Венчание

Глава 8

— Устёна, хорошо все с тобой?

— Да, Боренька. Не ждала я, что так получится, но все не предугадаешь, чай, не боги мы, люди…

— Что ж. Устёна, теперь, когда знают все о тайне нашей, что делать будем?

— Прабабушку я попрошу ко мне переехать. Когда не знал никто, мне опасность и не угрожала, а теперь стеречься придется. От клинков ты меня оградишь, а от яда да порчи мы с ней уберечься постараемся.

— Словно в осаде, в доме своем!

Устя мужа по руке погладила, приобняла легонько.

— Боренька, всяко в жизни бывает, потерпеть надобно. Просто потерпеть…

Борис и сам понимал, что выхода другого нет, Федора отослать — и то не дело. Друзей надобно близко держать, врагов еще ближе… сейчас хоть на глазах все, а что они без пригляда начнут делать — Бог весть!

— Хорошо, Устёнушка, будь по-твоему.

— Боренька, чуть переждать надобно беда близится, чую, злом по Ладоге тянет, вода о плохом шепчет… скоро все устроится, а покамест стеречься будем.

Борис кивнул мрачно.

Все они понимали, только выбора покамест не было, ждать придется. Ждать, наблюдать, врагу зубы ядовитые вырывать… уж части нет, а что-то и осталось. Ничего, с Божьей помощью дело и сладится, ребенок еще родиться не успеет.

И Устя понимала, и Борис — сейчас зашевелятся гадины, на свет выползут, им ребенок этот, что нож острый. И когда получится все… должно получиться.

А иначе… Борис о том и не знал, и не узнает, а Устя себе поклялась: ежели Любава до рождения ее малыша не денется никуда, она сама ее убьет! Возьмет грех на душу…

Нельзя так-то?

Но и Любава ее не помилует. Потому и Устя не дрогнет. Трудное лето впереди будет…

— МАТЬ!!!

Федор орал, что тот лось в гоне. И до него новость дошла, ровно топором ударила.

— Чего ты кричишь, шальной? — Любава сыну вольности спускать не собиралась. — Что тебе не ладно, что не складно?

Федор глазами так вращал — сейчас приступ очередной, кажись, начнется. Ан нет, на что-то и Аксинья сгодилась, не сорвался, заорал только.

— Мать! Беременна моя Устя!!!

— Не твоя покамест!

— БЕРЕМЕННА!!!

— Так замужем она, чего ж удивительного⁈

Федор слюной так брызнул — царица поморщилась, утерлась даже. Сынок на то и внимания не обратил.

— Ты ее мне обещала!

— И слово свое сдержу.

— А ребенок⁈

Любава усмехнулась хищно, зло…

— А что тебе тот ребенок? Устинья, когда не захочет его лишиться, все для тебя сделает. Любить будет, пятки целовать.

Федор ровно на стену налетел, так и остановился.

— Че-го⁈

— А ты что думал, Феденька?

— Не понимаю я тебя, мать…

— Так сядь, да объяснить мне все дай. Садись-садись, разговор серьезный будет.

Федор сел, послушался, и не ведал, что их Варвара Раенская слышит. Любава знала, но от наперсницы тайн не было у нее. А вот о Михайле никто не знал. А Михайла опрометью вниз кинулся, в чулан с дымоходом, приник к нему, в слух превратился.

— Феденька, то, что Устинья непраздна, для нас ровно подарок. Вот представь себе, умирает Борис от удара, так, к примеру. Что Устинья сделает, чтобы ребеночка своего сберечь?

Федор и не колебался даже

— Все сделает.

— Так и смотри. Когда Бориса не станет, мы можем Устиньиного ребеночка за твоего выдать.

— Почему тогда попросту мне на ней не жениться?

— Потому как не поймет никто. Сам посуди, ежели Аксинья умрет, а ты сразу на вдове брата своего женишься… даст ли Патриарх согласие?

— Ты попросишь — даст.

— Народ все одно не поймет. Слишком уж быстро это будет. А ежели добром… пойдет за тебя Устинья?

Федор и задумываться не стал.

— Пойдет.

Любава так расхохоталась, что фырканья заглушила, и Варвара не сдержалась, и Михайла чуть головой о дымоход не ударился. Вот же болван самоуверенный!

Какое — замуж⁈

Да Устинья до него по доброй воле палкой не дотронется, не прикоснется! Не то, что не люб ей Федор — отвращение вызывает! Все это видят, кажется, кроме самого Федора!

А ведь… и Михайлу не любит она. И так на минуту мерзко Михайле стало, передернуло даже. Такой он себя мразью почувствовал… и этим на все плевать — и ему тоже? Он такой же, как они? Но думать некогда было, слушать надобно!

— Не льсти себе, сынок, один ты не видишь, что Устинья мужа своего любит до беспамятства!

Федор напрягся, кулаки сжал.

— Нет! Приневолил ее Борька, родители приказали! Моя она!

Поняла Любава, что не переубедит сына, рукой махнула.

— Ты мне всегда верил, Феденька, вот и в этот раз поверь. Хочешь ты Устинью, так сделай, как я говорю, тебе еще страной править, нельзя законы нарушать.

— Я новые напишу!

— Покамест не напишешь. Не тревожь болото прежде времени, меня послушай!

— Слушал уже — и что⁈ Устя от другого дитя носит! Это мой ребенок должен быть! МОЙ!!!

— Не ори на меня! — когда хотела, Любава и медведя бы одним голосом остановила, куда там бедолаге Федору? — Мал еще голос на мать повышать! Сядь и слушай! Выбора нет у меня, когда не сделаем, что задумано, я в монастырь отправлюсь, а ты за Урал-камень! Нравится тебе это⁈

— Нет.

