядела его сама Сара.

Похотливы ведьмы?

Еще как!

А только и Руди лицом в грязь не ударил, Сара довольна осталась, и не единожды. А с Любавой-то они всегда общались, чего двум сестрам делить? Мамашу их, что ли? Так Инес ни одну из дочерей своих не любила, не могут ведьмы любить, не дано им.

Любава на тот момент уже женой государя была, и о будущем своем думала. Хорошо так думала, серьезно. Детей у государя мало, всего и есть, что один сын… считай, дорога к престолу прямая. Только своего малыша родить надобно, а как? Когда и сама Любава бесплодна, да и муж ее… на него уж и Сара поглядела, и Инес — не мог Иоанн Иоаннович дитя зачать. Жизни радоваться мог уже, а вот дитя сделать не дано было.

А тут счастье такое, негаданное приехало. Жадненькое, подленькое, поганенькое, на все готовое ради выгоды своей. Ведьма юная и сама попользовалась, и сестре передала, и хорошо же получилось! Мало того, что Любава Рудольфусом увлеклась, мужу его подсунуть сумела, при дворе росском Руди закрепился, так он еще к себе и брата младшего вызвал. Мол, поспособствую…

А там и Федька родился, после ритуала.

А брат?

А что — брат? У Руди их и так с избытком, никакого наследства не напасешься, а этого братика Руди еще и за другое не любил, за то, что брат его баловство с соседом подглядел, да родителям рассказал все, в красках.

Да, с соседом!

И что такого? Ежели с малолетства Руди и мужчин любил, и женщин, и вообще… просвещенные люди всех любят! Даже коз, коров и кур, а вы тут — россы дикие!

Кур Устинье было искренне жалко. Хорошо еще, Борис про жену не вспомнил, как уселась она в уголке, с ним рядышком, чуть позади, так и сидела, слушала…

Только вот…

Третье поколение чернокнижников неудачным получилось. Мало того, что родился Федька ни в мать, ни в отца, внешностью да умом не выдался, так еще и припадки были у него с малолетства. Сильные, страшные…

Внешность-то что! Там и Иоанн Иоаннович красавцем, поди, не был, а вот припадки, когда с младенчества малыша корчить начинает, ломает, воет он диким голосом, пена у него изо рта идет, глаза закатываются…

И выглядит это жутко, и слухи идут нехорошие.

То ли порчу кто навел, то ли просто ребенок не жилец — выход Инес подсказала, тогда она еще жива была. Чтобы Федор в припадках что ни день не бился, его надо было кровью отца подкармливать. Мать не годилась, она сама от ритуала чернокнижного рождена, а вот Руди — в самый раз. Пришлось Руди понемногу своей кровью делиться.

Да то не сильно в тягость было. Жизнь себе шла потихоньку… только вот Любава с любовником своим расставаться не хотела. И Руди уходить не хотел никуда, ему боярин Данила приглянулся… да не просто так! Руди не Любаву, а его одного считай, всю жизнь любил. Куда тут от счастья своего уйдешь? Нет-нет, боярин Данила и не знал ни о чем таком. О ритуалах знал, о Книге, а вот о чувствах Руди и не догадывался.

А Любава к Рудольфусу прикипела серьезно, и в постели им неплохо было. Тело-то молодое, своего требует…. Ничего удивительного, что заподозрил муж неладное. А как заподозрил, так и помер, на такие штучки ведьмы мастерицы.

А на Рудольфуса магистр Родаль вышел. И предложил!

Многое предложил!

Ежели Федор на трон садится, ему помощь потребуется, а магистр таковую оказать может. Понятно же, сам по себе Федька власть не удержит, куда ему, припадочному? И бояре взбунтоваться могут, и другой кто на трон сядет…

Опять же, Бориса устранить надо будет….

Любава на него хоть аркан и накинула, не сама, конечно, Ева уж постаралась, ну так… сколько-то аркан продержится, а потом человек помрет попросту.

Тут Борис женился еще на своей кошке блудливой, а детей не было у них.

А вот когда у Федьки ребенок родился бы… ему уж и невесту приглядели. Анфису Утятьеву.

