Византия в европейской политике первой половины XV в (1402–1438)

Период, продолжавшийся примерно два десятка лет после битвы при Анкаре, условно можно назвать периодом светской дипломатии в отношениях Византии с Западом. Эти отношения почти не затрагивали такой традиционный и непростой вопрос, как церковная уния. Эпизодические контакты на этой почве, как будет показано далее, не были строго нацелены на постановку и поиск решения данной проблемы. На протяжении 20-х гг. XV в. ситуация постепенно менялась. Политические контакты с латинским миром все больше переходили в церковно-религиозную плоскость. Однако должно было пройти какое-то время (до 30-х гг.), прежде чем уния стала доминирующей задачей византийской внешней политики.

2.1.1. К постановке вопроса

В истории политических взаимоотношений Византии и Запада значительную роль играл церковный вопрос. После того как в 1054 г. раскол христианской церкви стал свершившимся и необратимым фактом, на Востоке и на Западе время от времени раздавались голоса в пользу объединения двух церквей. История раскола была историей попыток его преодоления. Лионская уния, заключенная в 1274 г., стала первым пробным шагом. Ее провал на долгое время охладил стремление сторон к поискам компромисса. Однако со второй половины XIV в. в византийском обществе наблюдается заметное усиление прозападной ориентации. Латинофильские настроения постепенно охватывают часть интеллектуальной элиты империи[127]. Одновременно этот вопрос занял прочное место во внешней политике Константинополя.

Проблема церковной унии, ее актуализация в разные периоды всегда имела под собой политическую подоплеку. «Идея унии была, по сути дела, идеологической вуалью, прикрывавшей развитие политических связей Византии как с римским папой, так и с западными странами в целом»[128]. Не секрет, что Лионская уния являлась, по существу, выражением временного альянса между империей и папством, призванным защитить государство первых Палеологов от агрессивных поползновений западных держав. В XIV–XV вв. эта проблема подогревалась стойким убеждением многих византийских государственных деятелей и интеллектуалов в том, что только военная помощь Запада даст империи дополнительную возможность противостоять турецкой экспансии.

Религиозная проблематика в этой ситуации приобретала ярко выраженную политическую окраску. Это справедливо и по отношению к Западу, так как средневековое папство обладало всеми чертами политического института. Одним словом, переговоры о церковной унии носили не религиозный, а ярко выраженный политический характер, поэтому инициатива в этом направлении всегда проистекала не от патриарха, а от императора. Когда он обращался к папе, то видел в нем не столько наследника св. Петра, сколько сюзерена по отношению к западным государствам[129]. В папе греки могли видеть единственную интегрирующую силу в европейском сообществе наций, хотя реальное положение вещей в XV в. было уже существенно иным.

Чтобы приблизиться к пониманию особенностей отношений Византии и Запада в этой области, необходимо вкратце остановиться на некоторых ее аспектах. Прежде всего следует установить, каким образом стороны представляли себе пути решения столь сложной задачи, как воссоединение церквей. Византийцы и латиняне были едины во мнении: христианская церковь — единый вселенский институт и осознавали раскол как противоестественное и трагическое явление. Однако их взгляды относительно природы и сущности этого единства расходились. На представления греков сильное влияние оказывали категории имперского мышления. Они проистекали из древней ойкуменистической теории, которая существовала на протяжении всей византийской истории[130] и согласно которой власть византийского императора теоретически распространялась на все христианское мировое сообщество, вне зависимости от того, как далеко простирались собственно государственные границы империи. Их несоответствие границам «ойкумены» воспринималось как факт противоестественный и преходящий. В поздневизантийский период эта доктрина уже не имела ничего общего с исторической реальностью, но по-прежнему была в официальном употреблении. Более того, в условиях сокращения сферы распространения императорской власти особый интерес к ней проявила византийская церковь, взяв ее под свою защиту.

Одним из элементов этого имперского представления о христианском мире являлась так называемая теория пентархии[131]. Она предполагала, что вселенская церковь возглавляется пятью патриархами — Рима, Константинополя, Александрии, Антиохии и Иерусалима. Корни этой системы уходят в IV в. Именно она легла в основу византийской концепции вселенского собора, на котором требовалось обязательное присутствие всех патриархов либо их полномочных представителей, даже после того как три восточных патриархата утратили реальное значение в жизни церкви[132]. Вселенский собор, в свою очередь, был для византийцев главным и непременным условием, при котором вообще могла идти речь о восстановлении единства христианской церкви. Он был призван гарантировать византийской церкви равноправное положение по отношению к папскому престолу. Примат последнего понимался ими исключительно как примат чести, а не юрисдикции.

В то время как в Византии усиливалось движение в сторону заключения церковной унии с Западом, в недрах самого Запада происходили важные внутренние перемены, связанные с возникновением такого явления, как соборное движение, или конциляризм. Под этим термином следует понимать комплекс идей и возникшую на их основе реальную практику, направленную на преобразование организационных структур католической церкви, оказавшейся в состоянии кризиса[133]. Без этого невозможно понять глубину вопроса и специфику ситуации, в которой шли переговоры.

Кризис римско-католической церкви был предопределен политическим развитием Запада. Усиление национально-государственного партикуляризма, который переживала Европа, вступило в противоречие с космополитическим характером папства и церкви в целом. Внешним выражением этого стало падение авторитета папского престола, ставшего объектом национальных притязаний. В 1378 г. в результате соперничества французской и итальянской партий разразился печально знаменитый «великий раскол» (великая западная схизма, 1378–1417), приведший к установлению двоепапства[134]. В 1409 г. латинские кардиналы попытались решить вопрос, избрав нового папу на Пизанском церковном соборе[135]. Но это лишь усугубило положение, так как отныне уже три кандидата оспаривали друг у друга престол св. Петра.

Идеологи конциляризма требовали решительным образом пересмотреть роль и место римского папы в системе церкви. Основное условие состояло в подчинении его церковному собору, который трактовался как высшая церковная инстанция, наделенная сакральной властью. Принцип непогрешимости папы при этом также отрицался. Конциляризм ломал традиционный иерархический строй церкви, формируя его на корпоративных началах. В этой новой модели папа считался уже не наместником Христа, а первым лицом и представителем корпорации верующих, которая налагала на него ответственность. Он стоял выше любого представителя церкви, но не церкви в целом[136].

В первой половине XV в. концилиарная идея сыграла решающую роль в практике церковных соборов, состоявшихся в Констанце (1414–1418) и Базеле (1431–1449). Новый подход к церкви выразился уже в самой структуре этих соборов, в основу которой был официально положен принцип деления по нациям[137]. Деятельность соборов была весьма разносторонней. Они стали сильнейшими факторами общественной и политической жизни на Западе, фактически поднявшись до уровня европейских конгрессов[138].

Переговоры о церковной унии с Востоком в первой половине XV в. происходили в этом историческом контексте.

Хотя конциляризм был продуктом развития западной цивилизации, его приверженцы мыслили категориями вселенского масштаба, понимая, что церковный собор будет обладать абсолютным авторитетом, если в нем будет представлено все христианское сообщество, включая православные народы. На Западе начинали проявлять повышенный интерес к восточным христианам[139]. Византийцы со своей стороны тоже должны были считаться с той трансформацией, которую испытывала западная церковь. При том, что конциляризм пустил в ней глубокие корни и на Констанцском соборе дал реальный толчок церковной реформе, сохранялись позиции папалистов, сторонников папской власти в ее привычном понимании. Грекам, конечно, подходил принцип решения всех вопросов через церковный собор, постановления которого для папы считались обязательными. Теоретически это должно было увеличить их шансы на то, чтобы стать равноправными участниками переговорного процесса и освободиться от простого давления со стороны папского престола. Однако во многом другом конциляризм византийцам отнюдь не был близок. Достаточно сказать, что он не смягчил отношения к грекам как к схизматикам. Процессы, происходившие в латинской церкви, преломились в политической сфере и вызвали на Западе цепь острых коллизий. В силу исторических обстоятельств Византия сыграла здесь далеко не последнюю роль.