— А все к тому идет! Не знаю, как так получилось, а все же! Устинью пришлось Борису отдать, Аксинья не затяжелела, брата моего убили, дядю твоего, Платона…

— Так ведь просто…

— Убили. И еще нескольких людей моих, о которых тебе неведомо. Постепенно от меня кусочки отрывают, не знаю, кто, а только на том не остановятся. Как меня свалят, так и тебя из палат царских попросят, и будешь ты с Аксиньей век вековать в тайге, на горе!

— Не хочу.

— И я не хочу. А Борька к тому ведет…

— И что ты предлагаешь, матушка?

— Убить его. Вот и все.

Федора предложение не ужаснуло, не вскинулся он с криком: «братоубийство», не ощутил себя Каином. Он и Бориса-то братом не видел, скорее соперником за наследство отцовское.

— Как, матушка?

— Уже пробовали, — Любава поморщилась, признаваться неохота было. — Не вышло ничего.

И про Данилу не созналась она, хоть и догадывалась о причине смерти его. Когда Данила узнал, что собираются в Россе на волю заразу выпустить, он и возмутился. Отказался, тем и приговор себе подписал.

Кто б его опосля такого в живых оставил? Уж точно не Орден! В таких вещах либо ты со всеми общей тайной, общей грязью повязан, либо тебя под камушком положат, потому как одно слово, и… узнай люди росские, кто на них заразу напустил, они же в клочья порвут! И кто хочешь порвет…

Отказался?

Тут тебе и конец пришел, боярин…

Любава на все согласилась, ей плевать было, сколько черни помрет, когда она за то на престол сядет. Ладно, Федор, да разве важно это?

Данила порядочнее оказался. Она про то догадывалась, но точно не знала, да и не хотела. К чему? Она ведь брата любила, как могла… а мстить за него ей сейчас не надобно.

— Не вышло?

— Неважно это сейчас, — остановила Любава сыночка. — О другом подумай. Сейчас по Ладоге в город корабли поднимаются, на них верные нам люди, их Руди привел.

— Так…

— Как придут они, дадут мне знак, тогда мы помочь должны будем магистру де Туру. Его надобно будет в палаты царские впустить… чтобы Бориса убили.

— Я и сам могу.

— Можешь, да ни к чему тебе такое.

Федор глазами сверкнул.

— К чему! Сам хочу! На ее глазах, чтобы видела, чтобы помнила…

— Ребенка потеряла, сама от кровопотери умерла, так, что ли?

Федор как стоял, так рот и открыл, сильно окуня напоминая. И глаза глупые хлопают.

— А… и так бывает?

— Еще как будет. От такого и здоровому поплохеет, а Устинья все ж ребенка носит. Вот и скинет его на руках у тебя…

— Моего рОдит, я ей сделаю.

Любава только глаза закатила. И продолжила далее в разум к Федору, как в стену глухую стучаться. Хоть как…

Хоть что…

На том и сговорились.

В названное время отвлечет Федор Устинью, к сестре ее позовет, скажет, Аксинье плохо. Борис один останется, к нему убийцы придут. Спервоначала государя убьют, потом тех вырежут, кто ему особо верен, а с рассветом объявлено будет, что государь ночью от приступа сердечного умер, жена его от горя ребеночка скинула, в монастырь собирается, а Федора на царство.

На одну Ладогу пришедших рыцарей хватит, а остальная Росса… да кому какая разница, кто там на троне? Не давили б налогами, да пошлинами, а как царя зовут… то-то крестьянам разница! Росла бы репа лучше…

Федор слушал, кивал, соглашался, и думать не думал, что подслушивают их разговор… впрочем, только Варвара одна. Михайла самое важное для себя услышал, ухмыльнулся, рукой махнул.

Когда так…

Получит он свою красавицу! Свою любимую, радость свою… обязательно получит. Скоро уже.

А ребенок… так и что? Михайла, чай, не Федор, подождет он немного, зато потом Устинья и благодарна будет, что спасет их обоих Михайла, и щенком ее хорошо держать можно будет. Бабы — они детей своих любят, пригрози, что на воспитание кому отдаст — все сделает, чтобы чадушка не лишиться. Осталось момент угадать, ну так…

Говорите, магистр де Тур?

Корабли вверх по Ладоге поднимутся?

Благодарствую, дальше я и сам все узнаю.

А еще…

Недооценил Михайла силу желания Федькиного, да и как оценить такое-то? Это ж безумие, одержимость, иначе и не назвать! А потом им с Устей нельзя будет в Россе оставаться, надобно будет в другую страну уезжать. А для того и еще кое-чего предпринять надобно.

Подумал Михайла еще немного, да и отправился к иноземцам. И среди них честные люди есть, только мало их. Ничего, он и не такую редкость разыскать может!

Рудольфус Истерман на Россу смотрел едва ли не с умилением. Вот не думал, не гадал, а соскучился. Действительно — соскучился.

Сам не понял как, а страна эта ему в сердце вросла. Вроде и не такая она, как родной Лемберг, слишком вольная, дикая, сильная, а все ж везде без нее плохо. Приспособиться можно, стерпеть, пережить — любить так уж не получится. Понял Руди, что любит эту страну — и за то ее еще больше возненавидел.

Как так-то⁈ Как ему эти ели и березы в сердце влезли, как снежные поляны ему милы стали? Рыцари морщатся, в плащи теплые кутаются, Руди на палубе стоит, на берега, мимо проплывающие смотрит, радуется. Холод?

Да какой это холод, вот зимой, когда птицы на лету замерзают и падают — то холод.

Еще и магистр с дружком своим… Дэни все же попробовал и Руди глазки построить, магистр его за этим занятием застал, и они вначале шумно ссорились, а потом каждую ночь мирились… днем не могли! А Руди как спать?

Влюбленным-то он не мешал, а вот они ему, своими стонами и признаниями, так очень даже. Ну и обидно было. Данила-то никогда б на такое не согласился, а могли они быть счастливы, почему нет?

Теперь уж не получится. И это было обидно и больно.

Росса…

Вскорости Любаву он увидит, Федора…

Вспомнил их Руди, поморщился, магистр это заметил.

