Венчание

Глава 6

До утра ждала Любава кузена своего, переживала, нервничала.

Куда ж ты запропастился, Платоша?

Мало любви отпущено было государыне, пожалуй, иной кошке и то поболее досталось. А Любава — кого любила она?

Мать любила, да не слишком, знала она, что для Инессы всего лишь способ привязать к себе боярина, дочь неполноценная. Так к ней Инесса и относилась, что ж, получилось, так терпеть будем, а жаль, все же… любить? Да где вы любящую ведьму-то видели?

Рогатый так судил, что ли, а только никого сильные ведьмы окромя себя не любят. Так, чтобы сердце горело, чтобы пальцы дрожали, так, чтобы ради другого человека жизнь свою отдать — нет, не любят.

Сына Любава любила, хоть и расчетливо, на многое она пошла, чтобы родился Феденька, и слабым он получился, и ритуалов пришлось много проводить… не безрассудно его царица обожала, нет. Это вложения ее, на будущее, на хорошую жизнь, на власть и корону. Как не любить такое?

Кузена?

Да, пожалуй, и кузена она любила. Платошу. Пусть расчетливой любовью, как своего помощника во всех делах, пусть за него бы жизнь не отдала, ну так что же? Зато Платону она дала многое, очень многое. Есть у Раенских и сила, и власть немалая, и считаются с ними, и рядом с Любавой стоят они — по справедливости. Из захудалых род поднялся, в сильные развернулся. А только и с Платоном играла в детстве Любава, и когда за государя она замуж вышла, помог он ей немало. Так что и тут о бескорыстной любви речь не шла, скорее — рука руку моет.

Ну а ежели до конца признаваться…

Не при Варваре будь сказано, а только с Платоном Любава и девичества своего лишилась. Ведьма же… не хотела она с государем быть связанной первой кровью своей, лучше уж с Платоном. Нельзя сказать, что так уж хорошо Любаве было, да и не понравилось ей особо, но первый опыт, первый мужчина — не забывается такое.

А государь Иоанн?

Есть на то штучки ведьминские, ничего не заметил он, не понял даже.

Была у Любавы и еще одна слабость. К мужчине.

Слабость та давно прошла, а память о ней посейчас осталась.

Ах, Руди!

Даже сейчас хорош он неимоверно, а каким он в юности был! Красивым, ярким, все взгляды притягивающим, ну и Любава тоже смотрела на него. А потом и потрогать возмечтала, и сделала все потихоньку. Маринка, дура развратная, и не знала, что Любавино укрытие нашла, им и пользуется. А Любава-то хорошо знала и кого таскает к себе царица, и что делает с ними.

Тьфу, блудница чешуйчатая!

Так много дано ей, а на что она силы потратила? Чего добилась? Да Любава б на ее месте первым делом ребенка родила Борису, положение свое укрепила, потом уж за власть уцепилась бы, а эта что? Развратничала себе, то с одним, то с другим… кому-то власть не надобна?

Бред вы глаголете!

Власть — всем надобна, просто не все до нее добраться могут, вот и поносят локоть за то, что не укусишь его. Любава, вот, добралась!

А Маринка — дура!

У Любавы хоть и было все с Руди, да она все на карту не поставила, своему капризу не позволила условия диктовать, и все получилось у нее.

Но где ж Платошу Рогатый носит?

Али случилось чего?

К утру Любава в том и уверена была полностью. Случилось, не иначе, не то давно б кузен у нее был, отчитывался о ритуале. А не то боярыня Евлалия пришла бы, рассказала, что и как.

Да что ж случится-то могло?

Жертва померла раньше времени?

Лошадь захромала?

Не знала Любава, но ей это не нравилось заранее… и рядом-то нет никого, поплакаться некому. Рассвести не успело, приказала она узнать, что там Борис, да позвать к себе боярича Мышкина. И побыстрее!

Рудольфус Истерман вестей ждал из Россы, ровно манны небесной.

Ну же!

Скорее!

Началась ли там эпидемия, вспыхнула ли там оспа, собрала ли свою кровавую, черную жатву? Вот бы уже… и когда б вовсе хорошо было, чтобы и Борис ее жертвой стал! Чтобы без царя Росса осталась… ненадолго! Потом-то на престол Федор сядет, он там куда как уместнее будет… для Руди.

Понятно, для Россы царь Федор хуже крапивы окажется, ну так то уже беда россов, Рудольфус-то свое возьмет!

Прилетел гонец — и… ничего⁈

Письмо обычное, Борис благодарит за закупки, продолжать приказывает⁈

А… как⁈

Или не открывали они мощи покамест?

Точно, не открыли просто, вот и не началось еще, это ж россы, дикие они там! Во Франконии, говорят, просвещеннейший король Лудовикус каждое утро принимает натощак ложку порошка из костей святого… и оттого и бодр он, и разумен, и Франкония при нем процветает, и дамы в восторге.

А в Россе могли и не открыть мощи-то. Или открыть, но не Борис. К примеру, увезли их в монастырь, а там уж и…

Руди аж зубами заскрипел от злости. Не ведал он, что Борис приказал Истермана не тревожить. Вот приедет он в Россу, тогда и спросим по всей строгости.

Кто мощи продавал, с какой целью, кто посредником был…

Боярин Репьев это одобрил горячо.

Понятно, можно и приказ отдать, тогда не то, что Истермана паршивого — короля франконского привезут в тюке, что там той Франконии? То ли страна, то ли муху кто на карте придавил… но ведь мал клоп, да вонюч! Визгу от них будет, что от кошки, которой хвост отдавили, проще потерпеть немного, да уж дома и взять Истермана за мягкое подбрюшье, да и допросить пристрастно…

Руди о том и не догадывался. Он просто понял, что результата нет — и поспешил отписать магистру Ордена Чистоты Веры. Авось, Родаль чего полезного придумает?

Боярич Филарет Фомич Мышкин томить государыню не стал, он с караула сменился, да к Любаве и явился.

— Звала, государыня?

После того, как с Вивеей на отборе неладно получилось, Любава к себе и Мышкиных подтянуть решила. Вызвала Фому, поговорила ласково, представила все так, что Устинья, злая-нехорошая, девочку едва ли не подговорила на злое дело, а Любава за нее перед государем заступилась. Не слишком боярин в то поверил, но после поступка дочери уязвим он был, поддержка ему требовалась. Васильев да Орлов налетали, заклевать каждый раз пытались, дела ему сильно попортили. Государыня помогла, Раенские его чуток поддержали… ущерб Фома все одно понес, но на плаву удержался. И то ладно. И Филарет Любаве благодарен тоже был, и за отца, и за сестру.