2.1.2. Византия и великая западная схизма (1410–1414)

Несмотря на то, что в начале XV в. латинская церковь переживала не самый лучший период в своей истории, эпизодические контакты между папством и Константинополем имели место и в это время[140].

Раскол на Западе был главной причиной того, что Ману ил II во время путешествия по Европе не посетил ни Рим, ни Авиньон, где находились папские резиденции. Это, правда, не помешало ему в 1402 г. одарить одного из понтификов, «авиньонского» папу Бенедикта XIII, священными реликвиями. Но данный шаг был частью политики по установлению связей между императором и арагонским королем Мартином I, под покровительством которого находился этот папа[141]. Не случайно через два года именно Бенедикт XIII озаботился сбором пожертвований для оказания помощи византийской столице[142]. Эти факты отнюдь не означали, что император предпочитал одного «антипапу» другому Примерно в это же самое время византийский посол (имя его нам неизвестно) посетил папу Иннокентия VII. Сохранилось ответное послание последнего Мануилу II, датированное 25 мая 1405 г., в котором он с горечью писал о последних опустошительных завоеваниях Тимура и обещал развернуть широкую пропаганду в странах Восточной и Центральной Европы с целью организации крестового похода[143]. Впрочем, уже в следующем году Иннокентий VII скончался.

Однако в развитии отношений между Византией и католической церковью в эти годы гораздо более сильная инициатива исходила с Запада. Великая схизма, которая длилась уже не одно десятилетие, стала важнейшим фактором, пробудившим интерес к восточному христианству и к возможным перспективам воссоединения с ним. Многие питали надежду на то, что объединение с православным Востоком станет мощным стимулом к устранению раскола в латинском мире и что одна уния породит другую. Именно эти соображения в 1408 г, выдвинули венецианские послы перед папой Григорием XII, предлагая ему начать переговоры с греками. Тогда же кардиналы приглашали Мануила II прислать своих делегатов на Пизанский собор[144].

Этот собор, состоявшийся в 1409 г. (правда, без участия византийцев), в стремлении ликвидировать раскол провозгласил единственным законным папой Александра V (1409–1410). Последний был греком по происхождению, родившимся на Крите. В бытность свою архиепископом Милана он встречался с Мануилом II[145]. Этим объясняется дружеская реакция на данное событие со стороны Константинополя. Император отправил папе поздравительное послание[146]. В нем он выражал свою радость по поводу того, что западной схизме положен конец. Там же он сообщал, что в Европе находится и выполняет его поручение Мануил Хрисолора и что в ближайшее время близкий родственник последнего, Иоанн Хрисолора[147], будет отправлен непосредственно к папе[148]. Александр V ждал встречи с Хрисолорой младшим, но когда тот прибыл к нему в Болонью, папа уже скончался[149].

Уверенность византийского императора в том, что с западной схизмой покончено, оказалась безосновательной. Изменилось лишь то, что после Пизанского собора к двум уже существующим папам добавился третий. Но в какой-то момент возникло ощущение, что раскол преодолен или будет преодолен в ближайшее время. В атмосфере зародившегося оптимизма в среде латинской интеллигенции появился проект унии с Востоком, в котором восстановление единства внутри католического мира расценивалось как первый шаг на пути к единой вселенской церкви. Его автором был канцлер Парижского университета Жан Шарль Жерсон[150]. После избрания Александра V он призвал его, указывая на происхождение папы, использовать такой уникальный и благоприятный случай для развития отношений с греками и добиваться унии с ними[151].

В том же 1409 г. Жерсон представил доклад на эту тему французскому королю Карлу VI[152]. «Нельзя забывать, — писал он, — что уния с греками ничуть не нарушит единства среди латинян, но, наоборот, даст широкую возможность людям доброй воли быстрее достичь всеобщего согласия»[153]. Решить этот вопрос, как считал Жерсон, можно на вселенском соборе. Он разделял концилиарные воззрения и потому отказывал папе в праве единолично выносить решения по спорным вопросам вероучения, видя в этом исключительную прерогативу собора. Здесь византийцы могли только согласиться с ним. Однако непременным условием Жерсон считал также признание греками верховного примата римского папы, являвшегося, по его мнению, гарантом целостности «мистического тела» церкви. Подобные идеи циркулировали в кругах интеллектуальной элиты Запада, но они же привлекли внимание и крупных политических деятелей. Ярким примером тому служит позиция германского императора Сигизмунда, о котором уже шла речь в предыдущей главе. Именно ему предстояло сыграть выдающуюся роль в деле воплощения концилиарной теории на практике.

Пизанский собор, как уже было сказано, вместо того, чтобы ликвидировать церковный раскол на Западе, на самом деле только усугубил его. Отныне сразу три претендента оспаривали друг у друга священный сан римского епископа. Церковь демонстрировала очевидную неспособность собственными силами преодолеть свой внутренний кризис. В этих условиях вмешательство светской власти в лице германского императора представлялось неизбежным и необходимым. Как показали дальнейшие события, Сигизмунд оправдал эти ожидания, направив свои усилия на ликвидацию западной схизмы. При этом уния с Востоком становится составной частью его церковной политики (как, впрочем, и его политики в целом).

Летом 1410 г. специальный посол Сигизмунда был направлен к папе Иоанну XXIII (преемнику Александра VJ 1410–1415)[154]. Среди прочих вопросов, составлявших цель его миссии, была и предложенная императором программа объединения западной и восточной церквей[155]. Как раз в это время, в июне 1410 г., курию, находившуюся в Болонье, посетил византийский посол Иоанн Хрисолора. О его грядущем визите император Мануил II извещал еще папу Александра V. Здесь же в тот момент находился и Хрисолора Старший (Мануил), так что два близких человека, по-видимому, имели возможность встретиться[156]. 30 июня Иоанн выехал обратно в Константинополь. Мануил тоже покинул Болонью в неизвестном нам направлении (наиболее вероятным считается Испания)[157]. Не исключено, что он лично посетил в мае-июне 1411 г. двор императора Сигизмунда. Во всяком случае, на него ссылался Сигизмунд в своем письме византийскому императору Мануил у II[158]. В этом послании Сигизмунд сообщал, что передал свои соображения по поводу церковной унии папе Иоанну XXIII и получил от него ответ. Очевидно, документы были приложены к письму, но, к сожалению, не сохранились. Сигизмунд писал византийскому правителю, что на ближайшее время намечен церковный собор (речь шла о Римском соборе, о котором было объявлено 29 апреля 1411 г.[159]) и что если не на этом соборе, то обязательно на следующем вопрос об унии церквей будет рассмотрен. Поэтому он просил Мануила II поделиться своим мнением относительно выбора времени и места для проведения такого собора[160].

Папа Иоанн XXIII под воздействием инициатив Сигизмунда также должен был озаботиться вопросом о греках. В конце 1410 г. он поставил в известность о возможных перспективах в этой области посольство, направлявшееся в Париж[161]. На Римском соборе проблема унии, конечно, не обсуждалась, но папа ответил на просьбу представителей французских университетов, что греки обязательно получат приглашение на следующий собор[162]. Сигизмунд тоже связывал свои ожидания с грядущим собором, который он представлял себе как вселенский собор с участием восточной церкви и который, по его мнению, должен был стать первым шагом в деле организации крестового похода против турок. О своих надеждах Сигизмунд писал весной 1412 г. английскому королю Генриху IV[163] и снова коснулся данной темы в другом письме — к Мануилу II Палеологу, которое относится примерно к этому же времени[164].

В октябре 1413 г. папа направил к Сигизмунду двух кардиналов, которых сопровождал Мануил Хрисолора. Им предстояло обсудить с германским императором вопросы, связанные с организацией будущего собора[165]. Присутствие византийского пасла, очевидно, свидетельствовало о той роли, которую папа вслед за Сигизмундом готовил грекам на будущем церковном конгрессе. После состоявшихся обсуждений Сигизмунд 30 октября официально объявил, что собор откроется в ноябре следующего года в южногерманском городе Констанце[166]. В письме французскому королю Карлу VI император также выразил мнение, что вопрос об унии с греками станет одним из основных на готовящемся соборе[167].