— Выпьешь, Руди?

— С радостью, Леон.

От хорошего вина Руди не отказывался никогда. Да и что ему то вино, привык он пьянствовать… только в этот раз то ли вино было не слишком хорошим, то ли подмешали в него что… сидел он за столом, да и рассказывал магистру о своем, о наболевшем:

— Я в-дь любил е-го… по-наст-ячему!

— А он тебя?

— Н-ет. Даже и не зн-л, что так… я с его сет… сит… с Любкой спал!

— Любкой?

— Щас ц-рица она! А была Любка! Стерва!

Магистр еще вина другу подлил, посочувствовал. С бабами вообще тяжело, капризы их, истерики, склоки… ну их! Без них куда как легче живется, жаль, самим мужикам рожать не получается!

Не просто так он вина подлил, магистр Эваринол о том просил. Проверить на всякий случай, каждому известно, что у трезвого на уме, у пьяного на языке, вот он и подливал Истерману вина с дурманной травкой.

А вдруг?

Приведут их так-то в засаду?

Магистр Истерману доверял, да ведь планы и потом поменяться могут… вот, у боярина Дени… Данилы приступ угрызений совести случился, почему у Истермана не может? Ах, у него совести нет?

А вдруг?

Вот и поил его магистр, но покамест ничего интересного не слышал.

Руди не предавал орден, надеялся стать наместником Ордена в Россе, или… советником… при сыне⁈

Леон даже головой потряс, и подлил другу еще, не переставая расспрашивать.

— Любка… да… с ней спал…

Магистр еще два раза подливал Истерману, прежде, чем выяснились интересные подробности.

Когда Любава вышла замуж за государя, тот был уже немолод. И детей иметь попросту уже не мог. Вообще.

Любава проверила, сестру попросила посмотреть. Все верно, не мог уже зачать Иоанн Иоаннович, супружеский долг — и тот не каждый месяц отдавал, постами отговаривался.

А как быть? Она бесплодна, муж бесплоден, а ритуал только для одного проводится. Любава зачать сможет, а муж ей ребеночка не даст — зря все получится. Негоже так.

Ей ребеночек надобен, и положение упрочить, и трон наследовать… от супруга родить не получится? Ну так от кого другого можно, к примеру, от Истермана. Не удержалась Любава, польстилась на кудри золотые и выправку молодецкую. И не такие перед Руди падали, сраженные красотой его, да языком ловко подвешенным.

Ритуал провели, и затяжелела от него Любава. Понесла, родила… только вот не похож Федор ни на кого. Ни на него, ни на государя, ни на матушку свою… ежели по-честному, Федор похож был на мейра Беккера, с которым некогда Инес связалась, на матушку его достопочтенную, хоть и не было меж ними кровного родства. Только откуда про то было Руди знать?

Он и не задумывался о таком.

Так что у Федора отец вовсе не царь даже, только никто про то не знает…

Послушал Леон, да и решил, что магистру Эваринолу он расскажет, а другим не надобно. И подлил еще Рудольфусу.

Пусть нажрется, да уснет… ну его с такими тайнами!

Хотя чего удивляться?

Все они, бабы, такие! Правильно им магистр не доверяет! Вот! Родить — и то не могут от мужа законного! Как есть — стервы!

До стольного града Ладога кораблям считанные дни идти оставалось…

Агафья Пантелеевна по палатам царским прошлась, ровно сто лет уж тут жила. Да и чего ей? Чай, и не такие виды видывала!

Первым делом она внучку осмотрела, живота коснулась.

— Кажись, сынок у тебя будет.

Устя расцвела от радости.

— Сын!

А уж Борису-то какое счастье было!

— Правда ли? Бабушка…

Само с языка сорвалось. И то, матушка у Бориса была, а бабушек-дедушек и не знал он толком. Вот и получилось… улыбнулась волхва, материнским жестом государя по голове погладила.

— Чистая правда, внучек. В таких делах не ошибешься, чай, не одну тысячу маленьких перевидала.

Устя кивнула, мол, так и есть. Агафья на детей строго поглядела.

— Вы сейчас о другом подумайте. Устяшу-то я сберегу. А вот что с Аксиньей творится?

— Не знаю я, бабушка, — Устинья голову опустила, стыдно ей было, тошно. — Я с ней поговорить хотела, она меня прочь гонит, и не со страха, никого рядом не было. Решила она для себя так-то…

— Что она решить могла, когда на ней заговоренной дряни — корабль грузи?

— Бабушка?

— Кто ей все украшения эти надавал?

— Государыня Любава, свекровка ее…

— На ней каждое третье кольцо с заговорами, каждое зарукавье не просто так…

— Бабушка?

— То ли по доброй она воле так поступает, то ли оморочена — не понять. И кого носит она — тоже. И носит ли, и от кого…

— Бабушка?

— Я сказала, а ты слышала. Чего переспрашивать по сто раз?

Устинья лоб потерла.

— Да нет же… не может так нагло быть… и ребеночка им тогда откуда взять? И Федор же не может… не его это ребенок? Могла Аська от другого затяжелеть?

— Сама, по доброй воле с чужим мужиком в постель лечь?

— Не по доброй воле, бабушка, а когда опоили ее или оморочили как? Для зачатия и много не надобно.

Тут уж Агафья задумалась.

— Может и такое быть. Потому и защищают Аську всеми способами, чтобы не понял никто. Но это ж опасно, ребенок может с утратами родиться… хотя ей уж и все равно, поди.

Устя понимала, о чем речь идет.

И ребеночек там ритуальный, и не одно уж поколение чернокнижное… но тогда…?

— Бабушка, когда ритуал провести не получилось, как они младенца к Книге своей проклятой привяжут?

— Эх, Устя, это на хорошее дело людей подвигнуть сложно, а на гадости до того некоторые повадливы! Аська, как мать, может ребенка своего пообещать. И душу его, и кровь, и отдать… родней он Федору и тогда не станет, а вот к Книге привяжут легко малыша.