— Звала, Филаретушка, звала. Сделай милость, помоги мне?

— Что скажешь, государыня, то и сделаю.

— Филаретушка, проедь-ка ты в лесок, к северу от Ладоги, там дорога натрое разветвляется… — Любава четко описывала, как добраться до места проведения ритуала, Филарет слушал. — А там посмотри… боярин Раенский должен был поехать туда. Не случилось ли чего по дороге с ним?

Филарет отказываться не стал.

— Одному мне ехать, государыня, али кого с собой взять?

— Тех, кому доверяешь, кто болтать не будет.

— Есть у меня два друга, не бойся, царица, все тихо-тихо будет, сейчас слетаем, легкой ногой обернемся.

— Сделай, милый, душа болит, сердце не на месте.

Филарет и спорить не стал, хоть и уставший был, а друзей попросил, коня оседлал, да и поехал, куда сказано.

Место он нашел без труда, а вот потом — увы.

Божедар в тайге привык жить, зверя скрадывал, с местными племенами дружбу водил, знал, и как следы замести, и как снега набросать, чтобы нетронутым он казался…

Ночью, пока луна светила, они и снег весь собрали, который с кровью был, и нового принесли, и разбросали по окрестностям, и следы все сровняли — с трудом, да справились.

Часа три крутились по окрестностям Филарет с друзьями — все напрасно! Может, будь на их месте охотник какой из таежных племен, он бы и заметил чего. Там ветку надломили, здесь плешку протоптали, да не замели… они такое легко читают. Но куда ж сыну боярскому, да с дружками такими же, несведущими? Не охотники они, не добытчики, так — для забавы по лесу гоняют… до них еще следы найти можно было, после них уж и сам Божедар не взялся бы. Что смогли, то и затоптали!

К царице Филарет смурной приехал, доложил, мол, так и так, не нашел он там никого, не проезжал в город боярин Раенский, по заставам по всем он спрашивал.

Любава за сердце схватилась.

Что с боярином-то случиться могло? Чай, не чаща лесная, рядом с Ладогой все, вон, боярышня Устинья по лесу своими ногами прошла, до города дошла, Истерман рассказал. А эти…

Да где ж они быть-то могут⁈

Махнула на все рукой Любава и к Борису пошла. Пусть на поиски людей отправляет! Когда выплывет что нехорошее, тогда и оправдания придумывать будем, а пока найти бы Платона, а то чует сердце беду неминучую… и не у нее одной.

Варвара уж прибежала.

Аксинья, дурища, и встала уж, и не поняла ничего.

Болит?

Так оно и вчера болело, а слабее или сильнее — не разобралась она. И кровь с нее смыли всю, и навроде как в порядке все. А получился малыш или нет — кто ж теперь ответит? Время покажет, сама-то Любава и таких сил не имела, одно слово — ритуальное дитя. Данила еще чуточку посильнее был, а самой-то Любаве и думать не о чем. Не предвидением она сильна, не ведьмовством, а упорством своим, безжалостностью и хваткой волчьей.

Ждать остается.

И Платона тоже, вот и Варвара волнуется, места не находит себе. Надобно к Борису идти. Не хочется, а выхода нет другого, кроме царя никто и не найдет ничего, поди.

Махнула Любава рукой на все, да и пошла к пасынку.

Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Заболоцкой

Вспоминаю сейчас, что было, пытаюсь сложить осколочки, а не складывается картина, не единая она, не так что-то выходит. Вот когда и для меня ритуал такой провели…

Вышла я за Федора замуж, тот силу из меня тянуть принялся радостно. Мне поплохело тут же, еще и оттого я смурная была, ничего лишнего не видела. И хотела бы, да сил не было, давило меня, тошно от жизни самой было. То еще любовь мне держаться помогала, а то как не стало Бореньки, так в яму я и ухнула. Черную, безнадежную.

Понимаю, что говорила что-то, что за разумную сходила, что нормальной выглядела, не умалишенной, а когда вспомнить пытаюсь те годы…

Чернота.

Чернота, и боль, и отчаяние… и меня ровно нет. Как в погребе я затворилась, и сидела там, чтобы не сожрали остаточки, а тело мое в то время за меня и ходило, и говорило. Может, так оно и было, а может, я тогда и умом тронулась.

А все ж даты помню я, по ним и двигаться могу кое-как.

Сначала брак мой был. Потом зараза пришла, бунт поднялся, потом смерть Бориса, а уж потом зачатие. А ведь от Федьки не могла сама я зачать, от него никто ребеночка не рОдит. Разве что от другого кого, а ему за своего и выдаст? Может, и такое было.

Я по той жизни помню, что девка его, детей ему так и не рОдила. Вроде как были у них дети, да помирали в младенчестве. Может, и такое было. Особливо ежели она ему не верна была, а младенцев… да хоть бы и от того же Михайлы приживала на стороне.

Это я Федьке верность хранила, просто потому, что мне никто, кроме Бори не был надобен, а кто другая мигом бы наставила ему рога, да и ладно! Особенно ежели иноземка, у них-то неверность супружеская за достоинство почитается, и не скрывается даже.

Федору-то все равно, с кого тянуть, он и у матери их силы забирал, и из младенцев их высасывал, еще во чреве материнском. Так и рождались плохонькими, так и не выживали.

Могло быть?

Ой как могло.

Когда вспомнить, забеременела я, так свекровь от меня Федора гоняла, лишний раз ему подходить не давала, мол, вредно то для ребеночка. Я-то счастлива была, а надо бы задуматься.

Но допустим, для Аксиньи ритуал тот провести хотели, что и для меня. Только вот Илья жив остался, так что не забеременеет сестрица от Федора.

Ведьм обеих упокоили — все это, или еще чего у свекровки в запасе есть?

Прабабушка у меня побывала, сказала, покамест Божедар трупы прибирал, она в город поскакала, скорой ногой обернулась.

Лежит Книга, и чары на ней не спадают — Федор, Любава принадлежат ей, потому и держится мерзость богопротивная? Али еще кто в запасе у свекровушки, злобной кровушки, есть?