Летом 1414 г. Сигизмунд отправил очередное письмо Мануилу II Палеологу[168], в котором содержались информация о предстоящем соборе и предложение прислать в Констанц византийскую делегацию. Как и прежде, автор выразил намерение обсудить меры по борьбе с турками[169]. Однако на этот раз о церковной унии не было сказано ни слова, что на фоне уже известных фактов может показаться странным. Между тем в литературе данное обстоятельство даже если и обращает на себя внимание, до сих пор не получило никакого объяснения[170]. Возможно, ответ на вопрос заключается в том, что за минувший отрезок времени несколько изменились представления Сигизмунда о программе предстоящего собора. На самом деле, на первое место должна была выйти реформа церкви, которая была начертана на знамени концилиарного движения и которая вызывала симпатии светских правителей. Еще Г. Бекман в монографии, посвященной Сигизмунду, отверг утверждение о том, будто император изначально разделял эту идею. Вплоть до 1413 г. он даже не помышлял о ней[171]. Тот же автор не без оснований считает, что и ликвидация западной схизмы до указанного времени вовсе не входила в планы Сигизмунда. Точнее, он видел решение проблемы в полном признании одного из трех имевшихся пап — Иоанна XXIII. И лишь позднее созреет другое решение — о необходимости смещения всех троих, на чем будет настаивать впоследствии Констанцский собор. На первых порах папа Иоанн XXIII пользовался полным доверием и расположением Сигизмунда. В первом письме византийскому императору от 1411 г. он называл его единственным законным папой. Если бы Сигизмунд считал своим долгом провести реформу церкви, отношения с понтификом не были бы такими гладкими; характерно, что в конце 1413-го или в начале 1414 г. они резко ухудшились. Одним словом, к этому времени становилось ясно, что первым вопросом в повестке будущего собора будет значиться ликвидация схизмы весьма радикальным методом, помноженная к тому же на реформу церкви. Конечно, это нс исключало возможность обсуждения вопроса о греках, но несколько отодвигало его. Вероятно, поэтому Сигизмунд предпочел ничего не говорить об унии в последнем письме византийскому императору, ограничившись одной лишь просьбой прислать посольство. Сам он наверняка осознавал, что для реализации собственных планов относительно крестового похода ему нужны действительно сплоченная церковь, умиротворенная Европа и что усилия в этом направлении обещают существенно повысить его политический авторитет на Западе.

В любом случае мысль о необходимости сближения и объединения с восточной церковью продолжала преследовать и Сигизмунда, и таких деятелей, как Жерсон, каковых немало имелось в среде французских университетов. Западная схизма стала, таким образом, серьезным фактором актуализации этой проблемы. Уния с греками отныне воспринималась на Западе как дело ближайшего будущего.

2.1.3. Византийцы на Констанцском соборе (1415–1418)

История флорентийской унии начиналась, безусловно, на Констанцском соборе. Этот взгляд, присущий современным исследователям в данной области[172], восходит еще к современникам, и в том числе к Сильвестру Сиропулу с его трактатом на эту тему. Именно так оценивали взаимосвязь двух событий и сами архитекторы Ферраро — Флорентийского собора. Папа Евгений IV, публикуя в 1437 г. буллу о приготовлениях к нему, говорил именно о продолжении дела, которое когда-то начинал в Констанце его предшественник Мартин V[173]. Точно так же и византийский император Иоанн VIII после заключения унии на Флорентийском соборе говорил своим подданным, что исполнил завет своего покойного отца Мануила II Палеолога[174]. Действительно, Констанц стал тем отправным пунктом, с которого переговоры о возможном объединении двух церквей приняли необратимый характер, выйдя со временем на первое место в политических контактах между Западом и Востоком.

Констанцский собор открылся 5 ноября 1414 г. Он стал важным и знаковым событием в политической жизни Запада. Здесь присутствовала не только духовная элита, но и множество влиятельных светских лиц, послов из разных государств[175]. В этом виде собор фактически представлял собой некую представительную корпорацию не только церкви, но и всей католической Европы. В свою очередь, для византийцев это была прекрасная возможность привлечь внимание к своим проблемам, которую они постарались использовать. Духовный климат благоприятствовал этому. На соборе ожидали увидеть представителей восточной церкви, а идея о необходимости союза с ней уже имела здесь своих многочисленных сторонников.

28 октября в составе свиты, сопровождавшей папу Иоанна XXIII, в Констанц прибыл Мануил Хрисолора[176]. По всей видимости, он принял активное участие в начальной фазе деятельности собора, который в первую очередь занялся вопросом отставки всех трех пап в целях ликвидации западной схизмы. 3 марта 1415 г., по данным источника, сюда приехал византийский посол, имя которого нам неизвестно. Вероятнее всего, им были доставлены верительные грамоты и письма императора, предназначенные для Мануила Хрисолоры. Отныне он должен был стать официальным византийским представителем в Констанце[177]. Но уже 15 марта Хрисолора скончался. Его смерть, безусловно, не дала возможность открыть переговоры и в целом нанесла тяжелый урон делу греков[178].

Вышеупомянутый посол скорее всего вернулся в Константинополь, и, следовательно, в течение года византийцы не были представлены на конгрессе, хотя здесь и раздавались голоса о возможных планах в отношении них. По всей видимости, именно это обстоятельство объясняет тот факт, что специальный меморандум, опубликованный в феврале 1416 г., включил вопрос о церковной унии с греками в повестку следующего собора[179].

В марте 1416 г. в Констанц прибыло новое византийское посольство[180]. Упоминание о нем мы находим в письме депутатов Кельнского университета, в котором было отмечено, что послы императора Мануила поведали собору о бедствиях, чинимых турками, просили о помощи против них и обещали через посредничество императора Сигизмунда присоединиться к римской церкви[181]. Это посольство находилось на соборе до самого его закрытия. По всей вероятности, оно намеренно откладывало какое-либо обсуждение вопроса до тех пор, пока во главе западной церкви не появился новый и всеми признанный папа. В латинских источниках сохранились упоминания о том, что византийцы были утомлены ожиданием, поскольку собор погрузился в пучину собственных проблем, но тем не менее у некоторых оставалась надежда увидеть унию с ними еще в Констанце[182]. Уже один этот факт мог быть стимулом, который побуждал латинян поторопиться с наведением порядка в собственной церкви. Вместе с тем греки, очевидно, не были лишь пассивными наблюдателями, и по мере своих сил участвовали в этом процессе. Сиропул пишет, что Николай Евдемон, глава делегации. немало потрудился над тем, чтобы состоялись выборы нового папы, которому подчинился бы весь Запад[183].

Это произошло И ноября 1417 г. Папой был провозглашен итальянец Отто Колонна, известный под именем Мартина V (1417–1431). Николай Евдемон не только присутствовал на процедуре его коронации, но и использовал этот случай, чтобы официально заявить о цели своей миссии[184]. В его выступлении, насколько нам известно, фигурировала программа из 36 пунктов, которые отражали взгляды византийского императора на проблему унии и способ ее заключения. Данный источник не сохранился, и только по дальнейшим событиям можно составить хотя бы частичное представление о его возможном содержании.

Решая поставленные перед ними задачи, византийцы пользовались поддержкой своих соотечественников, ставших католиками. Речь идет о двух братьях-доминиканцах — Феодоре и Андрее Хрисовергах[185]. Последний вместе с Евдемоном присутствовал на интронизации папы и произносил речь, посвященную церковной унии[186].

Спустя много лет, уже на Базельском соборе, Андрей Хрисоверг вспоминал о том, как после установления мира в западной церкви византийские послы предстали перед папой и императором Сигизмундом и как он, Хрисоверг, собственноручно переводил вышеупомянутые 36 пунктов с греческого языка на латинский[187]. Немалую роль, вероятно, сыграл в этом и Феодор. В январе 1418 г. папа назначил его своим представителем на Пелопоннес (в Патры и Корон), обосновав это его заслугами в вопросе о греках[188].