— И что для этого надобно?

Не видел бы Борис паука, не посмотрел бы, как Марину корчило… не снимали б с него ошейник, еще бы и подумал, прежде, чем такие разговоры слушать. А то и к патриарху пришел… ересь же!

Сейчас и мысли у него такой не возникло! Слушал, предусмотреть все старался, когда вышло так, что зло в палаты царские проникло, с ним бороться надо, не отмахиваться, не бояться ручки замарать. Не может он проиграть сейчас, враги его и Устю с малышом не помилуют, а жену он… любит?

Не даст он своих в обиду! Вот и все тут!

— Аська да книга. Ну и крови чуток. Но покамест вроде тихо у особняка Захарьиных, мы за ним приглядываем.

— И то хорошо.

— Не переживай, государь, не упустим мы татей. А ты… вот, возьми-ка!

— Что это?

Борис сверток принял, на руке взвесил. Тяжело.

— Разверни, да и примерь.

Государь и спорить не стал — чего тут спорить-то? Развернул, и ему в руки кольчуга скользнула.

Тонкая, прочная, а сплетена интересно. Обычно кольчуги с рукавами делают, до середины бедра, а тут не так все. Тут кольчуга до пояса доходит, только что поясницу закрыть. И шея открыта, скорее как безрукавка кольчуга выглядит. Плетение ровное, гладкое, такое под одежду наденешь, она и не звякнет, и себя не выдаст. А все одно поддоспешник надобен.

— Надобен, государь, хоть и легонький, а надобен. Ты б надевал кольчугу, как к людям выходишь? Нам бы куда как спокойнее было?

Борис и спорить не стал. Он не волхв, опасности не чуял заранее, а понимал, что просто так никто власть не отдаст. Любава так особенно, не один год она к своей мечте шла. Все разнесет остервеневшая баба в бешенстве своем.

— Буду надевать.

— Вот и ладно, государь. И оберег не снимай. И Усте спокойнее будет, и мне…

Борис и тут спорить не стал.

— Хорошо, бабушка. А Аксинью все ж погляди, как возможность будет?

— Обещаю, внучек. Погляжу. Чую я — последний бросок готовится сделать гадина.

Все чуяли. А корабли уже почти пришли… уже и голубок Любаве прилетел — через пару дней ждать гостей дорогих. И царица готовиться кинулась к их приезду — вроде и сделано почти все, а кое-что еще не помешало бы.

Свет мой, Илюшенька, солнышко мое ясное, радость моя любимая.

Уж сколько времени не видела тебя, истосковалась до безумия, истомилась.

У нас тут все ровно да гладко, матушка твоя надо мной, ровно птица, хлопочет, Варенька братика или сестренку ждет более, чем я. Дарёна расцвела с малышкой, очень ей деток не хватало, для второго ребеночка все уж подготовили, когда б ты слышал их с матушкой, сбежал бы в ужасе.

Батюшка твой так и делает.

За голову хватается, бормочет про нянек-мамок и младенцев — и удирает верхом ездить. А нам тут тихо, покойно… тебя не хватает очень.

Волнуюсь я за тебя, и за Устеньку волнуюсь, молюсь за вас ежедневно, ты береги себя, родной мой, я ждать буду.

Жена твоя, Марья.

Илья письмо прочел, еще раз перечел, улыбнулся.

Понятно, что отец себе новую зазнобу нашел, но когда мать в делах, она о нем и не вспомнит лишний-то раз. Пусть батюшка жизни порадуется, а то правда… внуки!

Пугает некоторых мужчин это слово, вот, боярина Заболоцкого тоже немного напугало. Какой же он дед, когда он еще — ух⁈ Ну, пусть ухает, пока возможность есть, боярыня в обиде не будет. Ей сейчас малышня к сердцу пришлась, и Марьюшку она приняла, как родную.

Хорошо, что уехали они из стольного града, спокойнее так Илье будет. Опять же, и Марьюшка на чистом воздухе, и дети, и начнись в столице беспорядки какие — ему за них спокойнее будет. Любой мужчина лучше воюет, зная, что семья его в безопасности.

— О жене думаешь?

Божедар подошел тихо-тихо, Илья и не услышал. Сейчас уж и не обиделся даже, раньше неприятно было, а сейчас понимал он, что никогда ему с богатырем не сравниться. Что ж, у него свои таланты, свой дар от Бога, который развивать надобно.

Да и какая тут зависть?

Пожалеть Божедара надобно, тяжко ему приходится, нелегко ему дается сила богатырская, ее постоянно сдерживать надобно.

— О ней.

Илья улыбнулся невольно, и у Божедара на лице такая же улыбка появилась.

— Ждет?

— Ждет…

— Вот и моя ждет…

И так в этот момент похожи были двое мужчин, так одинаково улыбались, светились почти от мысли о том, что кто-то любит, молится, ночей не спит…

Воину это надобно.

И не только воину, любому человеку на земле. Этим двоим повезло, сильно повезло, и Божедар лишний раз пообещал себе сохранить Илью в целости. Пусть вернется Заболоцкий к жене своей, пусть порадуются они своему счастью.

И он потом порадуется.

И за них, и для себя… его тоже ждут дома.

Так вот и мечтаешь, чтобы враги скорее напали! Прибить бы их, гадов иноземных, да и домой, к супруге под теплый сдобный бочок, к детям, к тайге родной…

Ничего, как враги придут, они Божедару и за это время еще ответят, которое у них с женой отбирают! Вдвое их бить будут!

Не ходи, ворог, на землю росскую!

В ней же и останешься!

Не ждал Макарий, не гадал на ночь глядя, что стукнет в двери покоев его Варвара Раенская.

— Владыка, благослови…

Макарий брови поднял, Варвару благословил.

— Как дела твои, чадо? Не нашелся боярин?

— Нет, Владыка.

— Я помолюсь за него. Я надеюсь, что он жив.