Боярыня Пронская — детей покамест не было у Евлалии, но могла ведьма и как бабка ее сделать. Родила, да отцу на воспитание и оставила…

Ох, вопросов много, ответов мало, а деваться-то и некуда! Искать надобно.

А искать и не хочется.

У окна сидеть хочется, солнышко ловить, морковку грызть почищенную, капустку свежую… так на овощи потянуло, слов нет!

Ребеночек во мне растет!

Мой и Бореньки! Чудо наше маленькое… понимаю, рано еще, а руку к животу прикладываю, и кажется мне, что там, внутри, отзывается кто-то. Ровно теплом в ладонь толкает.

И счастье волнами…

Наше чудо. Наше счастье!

Все для любимых своих сделаю. А уж о том, чтобы пару ведьм приговорить, и речи нет, даже и бедой я то не считаю. Может, когда б кто их в той, черной жизни, приговорил, я бы жить смогла. Не случилось, ну так хоть сейчас все исправить.

Пойду к Бореньке, рядом с ним побуду. Авось, и он не против будет, заодно и послушаю, кто и что говорить будет, кто и что знает…

Авось и сладится все с Божьей помощью?

А и мы Богу поможем, чего ему по всякой мелочи-то поворачиваться? И все одно… Жива-матушка, помоги! Чует мое сердце, есть еще пакости у врагов наших, только какие?

Вспомнить бы!

Только б вспомнить, ДО того, как ударят враги наши. Или хоть к чему подготовиться… не отойду я от Бори. Ведьмы нет уже, да кто сказал, что миновала опасность?

Чует сердце недоброе…

Недаром сердце беду чуяло, не успела Устинья к мужу войти, к нему государыня Любава явиться изволила! Борис зубами скрипнул.

Не хотелось ему мачеху видеть, и думать о ней не хотелось. Ни о чем.

Обнимать бы жену, животик ее гладить, и знать, что в нем дитя их растет. Счастье.

— Прими ее, Боренька, надобно так.

Устинья серьезно смотрела, Божедар и рукой махнул.

— Пусть войдет!

Любава не вошла — влетела вихрем, только летник шелковый развевается, да глаза горят. Ни бус на ней, ни колец каких, только венчик небольшой, ну так Любава скорее без платья на людях покажется, нежели без венца.

Волновалась она? Да так, что о внешности своей не подумала?

— Что случилось, мачеха? Чего надобно?

Любава на Устинью поглядела недобро.

— Поговорить бы нам наедине, сынок.

— И не сынок я тебе, и от Усти у меня секретов нет. Говори, когда чего надобно.

Да и проваливай подобру-поздорову.

Не сказал Борис последних слов, а только все трое о них ведали. Поджала Любава губы.

— Все ж жена твоя и молода слишком, и…

Приподнялся Борис с кресла, и стало даже Любаве ясно, что выкинет он сейчас мачеху вон, за шкирку. Зашипела Любава, ровно гадюка!

Когда б Устя вон вышла, хватило б ее силы Бориса чуток оморочить! А на двоих… нет, на двоих не хватит уже!

Будь проклято ее бессилие!

— Хорошо же! Боря, Платон Раенский пропал невесть куда! Прикажи искать его, прошу тебя!

— Боярин пропал?

— Со двора свели? — Устя не выдержала, за что и смешок от Бориса получила, и от Любавы гневный взор. Могла б вдовая государыня, пощечину б наглой девке влепила!

— Не предмет это для шуток гадких! Волнуются за него!

— Понимаю, государыня, — Устя ругаться не стала. — Не о том я, сказала неправильно. Откуда боярин-то пропал? Из дома, или из палат государевых, или ехал куда, по делам важным?

Заскрипела Любава зубами.

Когда б не эта гадина, она б сейчас Борису просто приказала! И искали б Платошу тщательно! А с ней не получится ничего, разве потом время подгадать?

Посмотрела царица на Устинью, поняла, что в ближайшее время та от мужа не отойдет! А для Платоши-то каждая минута может важна быть! Зима ж на дворе! Мало ли что!

Лишь бы живым нашли, потом-то они с Варькой Платошу выходят…

Да и Сара с Евой молчат, но тех искать не попросишь, да и что ведьмам станет?

— Боярин Раенский по делам поскакал… только не для обсуждения это, государь.

— Что именно, Любава?

Потупилась царица, сюда-то шла она в расчете на простой приказ, а пришлось историю придумывать. Плохо получилось, ну уж как есть!

— Платон… мужчина он, а Варваре уж не требуется ничего. Была у него полюбовница, вроде как из иноземцев, вот она его о встрече попросила, к ней боярин поехал.

— Затяжелела она от него, что ль?

— Да кто ж знает, Боренька⁉ Прикажи искать!

— Как любовницу-то звали?

— Сара Беккер.

И то… пусть и Сару поищут! Взяла моду — не объявляться после важного дела! А Любаве теперь гадать, получилось ли⁉

— Ладно, прикажу я, пусть ищут. Не сказал ли боярин, куда ехать собрался?

Любава руками развела. Но путь боярина описала, вроде как там должен он был с любовницей встретиться, да поехать куда?

— Хорошо, — не стал Борис спорить. — Искать прикажу, а далее все в руце Божьей.

— Спаси тебя Бог, Боря!

Вышла Любава, а государь на Устинью поглядел.

— Почему мне кажется, супруга любимая, что скрываешь ты от меня что-то?

— Не кажется, — Устя потупилась. Она уж от Агафьи знала все. — Ты, любимый, прикажи искать боярина, а только знай — не найдут его никогда.

— Почему же?

— Потому как мертв он. А баба, про которую говорила Любава — ведьма.

— Та-ак…

— Помнишь, Боренька, как на тебя порчу наводили? — Устинья бы всю правду мужу рассказала, да только о некоторых вещах лучше помолчать до поры. — Как коловорот обжег тебя?

— Поди, не запомни такое.

— Она это была. К ней боярин и поехал.

Борис невольно груди коснулся, потер там, где обожгло его.

— Зачем, Устя?

— Всех причин не знаю я, Боренька, но к ведьмам за добром не ездят. А Божедар, слышал ты о нем, ведьму и уничтожил. Ну, и боярина заодно.

Боря пару минут размышлял, как быть.