Необходимо отметить, что Мартин V проявил живой интерес к этой проблеме и уже в самом начале обещал византийским послам заняться ею[189]. Вероятно, первым шагом к этому стало назначение в январе 1418 г. легата, уполномоченного начать от имени папы переговоры в Константинополе. Этим легатом был Джованни Доминичи, некий кардинал из Рагузы[190]. Правда, первым местом его назначения стала Богемия, где он и умер в июне следующего года, ничего не успев сделать для греков[191]. Но стороны не собирались на этом останавливаться, хотя уже было ясно, что уния не станет предметом разговора на Констанцском соборе. В апреле 1418 г. папа закрыл его. Впрочем, этот факт не мог стать препятствием для продолжения переговоров. Успешная ликвидация внутреннего кризиса в западной церкви стала важнейшей предпосылкой для дальнейшего развития контактов между Западом и Востоком. После Констанца на Западе установилось на редкость благожелательное отношение к православным христианам, которые не скрывали своего искреннего удовлетворения фактом восстановления церковного единства в латинском мире.

Между тем вопрос о церковной унии, о которой заговорили на Констанцском соборе, привлек к себе внимание еще одним моментом. Речь идет о Польше, и этому эпизоду стоит уделить внимание.

2.1.4. Проблема унии в свете отношений Византии и Польши

Польско-Литовское государство, начало которому было положено в XIV в.[192], в силу своих особенностей не могло оставаться безучастным к тем проблемам, которые волновали греков. Подобно Венгрии оно было расположено на восточной периферии латинского мира, поэтому волны османской экспансии становились для него все более реальной угрозой. То же самое можно сказать и о вопросе церковной унии, который стал для Польши не менее актуальным после того, как начался процесс ее политической интеграции с Великим княжеством Литовским. Проживавшее на территории последнего многочисленное православное население неизбежно вовлекалось в орбиту влияния западной церкви. Политическое соперничество между Вильно и Москвой, переносимое в религиозную плоскость, дополняло эту картину.

То, что еще до Констанцского собора имели место контакты между Византией и польским королем Владиславом Ягеллоном, следует из письма Сигизмунда Люксембургского императору Мануилу II от 1412 г. В нем автор ссылается на какое-то более раннее послание, отправленное им совместно с польским королем[193]. Нельзя точно сказать, собственные ли интересы заставили правителей Польши и Литвы заняться поиском решения в вопросе церковной унии либо инициатива исходила от Сигизмунда или самих византийцев. Последнее предположение имеет под собой почву, и есть основания считать, что с Польшей греки связывали один из возможных способов привлечь внимание Запада к своим проблемам. В предыдущей главе уже упоминалась фигура Андрея Хрисоверга, имевшего вполне налаженные связи с византийскими послами на Констанцском соборе. Если же параллельно вести речь о польско-византийских отношениях, то в связи с этим фигурирует имя его брата Феодора. Известные нам факты образуют следующую картину.

7 октября 1415 г. посольство из Кракова зачитало депутатам послание польского короля. Из него следовало, что недавно к монарху прибыл вышеупомянутый Феодор Хрисоверг и просил его о содействии в деле воссоединения православных с католиками, предлагая воспользоваться его услугами. «Как вам должно быть известно, — писал король, — в государстве нашем до сих пор проживают многочисленные русские подданные, которые никогда не знали благодати Божьей, и для того, чтобы они, оставив свои заблуждения, вернулись бы на путь истинный, примите посылаемого к вам брата Феодора…»[194] Из письма, к сожалению, не ясно, была ли это инициатива самого Хрисоверга или же за ним стоял кто-то еще. Последнее предположение более правдоподобно. Владислав сообщал, что Феодор прибыл к нему с рекомендательными письмами от «многих князей христианских», не назвав, правда, ни одного из них[195].

Как раз незадолго до этого, весной 1415 г., Краков посетило византийское посольство. Имевшиеся при нем письма не сохранились, но известно, что послы просили помочь своей столице отправкой туда партии зерна[196]. Имеются и сведения о том, что эта просьба была удовлетворена[197]. Очень велика вероятность того, что греки использовали эту возможность, чтобы в беседе с монархом коснуться проблемы церковной унии, тем более что разговоры на эту тему уже велись на Констанцском соборе. Не исключено, что существует прямая связь между этим посольством и последующим приездом в Краков Феодора Хрисоверга, но доказательств этому нет.

Визит в польскую столицу византийского посла был зафиксирован и в сентябре того же года, хотя мы не знаем ни его имени, ни цели приезда. Тем не менее на фоне этих дипломатических отношений кажется странным, что спустя всего несколько недель произошло событие, в котором можно усмотреть антивизантийскую направленность. 15 ноября 1415 г. под покровительством литовского князя Витовта и с согласия польского короля в Новогрудке состоялся поместный собор православных епископов Западной Руси. Он объявил о непризнании митрополитом Киевским москонского ставленника Фотия и вместо него утвердил на этом посту собственного кандидата — Григория Цамблака[198]. Константинопольский патриарх Евфимий отказался утверждать это назначение. Однако его позиция была проигнорирована, и 18 февраля 1418 г делегация во главе с Цамблаком прибыла в Констанц, где еще продолжал свою работу церковный собор.

25 февраля посольство было официально принято папой в присутствии архиепископа Гданьского и епископа Познаньского[199]. Целью миссии была объявлена задача воссоединения церкви западной и восточной. Вот некоторые выдержки из выступления Цамблака по этому поводу: «Именем Господа, — говорил митрополит, обращаясь к папе, — поздравляю Твое Святейшество с тем, что благородством Твоим уничтожены все преграды к благоденствию человеческого рода, исповедующего веру католическую, и корабль Св. Петра, вопреки всем невзгодам, снова вернул себе состояние прежнего величия и достоинства, так что сегодня я вновь вижу в нем мир и успокоение, о чем давно мечтал. Ведь схизма, которая до недавних пор обременяла святую римскую церковь, очень потревожила и народы, находящиеся за ее пределами. И поскольку все мы, населяющие земли русские, с нетерпением ожидали, когда внутри нее воцарится мир, то, услышав об этом, впали в неописуемую радость…

И вот недавно явился я к государю своему, королю Польши, и к его брату, великому князю Витовту… и смиренно просил их отправить меня к Тебе с той целью, чтобы осуществилась уния между святой римской церковью и церковью Востока, ибо знал, какие силы и средства Ты сам прилагаешь к этому… Пусть же два народа вернутся к прежней любви и дружбе, от которой были оторваны столетиями схизмы, пребывая все это время в злобе и ненависти друг к другу Ведь к этой унии, святейший отец, стремится светлейший господин мой, император Константинопольский, а также патриарх того же града и все подвластные им народы… Многое делают они и для того, чтобы это было сделано достойным образом и в соответствии с каноном, а именно путем созыва собора, на котором встретились бы с обеих сторон сведущие и опытные в законах [люди], разбирающиеся в вопросах веры и в несогласиях между этим народом и святой римской церковью…»[200]

После ознакомления с этими прокламациями имеет смысл коснуться вопросов, связанных с историей данного посольства, на которые по сей день нет внятного ответа. Одним из них является причастность византийцев к миссии Григория Цамблака. В литературе достаточно устоявшимся является мнение о том, что за этим событием стояли лишь интересы польской короны и Литвы, которые сначала спровоцировали избрание Цамблака на пост митрополита, а затем инициировали его миссию на Констанцский собор[201]. Однако сам Цамблак, как видно из его слов, преподнес ее как результат своей собственной инициативы, дав понять, что Владислав и Витовт всего лишь изъявили согласие отправить его к папе. Этот факт, кстати, плохо согласуется с той точкой зрения, что правители Польши и Литвы, организуя посольство митрополита в Констанц, желали подчеркнуть степень своего влияния в православных землях[202]. Во всяком случае, слова митрополита недвусмысленно указывают на пассивное их участие в данном событии. Далее следует признать, что нет никаких прямых указаний на наличие непосредственных контактов между Цамблаком и византийским посольством Николая Евдемона, которое в тот самый момент еще оставалось в Констанце. Однако митрополит откровенно заявил, что одним из факторов, побудивших его заняться проблемой церковной унии, стала аналогичная позиция в этом вопросе византийского императора и патриарха[203]. При этом он не преминул напомнить об уже имевших место переговорах на эту тему Сведений о его сношениях с греками действительно нет. Но стоит подчеркнуть то обстоятельство, что Цамблак оставался официально непризнанным митрополитом Киевским. В противном случае под угрозой оказались бы ровные отношения между Константинополем и Москвой. Между тем то, что греки в Констанце никак не реагировали на появление гам Цамблака, свидетельствует хотя бы об их терпимом к нему отношении. К этому стоит добавить, что непризнанный статус митрополита отнюдь не помешал ему именовать византийского императора своим господином.