Впрочем, это была лишь фигура речи. Оба собеседника понимали, что будь боярин Раенский жив — никогда б он из дворца не ушел. От жены Платон уйти еще мог, но от власти?

Никогда и ни за что!

— Владыка, когда б ты с государыней поговорил, очень ей надобно…

— Почему она сама не сказала, в палатах сегодня я был?

— Ей тайно надобно, о сыне своем.

— Хммм… — не то, чтобы Макарий тайны одобрял, но коли так — пусть ее. — Когда надобно-то?

— Да хоть и сейчас? Я б тебя, Владыка, в палаты и провела?

Макарий подумал, а потом плащ теплый накинул, сапоги поменял, у себя-то он в мягких, войлочных сапожках ходил, сильно у него под старость ноги мерзли, кости потом ломило. А на улицу выйти другие сапоги надобны. Капюшон на лицо опустил.

— Веди, Варвара.

Та поклонилась еще раз, тоже капюшон накинула, да и пошла вперед.

И из монастыря они вышли спокойно, и по городу прошли — да и что там идти было, сто шагов, и в потайной ход зашли, никто и внимания на них не обратил. Гуляют люди — и пусть их. Вошли в один из домов, ну так что же? Никто не кричит, не гонит их, надобно им туда — обыденно все.

Так потайные ходы и выходили наружу. Где в домики, где в подвалы, где к Ладоге-реке, это те, которые Варвара знала. А что-то и ей неведомо было.

— Что царице-то надобно?

— О Феденьке она поговорить хотела.

— Это ты сказала уж. Что именно Федор натворил?

— Отчего ж сразу натворил, Владыка? Федор — мальчик прилежный, а как женился, так и за ум взялся.

Макарий на такое вранье только рукой махнул.

Прилежный!

Гуляка, кутила, в храм его палкой не загонишь, да и о женитьбе… спорно весьма. Видел Макарий Аксинью, несчастная так выглядела, что пастырю неприятно стало. Так счастливые бабы не выглядят, только те, кого муж плетью да кулаками учит. Вот царица Устинья — та светится, сразу видно. А Аксинья — нет. Но чего спорить сейчас? Подождать еще минут пять, да и пришел, считай.

Любава у себя сидела, навстречу Макарию поднялась.

— Владыка. Благослови. Варя, оставь нас.

Варвара дверь за собой закрыла плотно, Любава благословение получила, а потом по комнате прошлась, раздумывая. Как о таком и заговорить-то?

Патриарх за ее метаниями наблюдал молча.

Подождем, послушаем, что царица скажет. Наконец, прорвало Любаву.

— Владыка… я хочу, чтобы мой сын правил Россой.

Макарий и отвечать не собирался. Хочет она… ну так что ж? А он вот о дождях из фиников мечтает, вкусные, заразы! Можно помолиться и о том и об этом заодно.

Любава брови сдвинула.

— Владыка, когда умрет Борис, ты Федора поддержишь?

— Нет, Любава, я ребеночка государева поддержу, — спокойно ответил Макарий. — Не знаю уж, сын у него или дочка будет, да всяко я на их стороне буду.

Любава ножкой топнула. Когда-то от этого жеста млел государь Иоанн Иоаннович, да уж три десятка лет пробежало, и Макарию родственница не нравилась никогда. Не в его вкусе такие бабы, даже в молодости — не в его!

— За этим звала?

— Нет, Владыка. Ежели Борис умрет, а Устинья ребеночка скинет — поддержишь Федора?

— А с чего бы такое вдруг случилось? — Патриарх дураком не был, понимал, просто так разговоры эти не заводят. — Ты чего натворить хочешь, Любава?

— Ничего не хочу, — царица брови свела, — мой сын на престоле сидеть должен, его это право, его место. А с твоей поддержкой, Владыка, никто и слова против не скажет, не посмеет.

— С моей поддержкой, значит. А что надобно для такого дела, а, родственница? Чтобы Бориса убили, да и жену его, так, что ли? Не вижу я другой причины.

— Какая разница, Владыка?

— Такая, Любава. Ты мне хоть и родня дальняя, а только правду скажу — не надобна тебе власть. И Федору не надобна, ему бы не в царской семье родиться, у кабатчика какого! Не поддержу я вас даже в таком случае, потому как загубите вы оба Россу. Уничтожите.

— Макарий!

— Ты правды хотела? Ну так получи — против я! Был и буду! Бодливой корове Бог рог не дал, а тебе — власти. Вот и не лезь, не гневи Господа! Что ты задумала?

— Тебе какая разница?

— Прямая… говори, не то к Борису пойду, все ему расскажу! Думаешь, помилует он вас обоих? И тебя, и Варьку? Не потому ли Платон исчез — пакость готовит?

Любава развернулась, на колени перед Макарием кинулась, за руки схватила.

— Нет! Владыка, бес попутал!

— То-то… же?

Укол резкий был, секундный, а Любава тут же и отстранилась, с коленей встала.

— Прости, Макарий. Значит — без тебя.

Патриарх попытался шаг сделать, слово сказать — не вышло. Разливался по телу холод, захватывало члены онемение, крикнуть бы, хоть шаг шагнуть, в дверь вывалиться, авось, стражники или слуги увидят… только и того он сделать уже не мог.

Становилось все темнее и холоднее, мужчина опустился на колени, потом и вовсе лег на пол… последним, что врезалось в гаснущий разум, было: «Господи, помоги Россе!».

Потом погасло и сознание.

Патриарх Россы, Макарий, лежал бездыханным у ног своей убийцы.

Впрочем, Любава на него внимания не обращала. Она аккуратно заправляла в перстень иголку, которой так удачно оцарапала слишком совестливого дурака.

— Любавушка? — Варвара заглянула в дверь, оценила картину и тут же дверь прикрыла за собой, засов опустила. — Неужто упрямиться вздумал, дурак этакий?

— Упрямился, Варенька. Эх, жаль, яда капли самые остались, и нового не достать. Это мне из Рома самого привезли, царапины хватает и действует практически сразу.