Ежели так подумать… и ничего страшного не произошло. Злоумышление на государя смертью карается, когда ведьма на него порчу наводила, а тут не врет ему Устя, это он видит, не умеет она ему врать, все одно ведьма смерти повинна. Кто ее убил, просто приговор исполнил.

Боярин Раенский?

Его Борис и вовсе терпеть не мог. И убрать не мог — родственничек государыни, и смотреть на него противно было, тошно, ползает по твоему дому гадина ядовитая, а ты и лопатой навернуть ее не можешь — нельзя! Тьфу, пакость, придумается ж!

И зачем к ведьме он поехал?

И кто порчу на Бориса наводил? Нет-нет, понятно, что ведьма, а просил ее кто?

Так что…

— Прикажу я боярина искать, когда можно, а потихоньку боярину Пущину укажу не сильно усердствовать.

— Пусть усердно ищут, Боренька, пусть. Не найдут они ничего.

— Уверена ты, Устёнушка?

— Да, любимый.

С тем государь и приказ отдал. Пусть ищут. Только вот права была Устя. Не нашли боярина. Вовсе не нашли. И не одного его.

Опустел домик травницы в Иноземном квартале.

А еще боярыня Евлалия Пронская пропала. Но то уж вовсе никто, окромя близких ее, и не заметил.

— Матушка!

Роман Пронский на мать смотрел даже чуточку растеряно. И то сказать!

Как лет пять-шесть тому назад вышла за него замуж Ева, боярин и вовсе головой своей думать перестал. А зачем ему такие сложности?

Жена и подскажет, и направит, и сама много чего сделает. А теперь вот нет ее рядом, и дальше-то что? Как быть?

— Чего тебе — матушка! Вон уж, седина в бороде проглядывает, а ума как не было, так и нет! Искать твою женку надобно, только тихо!

— Да?

— Чтобы не было нам никакого урона! Когда случилось чего…

— Да что с ней могло случиться-то? Маменька?

Проглотила слово ядовитое боярыня Степанида.

Что могло с ведьмой случиться? Ой, лучше тебе, сыночек и не знать про то, и не думать даже, чаю я, целее будешь!

— Ты бы поговорил с кем из Разбойного приказа. Вот, хоть и с боярином Репьевым, чай, послушает он тебя! Объясни ему, что неладное с женой случилось, искать ее надобно…

Хотя как ты ее найдешь, когда уж государыня не может? Но лишним оно и впрямь не будет.

— Поговорю, матушка. Сей же день и поговорю. А… когда не найдется Евлалия?

— В церковь пойдешь, там ее рано ли, поздно, мертвой признают, а ты еще раз женишься. Чего спрашивать?

— Но я… я Евлалию люблю!

— Ну и люби себе на здоровье, а только наследник тебе надобен!

— Жестоко это, маменька!

— А не жестоко вот так пропасть, неведомо где? Мы за нее волнуемся, переживаем, а ей и горя нет?

Горя Еве действительно не было, хорошо ее прикопали, на три метра под землю, еще и кол осиновый в грудь вбили, и рот чесноком набили, какое уж тут горе? Упырицей — и то не встанет, нечисть лютая!

— Хорошо, маменька, поеду сейчас к боярину Репьеву, поговорю с ним потихоньку…

— Вот и ладно будет, сынок.

Боярыня Степанида сама едва за голову не хваталась, и была у нее для горя очень веская причина.

Пропала невестушка любимая, ровно и не было ее на свете. И у иноземцев нет ее, никто и не видел, и государыня Любава не знает ничего… куда бежать? За что хвататься?

У боярыни-то и своя беда неотложная, и без ведьмы не решится она никак!

Андрюшенька! Боярина Ветлицкого сыночек младшенький!

ЛюбЫй ее!

Имя-то какое у него сладкое, Андрюшенька, и сам он, ровно пряничек сахарный, так и хочется его всего облизнуть, надкусить…

Сейчас-то с ней он! Зелье у Евы крепкое, хорошо оно действует!

А потом его где взять?

Обещала ведьма новое сварить, да не поспела, омелы не было у нее! А что теперь боярыне делать?

Ой, горе горькое бабье…

Когда уехал сын, отправилась боярыня в покои невестушки. Знала она, где у той тайничок есть малый, на самый крайний случай.

Нет-нет, е будет она со злом лезть, ей другое надобно. В тайнике этом такие вещи хранятся, которые ни одна ведьма не бросит, бежать вздумает, так или с собой их заберет, или за ними вернется, Ева сама о том говорила. Сколько могла, она свекровь ценила, доверяли они друг другу, когда так вообще о ведьме сказать можно.

Под сундуком в любимой ее горнице тайничок тот… вот и посмотрит боярыня, надобно только дверь запереть, не помешал бы кто!

Провела боярыня рукой по дощечкам пола, поддела одну из них, на другую нажала посильнее, тайничок и открылся малый.

А в нем…

Задохнулась боярыня, кулак ко рту прижала.

Среди самых важных настоек, среди вещей, которые не вдруг и найдешь где, лежал и он.

Клинок с алой рукоятью каменной. Искусно он сделан, не вдруг и распознаешь, что не шпилька это. Ева говорила, бабка его чудом сохранила, когда бросить пришлось ей все нажитое, в волосы клинок у нее заткнут был, так и остался. Вроде как прабабка его заказывала у мастера какого… да неважно это!

Важно, что бабка его Еве и подарила в обход дочери, та с клинком и не расставалась, считай. Или в тайнике хранила, или с собой брала, платье скалывала, а тут…

Ежели клинок в тайнике, значит, Ева за ним не вернулась. А может, и не вернется, когда в живых ее нет. А тогда как же…

Ох, что ж бедной боярыне-то дееееелать? Где ж зелья-то брать⁈

Андрюшенька! Радость моя…

— Любушка… нет нигде Платоши!

Варвара Раенская и слез уж не сдерживала. И будешь тут — шестой день от супруга ни весточки, ни волоска какого — ничего! Искали уж всех троих, и Платона, и Сару, и Еву искать просил потихоньку боярин Пронский, так ведь ничего нет! Ровно в воздухе трое человек растворились, а считая холопов, так даже и пятеро! Шестеро, Илью Заболоцкого хоть и не искали, а только не видел его никто с той поры! Вот и думай, что приключиться с ними могло? И Платон за себя постоять мог, и холопы у него боевые, а уж про двух ведьм и вовсе помолчим, все вместе они б от кого угодно отбились!