Необходимо отметить также, что взгляд Цамблака на способ преодоления схизмы был чисто византийским — через вселенский собор[204]. Из его слов следовало, что сама возможность обсуждать эту проблему появилась после ликвидации смуты в латинской церкви, и именно с поздравления по этому поводу он начал свое обращение к папе. В этом же, как уже не раз подчеркивалось, состояла в те годы и позиция греков.

Существует мнение, что сам Цамблак, возможно, был принципиальным противником унии, поэтому его миссия, которую он выполнял по политической необходимости, стала скоротечным эпизодом, оставшимся без последствий[205]. Действительно, каких-либо практических результатов это событие не имело[206]. Но и здесь не все так просто. Как будет показано ниже, то же самое можно отнести на счет византийцев. Нельзя сказать, что по окончании Констанцского собора произошел существенный сдвиг в переговорах. На какое-то время они вообще едва не были заморожены. Если же допустить, что посольство русско-литовского митрополита в Констанц в феврале 1418 г. было целиком делом Польши и Литвы, то не вполне понятно, почему последние не были озабочены тем, чтобы довести его до логического конца[207].

Разобраться в этом достаточно сложно. Еще в октябре 1415-го оба правителя — Владислав и Витовт — писали Констанцскому собору о своих планах вернуть в лоно католической церкви многочисленных «схизматиков», находящихся у них в подданстве. В связи с этим снова упоминалась фигура Феодора Хрисоверга, который, как явствует из контекста, должен был содействовать активному продвижению этого вопроса в Констанце[208]. Из того же письма следует, что его авторы и раньше передавали собору эти сведения, но «теперь еще больше воспламенились этой высокой целью» и потому просили депутатов «выбрать опытных мужей, которые смогли бы заняться поиском решения вопроса о воссоединении схизматиков с католиками»[209].

О том, что именно вызвало с их стороны повышенный интерес к решению данной проблемы, ничего не говорится. Этим фактором могло быть и первое византийское посольство на Констанцский собор, и визит византийского посла в Краков осенью 1415 г, о котором нам мало что известно. Однако вполне очевидно, что в то время как Андрей Хрисоверг находился в Констанце и состоял в тесном контакте с Мануилом Хрисолорой, а затем с Николаем Евдемоном, внося свой вклад в дело церковной унии, его брат Феодор с той же самой целью вращался в польско-литовских кругах. Возникает предположение, что греки-доминиканцы выполняли роль негласных посредников между византийцами и польским двором.

Принимая во внимание все сказанное выше, можно допустить, что поместный собор в Новогрудке и последовавшее вслед за этим самочинное выдвижение Григория Цамблака на пост митрополита Киевского были сделаны с оглядкой на Константинополь и не без участия (хотя бы даже косвенного) византийцев. Возможно, ненапрямую и неофициально греки действительно могли через Польшу инициировать миссию Цамблака. К сожалению, источники не позволяют нам внести в эту картину более полную ясность.

2.1.5. Византия и Запад в период понтификата Мартина V (1418–1431)

Констанцский собор заложил фундамент для установления регулярных контактов между курией и Константинополем. Наступал период практических шагов в этом направлении, В лице папы Мартина V греки нашли человека, который готов был идти им навстречу. Начало было многообещающим. Весной 1418 г. папа удовлетворил просьбы, с которыми от имени императора Мануила II к нему обратился византийский посол Николай Евдемон. Первая касалась оказания финансовой помощи на строительство крепостных сооружений на Пелопоннесе — знаменитого гексамилиона. По распоряжению понтифика объявлено было об отпущении грехов тем католикам, которые согласятся внести пожертвования на эти цели[210]. Вторым своим решением Мартин V разрешил браки между представителями византийской императорской фамилии и латинскими принцессами. Единственное условие состояло в том, чтобы последние сохраняли свою принадлежность к католической церкви.

Уже этот шаг преподносился не иначе, как в связи с перспективой грядущего объединения церквей. Соответствующая нота, обращенная к византийским представителям, была опубликована в Констанце 6 апреля 1418 г. «Мы страстно желаем, — писал папа, — насколько это позволяют нам силы и милость Господа, прекратить старый раскол греков с римской церковью, искоренить до конца их схизму, чтобы никогда не было ее и впредь. Необходимо устранить различия между ними и латинянами, так чтобы все они составили единую паству, которая есть церковь и которая должна управляться одним пастырем, наместником Христа; в этой обители Божьей им надлежит жить в мире и согласии. Вот почему мы сочли нужным принять просьбу светлейшего императора Константинопольского Мануила, который тоже стремится облегчить взаимное примирение всех стран, исповедующих веру Христову, и даем возможность его сыновьям, как и каждому представителю вашего народа, сочетаться браком с женщинами католической веры»[211].

Этим разрешением папы воспользовались, хотя и в разное время, все сыновья Мануила II Палеолога. Раньше всех это сделали его наследник Иоанн и морейский деспот Феодор, породнившиеся таким образом с итальянскими княжескими домами[212]. Все эти дружественные жесты папы в отношении византийцев[213] были сделаны им непосредственно перед самым закрытием Констанцского собора. Осознавали ли сами греки те изменения, которые произошли за это время в латинской церкви? Теоретически они существенно повышали их Щансы на справедливое и взвешенное обсуждение своих проблем. Действительно, Констанц означал среди прочего победу принципов соборного движения и их реализацию на практике. Новоизбранный папа Мартин V формально уже не имел возможности требовать от них простого подчинения папскому престолу, поскольку отныне сам обязан был подчиняться церковному собору в вопросах веры.

Однако дальнейшие события показали, что византийцы вовсе не собирались форсировать переговоры, касающиеся церковной унии, — несмотря на то, что эта тема становилась все более обсуждаемой, а позиция папы выглядела исключительно благожелательной. Письма Мартина V, доставленные в Константинополь Николаем Евдемоном из Констанца, должны были вызвать там приятное удивление. Византийский патриарх Иосиф II именовался в них не иначе, как епископ Нового Рима, которого папа приветствовал как своего брата. Папа выражал согласие заключить унию и готов был обсудить все необходимые для этого условия[214].

На этом фоне ответ императора может показаться более чем сдержанным. Его послание, которое папа получил, по всей видимости, весной 1419 г., гласило, что единственно возможным способом восстановить единство церкви является вселенский собор, местом проведения которого может быть только Константинополь, а право его созыва принадлежит исключительно византийскому императору[215]. Едва ли подобные условия могли удовлетворить папу По свидетельству Сиропула, Мартин V повторно обратился к императору со своей инициативой и получил от него аналогичный ответ. И в этот раз посредником между ними был Николаи Евдемон. Известно, что еще в апреле 1419 г. он находился с дипломатической миссией в Венеции. Там же в январе 1420 г. появился еще один византийский дипломат — Иоанн Филантропин, который затем проследовал в Польшу, Венгрию и Литву. Скорее всего именно он передал Евдемону новый мандат императора, предписывавший ему отправляться к папе. Курия в тот момент находилась во Флоренции. Евдемон появился там не один, а в сопровождении Феодора Хрисоверга. Именно после их визита папа принял требования византийского императора[216].