— Так может, Бориса и… оцарапать?

Любава губы поджала.

— Без тебя я никак не догадалась бы.

Варвара головой покачала.

— А все ж таки?

— На Макария посмотри.

Варвара на патриарха взгляд бросила, поежилась… жуть как она есть, весь синий, язык высунут, на губах пена засохла…

— Такое людям не покажешь.

— То-то и оно… дураку понятно — отравили. Мигом шум поднимется… да и мало у меня яда. Считанные капли остались в перстне. Может, на одного человека хватит, а может, и того не хватит, к сожалению.

— А еще приказать привезти?

— Не получится. Это из Рома, там у них было целое семейство отравителей. В результате их просто перебили, а кольцо… оно долгий путь прошло. Секрет яда утрачен.

Кольцо подарил Любаве Рудольфус Истерман в знак истинной любви. Или… в надежде, что не выдержит государыня, да и оцарапает или мужа или пасынка.

Выдержала, потому как отлично понимала — первое подозрение, и не жить ей. За такое… кому выгодно? Царице?

Отравительница? Ведьма⁈

А ведь в ее случае… покамест не подозревают, она жива и в палатах. А как только заподозрят, да искать начнут… ведь найдут все, что не хотелось бы показывать.

Ой как хорошо найдут!

Так что Любава рисковать не стала, лежало кольцо, да и своего часа ждало. Дождалось.

А яда там и правда — чуточка. Хотя Макария отравить… риск был, конечно. Но ежели что, у Любавы и клинок был, только рисковать не хотелось. Не привыкла она сама убивать, чаще чужими руками справлялась.

— Что с ним делать-то теперь, Любушка?

— А что мы сделать можем? Федьку позови, да пусть этого… Михайлу возьмет с собой. Вытащат они тело, да и в Ладогу сбросят.

— А Михайлу потом… тоже?

Любава головой качнула.

— Нет. Пусть остается, пригодится еще. Вроде как Федору он верен, сыну свои люди понадобятся вскорости.

Варвара кивнула задумчиво.

— Хорошо, позову сейчас.

Вышла боярыня, Любава на Макария посмотрела, рядом с ним на колени опустилась. Обыскать покамест тело, вдруг на нем чего интересное обнаружат? Опять же, перстень снять пастырский, крест золотой, тяжелый, чего их в реку выбрасывать? Глупо сие… и надо Федьке сказать будет, чтобы раздели Макария, одежду на лоскуты порезали, да и в реку кинули. Мало ли голых стариков в реке выловить можно? Не опознают его никогда, да там и рыба постарается, и раки…

Страшно Любаве не было, брезгливо — тоже. Она боролась за свою будущую власть над Россой.

Навек Михайла запомнит эту ночь.

Мамочки, страшно-то как!

Сидишь ты у царевича, в карты с ним играешь, в игру новомодную, из Франконии привезенную, винцо попиваешь, жизни радуешься, а тут Варвара Раенская входит.

— Феденька, Мишенька, вы государыне царице надобны.

— Матушке? — Федор на дверь покосился недовольно. Михайла даже знал почему, Аксинья ждала его. Послушно ждала, сидела, Федор обещал ее плетью выпороть, когда уснет или не дождется… нет, не сочувствовал ей Михайла. Она чего хотела, то и получила, а что Федька к тому приложен… думать надо было. Зависть — она к добру не приводит, особенно зависть подлая и пакостная.

— Матушке, Феденька. И скоро не вернетесь вы, может, часа через три или четыре.

— Хорошо, тетушка.

Федор еще раз подумал, но Аксинье ничего говорить не стал, просто дверь снаружи запер. Пусть жена сидит и ждет… нет-нет, с Устиньей никогда б он так не поступил! Устеньку любит он! А Аксинья… сама напросилась, вот и поделом ей, дурище! Встал, да и пошел за теткой, а Михайла за ним. Коли надобно… просто так царица Любава звать не станет.

А на секунду еще и разочарование кольнуло.

Вот бы Устенька звала, не Любава… бегом бы побежал Михайла! Но — чего нет, того нет.

Знал бы Михайла, куда зовут, побежал бы в другую сторону. Не ожидал он патриарха, мертвого… отравленного, и царицу над ним. Тут и гадать нечего — яд подсыпала?

Наверняка.

Вот гадина!

Вслух Михайла не сказал ничего, поклонился молча, на Любаву уставился. Мол, жду приказаний.

Царица оценила по достоинству, вслух не сказала ничего, а улыбнулась Михайле ласково.

— Мальчики, тело вынести надобно, да в реку скинуть. Знаете как сделать, чтобы не всплыло?

Михайла кивнул. Знал он, только вот…

— Нож бы мне, государыня. Мой небольшой, не получится им такое сделать.

Живот — вспороть.

Кишки и мочевой пузырь проколоть.

Тогда не всплывет уж, можно бы и камушек потяжелее, да ненадежно это. Река ж… тут коряга, здесь омут, там рыбина… всплывет тело и где и когда не надобно, шума понаделает.

— Варя…

Варвара Раенская за дверью исчезла, пришла с тесаком вида жуткого.

— Подойдет?

— Благодарствую, боярыня.

— Можешь мне его не возвращать, не надобен более.

Михайла язык прикусил. Да, после патриарха, колбасу таким резать, наверное, неудобно будет? Вместо этого на Федора поглядел.

— Царевич, ты сможешь его за ноги взять?

— Смогу.

— Сам бы отволок, да дохлятина завсегда тяжелее, чем при жизни.

Федор рожу скорчил, патриарха за ноги взял, да и потащил в потайной ход. Михайла ждал, пока дверь за ними закроется, потом по ступенькам спустился, только потом рот открыл.

— Меня убивать будешь, царевич? Попросить можно? Яда не хочу, лучше честная сталь и от твоей руки, когда дозволишь.