Нет никого!

Ни весточки, ни знака, ни даже веточки надломленной. Все Божедар хорошо сделал, не нашли ни могилы, ни следов каких.

Вот и выла Варвара, что та белуга, вот и лила слезы что ни час. Любава ее понимала, самой плакать хотелось, да нельзя ей слабость показывать. Разорвут.

— Я человека послала на Лембергскую улицу, Беккеров расспросить приказала. Пропали и Сара и Ева. Вещи оставили все оставили и пропали. Понимаешь, что это значить может?

Ох как хорошо понимала это Варвара. Только вслух произносить не хотелось. Пока не сказано, живой он… наверное. А вдруг? Ну, бывают же чудеса на свете… а что чернокнижников они стороной обходят, потому как чудо — от Бога, а ведьмовство вовсе даже с противоположной стороны… о таком даже и думать не хотела Варвара Раенская!

Не хотела, а только Любава по ране полоснула безжалостно.

— Мертвы они. Обе мы это понимаем. Когда б похитил их кто, давно б нам чего передали, весточку какую, когда б своей волей они ушли… Сара никогда от Книги не ушла бы далеко!

— А ты… спрашивала?

— Книгу?

— Да.

— Книга говорит, что мертвы обе, — нелегко Любаве эти слова дались. Понятно, не любила она ни сестрицу сводную, ни племянницу, да и чего их любить? Не о них разговор сейчас, о планах порушенных, перспективах упущенных! — Вчера я спрашивала…

Уж такое-то Книга чуяла. Жива ли ведьма, что с ней связана, мертва ли… все ведьмы Книгу кровью своей поили, все ей душой и телом принадлежали.

А ответ прост был. Ни Сару, ни Еву не видела больше Книга, а значит, нет их в живых. Нет ритуала такого, чтобы ведьму чернокнижную от Книги отрезать, его и монахи-то не придумали. Разве что сжечь обеих. А ежели ведьм нет, то и Платона тоже. Про холопов тут и вовсе думать нечего…

Осела Варвара на пол, как будто из нее кости вытащили, в волосы свои вцепилась, заголосила, тихонько покамест…

— Любушка!

Так и дала ей царица мужа оплакивать! Подняла, встряхнула, пощечину отвесила, чтобы в чувство вернее привести.

— Варька, не время сопли размазывать! Думать надо! Действовать!

Варвара лицо вытерла, на царицу посмотрела.

— Легко тебе говорить…

А все ж прекратился плачи вой, Любаве того и надо было.

— Легко⁈ Да они, считай, мои надежды на внуков похоронили! От меня, сама знаешь, не получатся дети, от Федьки тоже… а кому еще наш род продолжать⁈ Кому Книгу передать⁈

— Ох, Любушка…

— Есть, конечно, способы, когда другого выхода не останется, использую я их.

Варвара головой покачала. Знала она про те способы, по доброй воле на них никто бы не пошел. Опасно это… и можно не выжить, и можно попасться легко… нет, на такое лучше не решаться.

— Любушка, так придумала-то ты что?

— Не так, чтобы придумала, спервоначалу за Платошу и сестру мне отомстить надобно, потом уж думать будем. А то и остальные планы мои сорвутся.

— А кому мстить-то? Любушка, ведь не знаем мы вовсе ничего, не ведаем!

Глаза у Любавы алым блеснули. Когда б видел ее Макарий, мигом понял бы, чем ведьмы от волхвов отличаются, у Любавы, казалось, сейчас и клыки изо рта полезут, и когти блеснут, так лицо исказилось!

— А вот послушай, Варенька. Обряд, который мы провести хотели… ну, ты и сама все знаешь. Кому он помешать мог? Не так даже, кто его почуять мог?

Варвара подумала чуточку. Так даже и лучше было чтобы горя своего не осознавать покамест.

Выходило так, что в лесу особо людей зимой не водится. Тати?

Э, нет, не тот случай. Рядом с Ладогой татей и нет, считай, Борис за этим хорошо следит. Разъезды посылает… допустим, наткнулся разъезд на Платона. Что, не смог бы боярин им зубы заговорить, да в другую сторону отослать?

И смог бы, и… Борису доложили бы. Что-то да просочилось, а тут — тишина. Не разъезды.

Не тати.

А кто тогда?

Илья освободился, напал на всех, сам помер… домой-то не вернулся он? Так, получается? Нет, тогда б следы какие нашли. А нет следов, ничего нет… на такое только Они способны, более никому такое не по силам, а им земля-матушка подчиняется, им все стихии покорны, тут и понятно, почему следов не осталось. Какие уж там — следы, ежели Эти вмешались! Слово тяжело упало, глухо…

— Волхвы.

— Правильно думаешь, Варька. Только волхвы, только они. А где у нас пакость эта гнездится?

Ежели о ведьмах говорить, то на Лембергской улице. А ежели о волхвах…

— Роща Живы?

— Правильно. Поговорила я тут кое с кем, нашли мне отряд наемников. Даже не наемники… шваль перекатная, правду сказать, иноземная шваль. Со всего квартала, с кораблей, считай, собирали.

— И зачем они тебе надобны?

— Рощу Живы сжечь, волхву убить. Одна она там, точно знаю.

Знала.

Была Добряна одна, все верно, до недавнего времени. Да и сейчас люди Божедара к себе внимания не привлекали. Провизию они в Ладоге покупали, в деревни не лезли, лишний раз не показывались никому — вот и не знала о них Любава. Откуда бы?

Чтобы точно знать, надобно было за рощей следить долго, а кто б ей сейчас это делать стал?

— Хммм… а получится?

Ужаса эта мысль у Варвары не вызвала, ради статуса своего она бы и десять рощ сожгла. Только вот…

— Получится.

— А нам в том какой смысл? Допросить волхву ни у кого не выйдет, хоть ты жги ее, хоть что делай, да и опасно это, что с Платошей — не узнаем мы от волхвы, ну так и к чему начинать раньше времени?

— Предупреждение будет, — Любава глазами сверкнула. — Пусть твари, которые Платошу убили, узнают, что и мы сильны, и мы готовы ударом на удар ответить!