Что могло стать причиной уступчивости папы? Как выяснится позже, византийский посол вместе с Хрисовергом пообещали понтифику едва ли не безоговорочную готовность греков соединиться с латинской церковью. Во всяком случае, именно такой вывод папа сделал после беседы с ними[217]. Если так, то вопрос о выборе места для униатского собора действительно мог показаться не столь принципиальным. К тому же при проведении его на Востоке у папы было бы несомненно больше шансов избежать давления со стороны конциляристских кругов в собственной церкви, имевших огромное влияние после Констанца.

Но на последнюю уступку папы Константинополь ответил новым условием. Хотя соответствующее письмо императора на этот счет также не сохранилось, у Сиропула мы находим незаконченную цитату из него следующего содержания: «Одному императору принадлежит право созывать собор, но так как по ряду причин доходы империи сократились, а римская церковь и латиняне удерживают некогда принадлежавшие ей острова, то необходимо…»[218] На этом текст обрывается, и в дошедшем до нас архетипе имеется лакуна[219]. Однако исследователи практически едины во мнении, что речь в данном случае шла об обязанности западной церкви взять на себя все расходы по организации вселенского собора.

Судя по реакции папы, и это условие было принято. В марте 1420 г., после упомянутой встречи с Евдемоном и Хрисовергом, папа назначил легата в Константинополь, который должен был обсудить там все вопросы на местном соборе с православными иерархами. Известно его имя — это был кардинал Фонсека[220]. Немедленной отправки его на Восток, однако, не последовало. Сославшись на скудость финансовых средств, папа временно отложил ее и, с предварительного согласия византийского посла Евдемона, сначала поручил кардиналу миссию в Испанию[221]. К моменту его возвращения предполагалось собрать необходимую сумму на представительские расходы[222]. В середине 1422 г. Фонсека, закончив дела в Испании, хотя и будучи больным, действительно собирался отплыть в Константинополь. Но как раз в этот момент из Пелопоннеса пришли известия от Феодора Хрисоверга, который спешил сообщить об очередном нападении турок на византийскую столицу[223]. Миссию решено было отложить до лучших времен, а пока вместо него папа распорядился отправить в Константинополь нунция. Им стал один из первых лиц ордена францисканцев, известный в источниках под именем Антонио да Масса[224]. 15 июня 1422 г. он принял свое назначение[225], а 10 сентября прибыл в Константинополь[226]. Это произошло буквально через несколько дней после того, как турки прекратили осаду города.

16 сентября в сопровождении многочисленного эскорта, состоявшего как из византийских, так и из латинских представителей, посол был принят императором Мануилом II. Передав ему верительные грамоты, он доложил, что его цель — обсудить ряд вопросов, касающихся церковной унии. Император пообещал назначить для этого специальное время и место. На этом первая аудиенция закончилась. Следующая последовала не скоро. Через несколько дней престарелого императора разбил паралич. Сменивший его Иоанн VIII распорядился отложить переговоры на неопределенный срок.

Лишь 15 октября нунций получил возможность огласить соображения папы. Они были представлены в виде девяти пунктов[227], и их содержание в основном сводилось к следующему:

— церковная уния целиком соответствует желаниям папы, и только она способна избавить греков от переживаемых ими бедствий;

— легат, который по поручению папы должен был прибыть в Константинополь, задержался по причине болезни; затем, ввиду военной обстановки на Босфоре, вместо него прибыл нунций, которому было поручено обсудить с греками меры по организации вселенского собора (время, место, состав участников и т. д.);

— папа призывает императора и патриарха выполнить свои обещания, которые от их имени огласили Николай Евдемон и Феодор Хрисоверг во время последнего визита во Флоренцию и которые подразумевают, что объединение церквей возможно и без участия восточных епископов, не являющихся подданными империи[228];

— вышеупомянутый легат (Фонсека) в этом случае обещает грекам помощь от королей Арагона и Кастилии, а также других правителей Запада[229];

— при положительном ответе императора и патриарха папа обещает немедленно выслать легата и группу теологов для проведения униатского собора.

Приняв к сведению этот доклад, император обещал через некоторое время представить ответ на него. Однако ждать пришлось на удивление долго. За эти дни нунций успел в частном порядке побеседовать с патриархом, а 20 октября имел встречу с многочисленным собранием византийского клира в храме Святой Софии. Лишь 14 ноября папский посланник был приглашен на очередную аудиенцию и выслушал официальный ответ императора[230], который, впрочем, мог разве что разочаровать его. Император говорил, что если его представители действительно обещали папе безусловное присоединение восточной церкви к западной, то тем самым они превысили свои полномочия, так как «речь об этом может идти только на таком соборе, который будет созван по образцу семи древних вселенских соборов». Однако в настоящий момент, говорилось далее, созвать такой собор в Константинополе не представляется возможным по причине угрожающей военной обстановки, которая не позволит собрать в городе епископов из Азии и Европы. В случае ее улучшения папу обещали немедленно оповестить об этом. Пока же император просил понтифика проявить свою власть в западном мире для того, чтобы запретить всякое сотрудничество между христианами и турками, а также своим словом убеждать латинян в необходимости оказания помощи восточным христианам. Одним словом, греки давали понять, что торопиться с заключением унии не следует, пока римская церковь реальными мерами не докажет свою готовность защитить православный мир. С этим ответом Антонио да Масса в конце осени 1422 г. покинул Константинополь.

Как раз в тот момент, когда император диктовал свое последнее заявление папе, тот уже успел принять меры, соответствовавшие его последней просьбе. В послании, датированном 8 октября 1422 г., Мартин V писал Мануилу II Палеологу, что обратился недавно к магистру ордена рыцарей-иоаннитов на Родосе, а также к Венеции, Генуе и Милану с призывом поддержать греков в их борьбе с турками[231]. Спустя еще месяц папа подписал буллу, которая сурово осуждала тех латинян, которые за деньги нанимались перевозить турок с азиатского на европейский берег За подобные деяния, позорящие христиан, он грозил отлучением их от церкви[232].

Необходимо отметить, что деятельность курии в этом направлении не прекратилась и после того, как в Риме узнали более чем сдержанный ответ из Константинополя, с которым прибыл папский нунций. В марте 1422 г. тот же самый Антонио да Масса практически сразу после своего возвращения появился в Венеции, где от имени папы вел речь о возможной военной экспедиции на Восток. Сенат тогда ответил на это, что из десяти кораблей, которые могут понадобиться для подобной операции, республика готова снарядить три, если остальное возьмут на себя другие государства[233]. Понятно, что из этого проекта ничего не вышло. Тем не менее сама позиция папы говорит о многом. Возможно, принятое вскоре после этого решение принадлежало не столько ему, сколько Сиенскому собору, который 8 ноября 1423 г. заслушал доклад францисканца о его миссии в Константинополь. Было также зачитано последнее письмо императора папе. После этого собор постановил считать вопрос о греках бесперспективным на настоящий момент и отложить его рассмотрение до лучших времен[234].

Правда, определенный интерес к этому проснулся вновь, когда депутаты узнали о прибытии на Запад самого Иоанна VIII Палеолога. Как уже говорилось, в декабре 1423 г. он высадился в Венеции. На соборе раздавались предложения отправить ему приглашение посетить Сиену, но этого так и не было сделано[235]. Характерно, впрочем, и то, что сам император не проявил желания появляться там и в течение всего путешествия не вступал в контакты с курией. Посетив североитальянские города, он проследовал в Венгрию и в конце октября 1424 г. вернулся в Константинополь. Уже в следующем году, после смерти своего отца Мануила II, он вступил на византийский престол.