Любава не просто так ее выбрала, у Анфисы родни хватало, было кого в жертву принести ради ребеночка, опять же, и жизненных сил у нее много, и на власть она падкая, и на богатство — нашли бы чем ее соблазнить, а не ее, так боярина Утятьева. Уже и переговоры пошли, и тут Устинья подвернулась не ко времени! Чем уж она Федора приворожила, неясно, а только никого другого он и не хотел более! И Анфису оттолкнул, и…

Про убийства Руди тоже рассказал.

Вот чего не знал он, так это про Черную Книгу. Выверт такой интересный

С ведьмой спать — нормально, людей убивать, подличать, предавать — тут все хорошо, все правильно, а вот Черную Книгу Истерман даже и видеть не хотел. И слышать о ней тоже. Кто о ней знал? Ведьмы только и знают, а ему ни к чему такое!

Устя сидела, думала, что все закономерно. Федор не просто так баб в постель таскал, он от них силой жизненной подпитывался, как вампиры — кровью. Как ламия. Та ведь тоже не просто так по мужикам скакала, она жизненные силы пила!

Покамест Федор не столкнулся с ней, ему и крох достаточно было, а вот когда ранили его, да получил он от Устиньи силу полной мерой…

Вот тогда ему крох хватать и перестало.

А когда можно много получить?

Во время акта любви, но это когда именно, что любовь. Или — от смерти.

Вот и убивал Федька, сам не понимая, чего ему надобно. Силу жизненную пил…

Но о том молчала Устинья, ни к чему людям лишнее знать. Начал Федор убивать — и того им довольно.

Потом Федор жениться на Устинье собрался, Любава посмотрела на нее… нет, не почуяла она волхву. А вот силу в девушке увидела, подумала, что Федора на нее тянет. Опять же, и такое бывает, были в роду волхвы али богатыри, али еще кто, и силу наследуют, а знание — нет. Случается… Любава в Устинье такого потомка и признала. Сара на нее поглядела пару раз, согласилась, что можно брать. Эта, мол, и ритуал выдержит, и ребенка выносит. Может, даже и ребенок нормальный получится… сам детей иметь сможет.

Порча?

Было, все правильно, Сара постаралась. Все же хотели они Федора на Анфисе женить, а проще это делать было, когда б умерла Устинья. Только не получилось ничего, тут и Федька скандал устроил, да и другие дела нашлись. События то медленно ползли, а то вперед помчались, ровно стрела, из лука выпущенная…

Мощи?

Так оно с самого начала планировалось. Мощи, эпидемия, потом бы Орден помог… магистр Родаль долго такие вещи искал. Умерших от черной оспы…. Подумаешь, половина Россы вымерла бы! Варвары, чего их жалеть? Плевать на них три раза!

Не вышло почему-то!

— Устя неладное почуяла, — разъяснил Борис. — Все верно, были у моей жены в родне волхвы, патриарх о том ведал, и исповедь ее принял, и грех ей тот отпустил. Да и не грех это, не отвечает Устя за отца-мать своих. Мало ли, кто там, в глубине веков притаился, чай, и государь Сокол не простым человеком был! Устя почуяла, что смерть там таится, умолила нас испытать…

— Патриарх знал⁈

— Знал. Но Любаве не сказал ничего, верно?

Руди аж изогнуло на дыбе.

— Сволочь старая!!! Правильно его Любава убила!!!

— Убила?

— И тело в воду, — злобно расхохотался Руди. — Федька и скинул! Сам!

Борис только вздохнул тяжко.

— Вот ведь гадина! А я и не знал ничего!

— Еще немного — и не узнал бы никогда!

— У меня вопрос один, — Устинья вмешалась. — Заколка у боярыни Пронской…

И заколку она описала, и боярыню, но Руди только головой покачал. Не ведал он о таком. А и то, ведьма — тварь недоверчивая, во все его посвящать не собирался никто.

У всех свои планы были, и у ведьм, и у Истермана, и у магистра…

Вот, вчера и планы магистра прахом, считай, пошли… или нет?

Руди усмехнулся, глазами сверкнул.

— Уверен я, что не все планы. Эваринол — лис хитрый, всех его планов никто не знает, и я в том числе. Так что ждите, готовьтесь…

А Устя и так готова была.

Пусть приходят. Встретим. Похороним…