Может, и не полезла бы Любава в драку, и не поступила б так опрометчиво. А только… первый мужчина. Для ведьмы это связь важная, а Платон еще и друг ее, и поддержка в делах любых… и ярость голову туманила, вздохнуть не давала.

— А когда прознают про наше участие?

— Кто им скажет? Не сама я договаривалась, брат Сары помог.

— А он тебя не выдаст?

— Побоится. Да и Сара… нет, не рискнет он.

— Ну, когда так…

— Только так, Варенька.

Варвара руки сложила.

— Пусть это будет началом искоренения язычества на землях росских. Я за это помолюсь.

— Помолись, сестричка. Пусть у нас все получится…

Главное в любом деле — его правильное и благочестивое название, конечно. И сразу все становится намного пригляднее.

Кто бы боярича Заболоцкого в гриме-то признал? Да никто! Волосы ему в черный цвет выкрасили, бороду окладистую приклеили, в сапог орешек подложили, чтобы прихрамывал, вот и не признал Илью никто. По Ладоге Илюша прошел спокойно, да и в палаты государевы провел его слуга доверенный.

— Илюшенька, наконец-то!

Устинья брата встретила, на шее у него повисла с радостью. Илья сестру к себе привлек, по волосам рыжеватым погладил, потом чуточку отстранил, хотел было, Борису поклониться, но государь рукой махнул.

— Рад тебя видеть, братец.

И так это хорошо прозвучало, что невольно улыбнулся Илья в ответ, забывая обо всех титулах.

Да, государь Борис Иоаннович, а только человек же! И семья ему надобна, и жена любимая, которая не предаст, и прочая родня, с которой хоть ты и поссоришься, и поругаешься всласть, а все одно они за тебя стоять до конца будут.

Илья и стоял бы с радостью. А только, чует сердце, не затем его позвали.

— И я рад…

— Борисом зови, — понял государь его колебания. — Когда не на людях, то можно.

— Очень рад, Борис. Устя у меня хорошая, тревожится за нее душа. Знаю, ты сестру не обидишь, а все одно сердце не на месте.

— После того, что случилось — понятно, — Борис только рукой махнул. Конечно, не все ему Устинья рассказала, не о многом осведомлен был Борис. И о том, что Илье скрываться надобно, тоже знал. В ведовские дела Устинья мужа посвящать до конца не стала, сказала только, что через родную кровь можно порчу навести, но от такой и защититься можно, вот, как она мужа защитила. А от чего защиты нет, так от порчи на смерть. Ежели кто Илью похитит, да в жертву принесет, тут и Устю достать могут, и Аксинью. Сестер бросить Илья не решается, а только и подставляться ни к чему.

Государь это воспринял чуточку отстраненно, разве что плечами пожал. Так-то, положа руку на сердце, это дела волховские, его они не слишком касаемы. Вот когда враг на Россу придет — ему в бой идти, а ведьмы… ну так что же? Бывают они, встречаются, извели их волхвы — порадоваться надобно. Никто не жаловался?

Вот и хорошо, далее уж не его забота.

А ежели считает Устя, что брату ее покамест лучше прятаться… опять-таки, нигде не сказано, что всех ведьм перевели, но и с этим волхвы тоже справятся, дайте время.

— Илюша, может, и тебе теперь уехать? Сделано главное, померли обе ведьмы, а тебе теперь опасно в городе. Не дай Бог, увидят!

— Мне и сюда приходить опасно было, так что же?

— Сюда не так опасно, и провели тебя потихоньку, и сам на себя ты не похож. Но вечно ты ж не станешь в Роще прятаться, может, и правда, поехать тебе за Марьюшкой?

Илья разгневался так, что сестру даже встряхнул слегка.

— Ты меня что — слизняком ненадобным считаешь⁈ Я не мужчина, что ли⁈

Обиделась Устинья, ногой топнула.

— О тебе забочусь, поросенок! Ну и о себе тоже, случись что, побегу я тебя выручать!

— Да скорее я тебе на помощь сорвусь! Скажите, какая у нас тут богатырша выискалась, не иначе дева-поляница родилась?

— Илюшка!

— У меня тут две сестры! Куда я из Ладоги⁈ Вокруг Машеньки сейчас народу достанет, а я еще и тут пригожусь тебе!

— Я о своей жене позабочусь, — Борис улыбнулся, на жену поглядел ласково. Илья потупился, как-то и забыл он, что не просто зять у него, а государь росский, потом все ж решился, плечи расправил, поглядел прямо.

— Верю, Борис. А все одно, останусь. Так мне спокойнее будет, за себя я постоять могу, глядишь, и вам помогу чем.

— Спасибо тебе, Илья.

Переглянулись мужчины, симпатию друг к другу почуяли. Нет пока еще дружбы между ними, нет еще родства настоящего, а вот симпатия есть уже. Понимание, ответственность за семью свою, за близких, это обоим важно. А на этом фундаменте хороший дом построить можно.

Все у них хорошо будет, когда живы останутся.

Глядишь, и подружатся.

— Не получилось у меня с мощами, магистр. Теперь другое сделать надобно.

— Прикажи, магистр Родаль — все сделаем.

Есть в ордене магистры, есть и Великий Магистр. Вроде как и равный, но первый средь равных. А на деле-то Эваринол скажет — орден прыгать и квакать будет.

Вот и магистр де Тур слушает внимательно, понять старается. Голову наклонил, кудрями темными покрытую, брови сдвинул, низкий лобик наморщил. Силой-то Бог его не обидел, а вот смекалкой… м-да. Первое впечатление от магистра — на быка он похож, безмозглого и круторогого. А вот далее…

Не всегда магистр понимает с полуслова. И объяснять ему приходится долго и упорно, и растолковывать, но когда уж схватит он суть — только порадоваться можно…

Исполнит он все сказанное от и до. Не прибавит от себя ничего, не добавит — очень Эваринол таких уважал. Ему инициативные не надобны, вечно их потом из проблем вытаскивать не успеваешь, а то и по рукам наглым давать, только и ждут, чтобы на себя перетащить одеяло.

А Леон де Тур исполнитель просто прекрасный. Замечательный!

И взглядов придерживается правильных, никакие бабы и детишки ему глаза не застят, он и город целиком сожжет, когда Эваринол прикажет.