Сочинение Сиропула — единственный источник, проливающий свет на следующее византийское посольство, которое было принято папой в первой половине 1426 г.[236] Имена его участников, к сожалению, не известны из-за плохой сохранности текста. Очередная лакуна[237] заканчивается отрывочной фразой, обращенной кем-то из латинян к византийским послам. В ней говорится, что восточная церковь относится к западной так же, как дочь, оторвавшаяся от своей матери, к которой должна теперь вернуться. Далее Сиропул воспроизводит разговор этих послов с группой кардиналов; которые повели его в том же духе. Смысл беседы состоял в том, что византийцам предлагали созвать униатский собор в Италии. Те ответили, что не могут ничего сказать на это, поскольку прибыли для того, чтобы обсудить время проведения такого собора в Константинополе и теперь обязаны донести сделанное папой предложение до императора.

Но, как ни странно, отсутствие необходимых полномочий не помешало грекам назвать примерную смету расходов, которые должна была оплатить западная церковь в связи с приездом и размещением восточной делегации, если бы собор проходил на Западе. Была названа цифра в 75 тысяч флоринов. Хотя эта величина и смутила папу, он ответил согласием. На прощание же понтифик посоветовал грекам поторопиться с переговорами, дав им понять, что при его жизни у них есть наилучшие шансы заключить унию, на которые нельзя будет так же твердо надеяться после его смерти.

Византийцы покинули Рим в сопровождении папского посланника — уже известного нам грека-доминиканца Андрея Хрисоверга. Сопутствующие его назначению грамоты папа подписал 10/11 июня 1426 г.[238] Из документов не ясно, какая именно задача была на него возложена, но о его миссии пишет Сиропул[239]. Хрисоверг, по всей видимости, должен был на месте убедить своих бывших соотечественников в целесообразности проведения вселенского собора в Италии. По прибытии в Константинополь он немало преуспел в этом, так как ему удалось настолько заинтересовать императора, что Иоанн VIII готов был последовать за ним. Уверовав в успех, доминиканец обещал всевозможное содействие в реализации проекта. Однако затем состоялась встреча императора с патриархом, и тот каким-то образом повлиял на его мнение. После этой встречи император отказался дать Хрисовергу какой-либо окончательный ответ, сказав, что сам через собственных дипломатов поставит папу в известность. Крайне неудовлетворенный, Хрисоверг вынужден был ни с чем вернуться на Запад.

Однако прошло по крайней мере три года, прежде чем император ответил новым посольством, которое было принято папой в 1430 г. Во главе него стояли Марк Иагр[240] и Макарий Макрин[241]. В этот раз переговоры увенчались принятием проекта соглашения[242].

Оно предусматривало, что вселенский собор должен состояться в Италии, расходы должна была взять на себя западная церковь. Предусматривалась отправка в Константинополь двух галер и трехсот лучников для обеспечения безопасности города. Грекам было гарантировано беспрепятственное возвращение на родину в том случае, если стороны не смогут ни о чем договориться.

С таким результатом послы вернулись обратно. Сиропул пишет, что после этого император в узком кругу убеждал своих приближенных ратифицировать договор с папой и в конечном итоге ему это удалось. В конце концов и патриарх, хотя и не без колебаний, вынужден был принять позицию императора[243]. В начале 1431 г. новое посольство выехало в Рим. Очевидно, стороны уже готовились обсуждать практические шаги к реализации принятого соглашения. Однако последняя миссия не состоялась. 20 февраля Мартин V скончался. Послы узнали о его смерти уже в пути и вернулись обратно. Император тут же подверг их за это критике. По его словам, после смерти одного папы латиняне сразу выбирают нового, который обычно продолжает дело своего предшественника, а поэтому не было необходимости сворачивать миссию[244]. Последовал приказ довести дело до конца. В конце 1431 г. один из вышеупомянутых послов, Димитрий Ангел Клид, вел переговоры с новым папой, Евгением IV, и имел возможность убедиться, что тот готов закончить дело Мартина V[245]. Однако лишь весной 1433 г. Евгений IV смог принять очередную делегацию с Востока. Возможно, причиной задержки стали политические смуты в Италии, о которых посол мог предупредить императора[246].

Можно сказать, что в тот момент переговоры подошли к завершающей стадии, и никто не мог предвидеть, что они растянутся еще на несколько лет, в течение которых многие вопросы, считавшиеся почти решенными, придется поднимать заново. Однако главным результатом прошедшего периода явилось то, что тема церковной унии стала теперь основным стимулом для политической коммуникации между Византией и европейским Западом.

30-е гг. XV в. стали временем наиболее активных и исключительно насыщенных контактов между Византией и латинским Западом. Этот факт был обусловлен не только сознательной позицией византийских кругов, взявших окончательный курс на заключение церковной унии, но и сложной динамикой развития самого Запада. Она, в свою очередь, формировалась под влиянием одного из центральных событий общеевропейского масштаба, каковым следует считать Базельский церковный собор. Значение этого собора трудно переоценить, поскольку оно выходило далеко за рамки одной лишь церкви. Базель надолго стал общественно-политическим форумом, на котором помимо вопросов церковного строительства решались многие узловые пункты межгосударственных и международных отношений. Собор стал тем местом, на котором византийская проблематика являлась одним из наиболее актуальных сегментов европейской политики.

История вопроса о церковной унии на Базельском соборе обычно рассматривалась как своего рода подготовительная фаза Ферра-ро-Флорентийского собора[247]. Подобный взгляд, однако, препятствовал тому, чтобы адекватно оценить вполне самостоятельное значение этой проблемы в контексте церковной и международной политики Базеля.

2.2.1. Базельский собор, Византия и курия: первые контакты (1431–1434)

Одной из характерных особенностей церковных соборов на Западе в XV в. была их относительная дистанцированность от папы. К тому же в силу утверждавшихся принципов конциляризма степень прямого вмешательства понтифика в дела собора была сильно ограничена. Констанцский собор большую часть времени вообще функционировал в условиях отсутствия главы римской церкви. Базельский собор, открывшийся в декабре 1431 г., также обходился без личного присутствия папы, который так ни разу там и не появился. Доступные ему функции управления собором осуществлялись через назначенного им президента, роль которого в Базеле исполнял кардинал Юлиан Чезарини. Таким образом, западную церковь представляли грекам одновременно папа и собор, и между ними существовали к тому же весьма непростые отношения. Эта взаимная дистанцированность в любой момент грозила перейти в отчужденность, открывая широкий простор для конкуренции за первенство и влияние в латинском мире. Переговоры о церковной унии в этой ситуации изначально были обречены на дополнительные трудности.

Воссоединение церквей еще Мартин V объявил задачей ближайшего церковного собора[248]. Несмотря на это булла его преемника Евгения IV, посвященная открытию Базельского собора, даже не упоминала об этом[249]. В самом Базеле также склонны были считать этот вопрос делом неопределенного будущего, и целью нового собора официально были провозглашены реформа церкви и искоренение гуситской ереси[250]. Однако новый папа вовсе не собирался порывать с политикой своего предшественника, и о его симпатиях к церковной унии было хорошо известно современникам. Скорее всего папа изначально не собирался отдавать этот вопрос на откуп собору. Именно на этой почве противоречия между ними, скрытые до определенного времени, впервые открыто выплеснулись наружу.

Как уже говорилось, в октябре-ноябре 1431 г. в Рим к папе прибыл византийский посол Димитрий Ангел Клид, имевший своей целью выяснить позицию нового папы и приступить к реализации договора от 1430 г., в соответствии с которым он просил его назначить один из итальянских городов для проведения униатского собора[251]. В ходе обсуждения самым оптимальным местом для этого была признана Болонья, после чего посол вернулся в Константинополь. Однако неблагоприятная политическая обстановка в Риме и его окрестностях, по-видимому, заставили императора не спешить с отправкой следующего посольства. Зато папа начал действовать. Ссылаясь на переговоры с греками, он предложил собравшимся в Базеле депутатам самораспуститься и переехать в Болонью[252]. Когда это предложение было отвергнуто, в декабре 1431 г. последовала официальная булла о закрытии собора. В качестве главной причины был назван византийский вопрос[253].