Федор аж патриарха из рук выпустил, ну и Михайла тоже, так и загремел труп в грязь.

— Рехнулся ты, что ли?

— Отчего ж? Разве после такого меня в живых оставят?

— Мне верные люди надобны, а ты свою верность сейчас еще раз доказал.

— Царевич, а спросить дозволишь?

— Спрашивай, — парни тело подобрали, далее потащили.

— Борис от яда умрет — или от кинжала?

Федор второй раз труп выпустил.

— Догадался?

— Чего тут не догадываться? Только меня не посылай, рука не дрогнет у меня, а вот умений всяко не хватит, не умею я убивать.

Соврал, конечно, ну да и пусть его. Ни к чему Федору о некоторых вещах не то, что догадываться — даже задумываться.

— И без тебя найдется, кому убить. Да и без меня тоже.

— Хммм… Царь Федор Иоаннович. А что — красиво звучит!

Федор так же думал.

— Устинью потом в монастырь?

— А то не твоя забота!

— Как скажешь, государь. Прости, царевич, не оговориться б мне, дураку, раньше времени.

— Вот и не оговаривайся. Тут уж пара дней осталась, потерпи чуток, потом ближником моим будешь, боярином тебя за верность сделаю, золотом осыплю. Хочешь земли Ижорских?

— Только без боярышни.

— В монастырь ее отдадим, и пусть сидит там, тарань сушеная. На такое взглянуть-то страшно, не то, что в постель. О кости, поди, сотрешься.

Парни заржали, разгоняя страх и отвращение.

Федор повернул налево, еще раз налево, Михайла запоминал дорогу — Ладога!

Один из ее отнорков, текущих под землей. Ладога — она такая, и рукава есть у нее, и ручьи в нее вливаются, вот, один из них тут и течет — глубокий, мощный…

Федор на труп посмотрел, поморщился. Не хотелось ему мясницкой работой заниматься, одно дело за палачами смотреть, другое — самому в кишках да нечистотах копаться, брезгливо ему это, неприятно. Не царское это дело.

Михайла только вздохнул.

— Ты б, царевич, отвернулся, пошел, посидел где? А я б тут пока дело и управил?

— Хорошо, — Федор на несколько шагов отошел, отвернулся. А только все равно и треск ткани слышал он, и хряск, с которым Михайла тело мертвое кромсал, и вонь до него долетела… мертвец же! И потроха… поневоле вонять будет.

Поморщился Федор, ну так что же. Не железный ведь он!

Потом плеск послышался, Михайла выдохнул.

— Поворачиваться можно, царевич.

И верно, тела уж нет, Михайла рясу кромсает на клочья.

— Так-то лучше. И пусть тряпки тут лежат, авось, сгниют быстро.

Карманы патриарха уже Любава обшарить успела, там что-то найти нереально было.

— Пусть лежат.

— Ты меня обратно-то выведешь, царевич? Не то… возьми?

Михайла Федору тесак протянул, на колени встал. Федор тесак с размаху в воду зашвырнул, другу руку протянул, подняться помог.

— Вконец ополоумел, что ли? Пошли, выпьем, сыро тут, не разболеться бы некстати!

Михайла и не отказался.

Сидели парни, вино зеленое по кубкам разливали, только вот Федор пил, а Михайла так, пару глотков пригубил, знал он, что может наружу полезть, коли у него язык развяжется. Вот и выливал половину себе за пазуху. Неприятно, ну да перетерпит.

Федор раскраснелся, друга по плечу хлопал, когда попадал, вино так подействовало, вроде и речь ровная, почти гладкая, а ноги и не держат. Да и язык мелет, чего не надо бы…

— Настоящий ты друг, Мишка! Доказал! Оправдал!!!

— Ты знаешь, я за тебя и в огонь, и в воду…

— Туда не надо… пока. Ты мне и так пригодишься!

— Что надо — то и сделаю. Хочешь, еще кого убью, царевич?

— Пока нет. Пусть мать скажет.

— Мне ты скажи. Мать твою я уважаю, а служу — тебе. И тебя люблю…

— Любишь, — перемкнуло Федора. — Ты — любишь. А она — нет…

— Царица?

— Устинья… что ей не так⁈ Что ей надобно было⁈ Почему она сразу за меня замуж не пошла, время тянула?

Михайла и не думал, что Федор такое понимает. Но… ежели сообразил, надобно ему хоть что сказать, не правду конечно, а ложь удобную да гладенькую.

— Боялась, наверное.

— Меня?

— Любого мужика, не обязательно тебя, царевич.

— Я ж не любой! Почему она так?

— Так девки всегда того самого боятся, это если уж выбора не остается, тогда покоряются, и то пищат, да царапаются.

Федор задумался, потом кивнул.

— Да, наверное. Видел я такое… эх, дурак! Надо было ее увозом брать! Поплакала б, да и смирилась!

В светлых глазах хищные огоньки зажглись, пальцы скрючились, ровно когти.

— Полюбила бы, — эхом отозвался Михайла, который сейчас подумал, что он-то… а он ведь тоже так сделать собирается. Верно?

— Полюбила бы, как дитя б понесла! Никуда б она не делась, все они, бабы, такие, как собаки, плетку любят… — Федор принялся рассуждать со знанием дела, а Михайла молчал, думал…

Потом еще другу подлил, да и себе чуточку тоже… хватило ночи и выпить, и напиться… и даже потом Федора пьяненького под бок к жене его сгрузить. А сам Михайла ушел во двор, ледяной воды на голову вылил, чтобы протрезветь.

Ему сейчас побегать надобно будет, чтобы готово было все в любой момент.

Говоришь, Устинья — не моя забота? Ну и говори себе, а я делать буду.

— Федор пришел. И Михайла с ним, пьют, сидят.

Любава кивнула, Варваре улыбнулась.

— Вот и ладно. Завтра суматоха начнется, как государь патриарха позовет.