— Смотри, магистр. Как река Ладога вскроется, ты пройдешь по реке, отведешь корабли в стольный град Ладогу. И когда прикажет тебе наш человек, по команде его, придешь в палаты царские. Вырежешь всех, чтобы и следа царской крови не осталось там… государыня Любава и сын ее, Федор Иоаннович, те, кого помилуют они, те и остаться должны. Я тебе с собой три сотни воинов дам, больше просто нет у меня, да и не надобно более. Силой вам все одно Россу не одолеть, а ум да хитрость завсегда на нашей стороне.

— Прикажи, Магистр!

— Приказал уже. Слушай, что сказано, да запоминай. Проведешь корабли в Ладогу, на якорь встанете, корабли мы товарами нагрузим. Сделаешь вид, что торговать вы редкостями приехали, оттого и охраны на кораблях хватает.

— Да, Магистр.

Ценностей в Ордене и правда — было, хоть ложкой ешь! Рыцари их откуда только не тащили. Из Святых походов — возами везли, что-то и в карманах у них оседало, а остальное в сокровищницу ордена вливалось. Нет, не считали они это грабежом. К чему всей этой черни сокровища, все одно, не знают они, куда их применить правильно. А вот Орден знает.

Он и деньги в рост дает, и земли покупает, и другое чего… магистр всего и не знал, ну так на то Великий Магистр есть. У него голова умная, он знает точно. *

*- есть версия, что Филипп Красивый тамплиеров покритиковал за ростовщичество. Опасно это — королям в долг давать, прим. авт.

— Придет к тебе человек. Вот, кольцо возьми, — на ладонь магистра кольцо легло, черный камень с выемками в нем. — Тебе второе такое принесут, ты их вот так сомкнешь — будешь знать точно, что от меня этот человек.

— Повинуюсь, магистр.

— По его приказу ударишь, а когда и куда — он тебе скажет.

— Хорошо, магистр. Только… я речи россов не знаю, толмача бы мне.

На губах магистра улыбка появилась, недобрая, змеиная.

— Будет у тебя толмач. Скоро уже будет, уже скачет сюда. Ты его до поры не показывай никому, да и сам он постарается, а Россу он хорошо знает, и провести вас сумеет, и лоцмана найдет, не абы какого, а наилучшего, и в столице вам поможет.

— Хорошо, Магистр. Я твою волю исполню.

Эваринол кивнул, Леона по руке потрепал.

— Я в тебя верю, мальчик мой.

И получил в ответ улыбку, исполненную обожания. Леон любил своего магистра, может, даже и не вполне платонической любовью. Любил, преклонялся, повиновался — все, как нравилось, Эваринолу.

Родаль отлично понимал, если Россу не взять хитростью, то силой всяко не получится. Что такое три сотни рыцарей? Ладогу захватить — и то не хватит, но взять и удержать власть — вполне. А там уж…

Сложится.

Есть и третий план, но его Эваринол более всего не любил. Потому как придется делиться, и многим. Ежели сорвется покушение на Бориса, надобно будет ему мир предлагать, а с миром и союз выгодный. Что с того, что женат росский государь? Жена, чай, не стена, предложат ему условия выгодные, и поменяет государь одну бабу на другую. А то и отравить ненадобную можно.

Только вот это уже не только от магистра, но и от короля зависит. А как подсунут царю бабу подходящую, так им и вертеть можно будет, хоть влево, хоть вправо, и детей его под себя воспитать. Но король… делиться придется.

А может, и не придется? Не получилось с мощами, получится с клинками!

Магистр встал и отправился в часовню. Помолиться об успехе предприятия.

Да, иногда и его разбирало желание чего-то попросить у Бога. Только вот помогало редко, очень уж цели у магистра были… о таких у Рогатого просить впору. Приходилось своими силами обходиться.

Авось, и в этот раз… обойдется.

Гордон Беккер, сводный брат Сары свое воинство оглядывал.

Ну такое… неприглядное оно, честно сказать. С бору по сосенке, вразнобой, стоят, как им нравится, одеты во что придется, оружие какое у кого есть — шваль, одно слово. Как получилось, на что денег у него хватило.

Вот зачем ему было во все это лезть? Зачем голову подставлять? Ан, жизнь так прижала, что и выбора-то не оставила.

Отец Гордона, Джош, в Россу приехал на заработки. Фортуну искал.

Нашел, как же не найти-то на свою голову! На корабле и нашел! Рыжую, красивую, такую, что аж пар из ушей валил! И нашел, и дочь с ней прижил — Сару.

Потом, правда, Инесса ушла, оставив ему ребенка. Погоревал Джош, да недолго, ребенку мать нужна, ему уход и ласка, сошелся с Мартой — та ему и родила Гордона. И жили все потихоньку, Сарочку маленькую Марта приняла, не ущемляла ни в чем, по хозяйству управляться учила, как дОлжно, хорошо они тогда жили. До поры…

Инесса через десять лет объявилась. Тогда-то и выяснил Джош, что с ведьмой жил! И что дочь у него ведьма — тоже.

Не обрадовался, да и кто б на его месте счастлив был? Нет таких дураков! А только и выбора не было. В храм кинуться? Себя первого подставить под церковное покаяние, под монастырь? Нет, такого Джошу не хотелось. И Гордону тоже не хотелось, понятное дело.

Оставалось помогать Инессе и Саре в их делах.

Особенно много бабы с них не требовали, иногда письмо передать, иногда наемника найти, так, по мелочи. В основном Сара все крутила, с ней и Инесса, и Любава шушукались, к ней и шли, Гордона и Джоша так уж замечали, ежели очень надобно было. Мужчины и радовались, жизнь спокойная всяко дороже прибытка, хоть и оплачивали бабы просьбы свои, и деньги давали просто так, а все одно — без них уютнее живется. Ведьмы же… неприятно рядом с ними, ровно сквозняком тебе в спину потягивает. Потом умер Джош, за ним Марта ушла, Инесса, Гордон же…

Вроде и женат давно, и своих детей у него пятеро, а все одно — не может он от ведьм отделаться. Свяжешься с такой пакостью, так до смерти не развяжешься… увы. Одно он у Сары выторговал, чтобы семья его не знала ни о чем, чтобы не трогали ни Анни, ни детей. Иначе он и правда в монастырь кинется…

Сара только фыркнула на это, но чего ей из-за мелочи с братом вязаться? У нее Любава есть, боярин Данила, дочка вон есть, родная… мужа, правда, нету, прибрал его Господь. Потому Гордона просила она, когда уж вовсе выбора не было.

Не любил Гордон сестрицу, но и отказать ей не мог, вот ведь беда какая… терпеть оставалось, да молиться, чтобы Господь эту нечисть прибрал. Ну, или Рогатый, тут Гордону неважно было кто, абы побыстрее…

Вроде и пропала сестрица, да тут еще одна родственница объявилась… кем там ему Любава приходится, Гордон не задумывался особо. Нет у них общей крови, верно, а тайны общие есть. Мерзкие такие, гаденькие, которые крепче крови повязать могут.

Пришлось ему побегать, нанимая наемников. Хотя… сжечь рощу?

Ну и в чем беда?

Волхвы… верят в них местные, ну так что же? Гордон и вовсе с ведьмой в одном доме жил, покамест та к мужу своему не ушла, и знает про их силы да слабости. А волхвы, это, наверное, как ведьмы, только еще реже встречаются? Гордон, хоть и в Россе рожден был, но воспитан-то в своих традициях! И в смерти волхвы ничего не видел страшного. Одной больше, одной меньше — вот еще ерунда какая! Главное самому не пострадать.

Так что…

Выступили они не одновременно, вышли из разных ворот Россы, чтобы не заподозрили их, собрались уже на дороге. Гордон всех оглядел, еще раз указания дал.

— До рощи доходим… факелы есть? Масло? Трут? — все в наличии оказалось. — Поджигаем рощу, там одна баба должна быть, старая. Вот, ее стрелой надобно снять, издали. Волхва она, это как ведьма, только сильнее…

— А не обморочит она нас?

— Нет, она одна, нас много, не справится попросту.

Когда б не Божедар, так и вышло б все по его слову, по задумке Любавиной. Сильна волхва на земле своей, а только и обратная сторона у этой силы есть. Волхва от земли своей сильно зависит, а деревья… когда маслом их облить земляным, да факел кинуть, хорошо они горят, даже зимой. Поджечь место силы ее в десяти местах, так в одном-то пожар волхва, может, и потушит, а в остальных? Одна у нее голова, не десять. И руки тоже одни.

А еще… больно тем рукам будет.

Когда священную рощу рубить будут, волхве дурно сделается, гореть она будет, как в лихоманке, корчить ее будет, корежить, и чем долее волхва в роще той прожила, тем сильнее боль будет.

Связь между ними двусторонняя, завсегда так. Не отдашь — так и не получишь.

Все продумано было.

Оттого и не боялся Гордон, оттого и людей ему удалось легко набрать — все равно наемникам, в кого стрелять, кого жечь, а что такое волхва, они и вовсе не представляли.

А только вот не дошли до рощи поджигатели. Из города-то они разными тропами выбирались, а потом по одной дороге пошли, уж у рощи разделиться хотели. Помешать им Добряна не смогла бы, разве что ветер уговорить, метель поднять, закружить-завьюжить… да не столько сил у нее. Велигнев — тот мог бы и справиться, может, еще кто из сильных волхвов. Может, Устинья смогла бы. А Добряна…

Не могла она убивать, она волхва Живы-матушки, не Рода. Рука у нее на людей не поднималась, разве что ее саму убивать будут. А так… идут люди — и идут себе. Даже понимая, что происходит, не могла она просто. А вот Божедар очень даже мог.

Услышал он от Добряны, что идут иноземцы к роще, нахмурился. Явно ж не с добром они сюда идут… людей кликнул.

Да и не таились иноземцы особенно, топоры на плече кое-кто нес, горшки да бурдюки с маслом тоже, меж собой разговаривали, похохатывали. А вдруг волхва даже и собой ничего? Может, ее тогда не сразу убить, а того… попробовать перед смертью? Она как обычная баба — али еще чего у нее не так? А вдруг в роще деньги какие найдутся?

Да всенепременно найдутся, надобно только поспрошать получше, к примеру, когда волхву пятками в костер сунуть, она ж не выдержит, все расскажет? А гореть она как человек будет — или как дерево?

Божедар на это посмотрел, людей своих расставил, а как подошли иноземцы на нужное расстояние — и команду отдал.

— Огонь!

Короткая команда, а только с лихвой ее хватило.

Ударили тридцать арбалетов по толпе, в единый миг треть народа выкосило. А ведь не просто так их поближе к роще подпускали — выбрали место так, чтобы арбалеты успеть перезарядить и второй раз выстрелить, ежели убегать кто начнет.

Вот Гордон убежать и попробовал.

Не успел, болт арбалетный быстрее оказался, налетел, клюнул в поясницу — разом ноги отнялись, так Гордон мордой в снег и упал, завыл, понимая, что это уже конец, не вылечишь такое… да куда там лечить! Уйти не удастся!

А стрелки второй залп дали — и за оставшимися татями кинулись. На всех еще и не хватило.

Потом добили тех, кто на дороге остался.

Пока тела к роще стаскивали, а Добряна распоряжалась, кого да под какое дерево положить, пока обыскивали (что с бою взято, то свято) Божедар главным занялся. Специально приказал не добивать Гордона, того хорошо видно было. И одет он не в пример наемникам, и оружие у него дорогое, и на пальцах перстни самоцветные…

Взял нож, да и примерился.

— Сейчас глаза тебе выскребать начну. Тщательно, до кости черепа. Потом зубы по одному начну выламывать, потом уши порежу… постепенно, на лапшу. А убивать я не стану тебя, нет, я тебя вот так, за ноги, по дороге оттащу, да и брошу, все одно ты никому ничего не расскажешь, нечем тебе будет…

Гордону того с избытком хватило, и начинать не понадобилось.

— Я… не…

— Могу и убить. Но в обмен ты мне расскажешь все.

— Что ты знать хочешь?

— Кто тебя послал сюда?

— Государыня Любава.

— Откуда вы друг друга знаете?

Допрашивал Гордона Божедар долго, может, часа три, уж и трупы все убрать успели. Ответы себе для памяти записал, не все запомнить можно было.

Те же имена, адреса…

Божедар себе пообещал посетить кое-кого. А может, и не только посетить. Лес, вот, удобрили, в Ладоге-реке рыбы тоже голодные, подкормить надо!

Пора наводить порядок в доме своем! Пора… пока другие тот дом не отняли.