— Когда позволишь слово молвить, Любавушка, давно пора было убить дурака старого! Совсем страх потерял, на тебя тявкать начал! Забыл, из чьей руки ест! Нет бы благодарить, слушаться да кланяться земно, он рот свой поганый открывать вздумал! Поделом ему! По-де-лом!

Любава головой кивнула.

— Да, пожалуй…

— Далеко ли корабли?

— Через сутки уж пристать должны.

— Ждать будем.

— Будем, — сейчас Любава только ждать и могла. Ну и поговорить с сообщниками. А кто не согласится… кто не пойдет за Федором, тот пойдет за Макарием!

Патриарх Борису понадобился прямо с утра, Борис за ним и послал.

Вернулся гонец, доложил, что патриарха нет у себя. И в палатах нет. И… нигде нет?

Тут-то и взбурлили палаты государевы.

Во все стороны гонцы полетели, шум поднялся, боярин Репьев прилетел, расспросы начались. Кто патриарха видел, кто с ним говорил, о чем… но — нет! Никто и ничего не знает.

Ушел патриарх в покои свои, да и все, не выходил он оттуда… наверное. Наверное?

Ну так монастырь же, монахи-то по коридорам ходят, когда патриарх рясу обычную надел, али плащ накинул, никто его и не отличит. Репьев подумал, да и решил, что ушел Макарий по доброй воле. А вот с кем и куда — расспрашивать надобно.

Борис прогневался, на боярина заругался, приказал Макария хоть где сыскать!

Патриарх же, ежели с ним что случилось… легко ли нового выбрать? Смеяться изволите! Покамест Собор соберется, пока переговорят епископы, пока суд да дело… чай, полгода пройдет! А у него нет такого времени!

У него и жена в тягости, и опять же, выборы патриарха — дело важное, от государя зависящее, тут не вера, тут политика чистая. Вера — это отшельники в пещерах сидят, молятся, а патриарх с государем должен рядом стоять, понимать его, поддерживать.

Есть и такие на примете у Бориса, но… не ко времени сейчас оно! Ой, не ко времени!

А покамест приказал к себе Борис позвать к себе архиепископа Луку, который наиболее был к патриарху близок, с ним побеседует[16].

А по столице шум пополз, заволновались люди, встревожились… только Михайла дело свое знал. Не всплывет Макарий никак. Не найдут его.

— Бабушка, Макарий пропал.

— Знаю, Устя.

— А… нельзя ли узнать, жив он?

— Нельзя. Это дела ведьмовские, я такого сделать не могу.

— И никак…

— Нет, Устя, никак я не узнаю. Только розыск учинить можно… когда человеческими средствами его найдут, так и узнаем, что случилось.

— Боярин Репьев говорит, что Макарий своей волей куда-то вышел. Вечером к себе удалился, с утра его уж не было в покоях патриарших.

— Значит, позвал его кто-то… кому отказать нельзя. Сама поразмысли, пожилой человек, уставший, не волхв ведь он, и ноги больные у него, я видела, вот, он вечером поздним тайно куда-то ушел. Нет ведь у него в покоях потайных ходов?

— Нет, бабушка.

— Вот. Позвал его кто-то важный, а уж кто?

— Царица? Федор? Не Боренька точно, вместе мы всю ночь были…

— Их именами тоже воспользоваться могли, чтобы патриарха выманить. Вот представь, приходит к тебе кто знакомый, и говорит, мол, государь зовет тебя. Пойдешь?

— Побегу.

— Вот и он пошел… а может, и побежал. А вот куда и за кем?

— Ох, бабушка. Чую я недоброе, сердце не на месте у меня…

— Предчувствие? Устя, ты попробуй, о патриархе подумай?

Устинья головой покачала.

— Нет, бабушка, так-то оно не срабатывает. Когда б он мне близким или родным был, когда б волновалась я за него, как за тебя… хоть вполовину. А мне Макарий безразличен! Даже случись с ним что нехорошее, не заплачу я. Он руку Любавы держал крепко, не Бореньке — ей верность соблюдал.

— Да неужто? Оттого и монастырь ей приглядел?

— Боря приказал.

— Эх, дитятко, такие приказы по-разному выполнять можно.

— Маринка еще когда в монастырь отправилась, а Любава и посейчас здесь.

— Маринку на горячем поймали, а Любава разве что в рождении своем виновна. И то еще доказать надобно…

Устинья рукой махнула.

— А и ладно… нет Патриарха, так и проживем. Бабушка, неспроста он исчез, вот это верно! Готовится что-то нехорошее, нюхом чую. И должно оно в ближайшее время состояться.

— А вот это верно, Устенька. Не знаю, что готовится, а только не отложат теперь дело надолго, их простого опасения. Вдруг патриарх что рассказать или написать успел?

— Ну…

— Ежели боярин Репьев не дурак, он сейчас все бумаги его перекапывает, глядишь, и найдет чего.

— Может быть.

— Но ежели чуешь ты недоброе, схожу я, с Божедаром поговорю, пусть в готовности будут. И рощу защищать готовятся, и… может, кого сюда, в палаты провести?

— Бабушка! Ты что⁈

— А что не так, Устенька? Что я такого страшного предлагаю?

— Ну…

— Илюшка пусть в роще побудет, я же тебя знаю. Когда случится что непредвиденное, ты между мужем и братом разрываться будешь. А там за ним Добряна приглядит.

— Бабушка, и ты бы…

— Я свое уж отжила, Устенька, может, лет десять мне осталось. А может, и того не будет… думаешь, сложно мне их ради тебя отдать? Ради семьи своей?

Устинья молча бабушку обняла. Скатилась слезинка, капнула, побежала за ней вторая… Агафья отстранилась, лицо Устинье вытерла, пальцем погрозила.

— А ну, не смей! Мне еще праправнука на руках подержать надобно, потом уж уходить буду!

Устя слезы стерла, улыбнулась поспешно.

— Да, бабушка.

— То-то и да. Пойдем, подумаем, сколько человек нам надобно и откуда враг прийти может.