Однако пределы папской власти были уже не те, что прежде. В Базеле требования Евгения IV сочли незаконными, а проблему унии с греками недостаточным основанием для роспуска. Председатель собора кардинал Чезарини в январе 1432 г. писал папе, что «уния — это старая песня, которую поют уже 300 лет и каждый год»[254]. Он советовал отложить решение этого вопроса хотя бы на полтора года, а пока завершить реформу церкви. Базель получил поддержку и со стороны императора Сигизмунда. Специально принятое постановление вообще запрещало распускать собор без его на то согласия[255].

Вместе с тем в Базеле ничего не имели против того, чтобы папа лично продолжал заниматься данной проблемой. Поэтому сношения между курией и Византией продолжались и даже могли иметь весьма неординарную форму. Так, например, в ноябре 1432 г. папа специально обратился ко всем владельцам и капитанам морских судов с просьбой принимать на борт и доставлять в Италию всех греков, стремящихся попасть к папскому престолу[256]. Разумеется, «какие бы то ни было греки», упоминаемые в папской грамоте, не могли быть официальными послами. Напрашивается предположение о неофициальных контактах, которые могла использовать папская курия.

С момента отъезда Димитрия Клида прошло полтора года, прежде чем в Риме смогли принять новое византийское посольство. В мае 1433 г. оно вело переговоры с Евгением IV в присутствии императора Сигизмунда[257]. Но в этот раз стороны не приняли никакого решения. Зато в июле того же года на Восток отправился папский легат Христофор Гаратони — человек, которому предстояло сыграть громадную роль в ходе последовавших затем событий[258].

Понимание того, какое значение на самом деле может иметь византийский вопрос в развитии отношений между папой и собором, в Базеле обнаружили очень скоро. Если в самом начале депутаты фактически самоустранились от переговоров с греками, то в январе 1433 г. собор уже по собственной инициативе принял решение отправить от своего имени посольство в Константинополь[259]. Тем самым был дан старт стремительной гонке, длившейся в течение пяти лет, в ходе которой папа и собор стремились привлечь византийцев каждый на свою сторону[260]. В борьбу между ними оказались вовлечены и сами греки, поставленные перед необходимостью иметь дело с обеими конкурирующими партиями. В составе первой дипломатической миссии из Базеля на Босфор отправились доминиканец Антоний Суданский и августинец Альберт де Крисп[261]. Им было поручено в первую очередь убедить византийского императора в том, что собор, который папа имел намерение распустить, продолжает работать, пользуясь подлинным авторитетом и поддеряской всех светских правителей Европы. Далее послы должны были склонить греков начать переговоры с собором о церковной унии и для этой цели отправить своих представителей в Базель. Собор обязался принять на себя все расходы, связанные с путешествием и пребыванием там византийской делегации[262].

Послы прибыли в Константинополь 30 апреля 1433 г. и уже на следующий день были приняты императором. Миссия прошла вполне успешно. В результате состоявшихся переговоров в Базель отправилось византийское посольство, состоявшее из трех человек. Это были Димитрий Палеолог Метохит (представитель императорской фамилии)[263], аббат Исидор[264] и Иоанн Дисипат[265]. И ноября 1433 г. они получили верительную грамоту императора[266] и через несколько дней вместе с базельцами отплыли на Запад. Однако в силу погодных условий путешествие пришлось прервать. 2 декабря один из базельских послов продолжил путь (он прибыл в Базель 2 мая 1434 г.). Остальные пробыли в Константинополе еще до середины января, после чего отправились в Базель по суше[267].

Какие же причины могли разделить посольство, задержать большую его часть на полтора месяца, а затем вынудили следовать более длинным и опасным сухим путем (в Венгрии, например, послы стали жертвой разбойного нападения и были дочиста ограблены)? Ответ на этот вопрос, возможно, связан с теми действиями, которые в отношении греков независимо от Базеля и вразрез с ним начал проводить папа Евгений IV. Уже говорилось о том, что в июле 1433 г. в Константинополь отправился папский легат Гаратони. О цели его миссии папа сообщил в Базель лишь в августе следующего года, когда узнал о начавшихся там официальных переговорах с греками. Гаратони предложил императору провести униатский собор в самой византийской столице, где западную церковь должен был представлять один полномочный легат с группой теологов[268].

Хотя Гаратони появился в Константинополе осенью 1433 г., он не вступил в контакт с находившимися там представителями собора. Возможно, после того как он раскрыл намерения папы перед императором, последнему пришлось сначала задержать отбытие своей делегации в Базель, а затем заставить ее изменить маршрут, чтобы нанести визит к императору Сигизмунду. Судя по всему, сами послы уехали в неведении относительно планов Гаратони, о которых они узнали позднее уже в Базеле. Сам же легат, очевидно, покинул Константинополь, не получив определенного ответа на свои предложения.

Византийская делегация прибыла в Базель 12 июля 1434 г.

Через неделю состоялся официальный прием[269]. С приветственной речью к послам обратился президент собора кардинал Чезарини[270]. В ответ прозвучало выступление Исидора, который не только обличал церковный раскол, но и, что важно, с особой силой подчеркивал значение проблем внутреннего состояния западного общества. В первую очередь это касалось проблемы войны и мира. Исидор в своем обращении осудил конфликты, которые потрясали Запад, особенно продолжавшуюся Столетнюю войну между Англией и Францией. «Не так много цветущих мест, — говорил он, — довелось увидеть нам на пути, ведущем во Францию. Теперь же мы понимаем, что они гибнут в результате бесконечной британской войны, в которой два великих христианских государства движутся навстречу гибели»[271].

Переговоры о церковной унии начались с того, что византийцы, как и следовало ожидать, потребовали созвать для этой цели вселенский собор с участием восточных патриархов[272]. Эта позиция принципиальных возражений не вызвала, депутаты указали лишь на организационные трудности этого мероприятия. Споры вызвал другой вопрос — о месте созыва такого собора. Византийцы вновь выдвинули старые претензии на то, чтобы провести его в своей собственной столице[273]. Но депутаты отказались рассматривать этот вариант. Грекам пришлось согласиться с тем, чтобы собор состоялся на Западе, но в качестве ответного условия они потребовали, чтобы западная церковь взяла на себя все расходы и было выбрано место, до которого легко смогла бы добраться восточная делегация. Депутаты предложили Базель. Византийцы от этого решительно отказались и, ссылаясь на инструкции императора, представили заранее заготовленный список мест, в числе которых фигурировали Калабрия, Анкона, Болонья, Милан либо любой другой город в Италии, а за ее пределами — Буда, Вена и — в крайнем случае — Савойя[274]. Этот список и был утвержден полностью в качестве основы, само же решение вопроса было отложено.

Итоги переговоров были закреплены в специальном декрете, известном под названием «Sicut pia mater», принятом на генеральной сессии собора 7 сентября 1434 г.[275] Один из его пунктов все-таки гласил, что Базель и впредь будет рассматриваться как наиболее предпочтительное место для проведения вселенского собора, хотя все вышеупомянутые варианты, предложенные греками, признавались возможными[276]. Декрет обязывал латинскую церковь нести все необходимые расходы, в том числе и для обеспечения безопасности Константинополя на время отсутствия императора[277]. Наконец, византийцы настаивали, чтобы договор вступил в силу лишь после того, как будет утвержден папой. С этим поручением в Италию должен был отправиться французский каноник Симон Фрерон[278]. Но прежде чем тот покинул Базель, пришло письмо от самого папы, извещавшее о его собственных планах, которые Гаратони обсуждал в Константинополе[279].

Это известие вызвало шок и удивление как у депутатов, так и у византийских послов, от которых стали было требовать объяснений. Последние тогда писали папе, убеждая его в необходимости одобрить только что принятый декрет, а в будущем лично присутствовать на вселенском соборе[280]. О реакции папы стало известно в ноябре 1434 г. Евгений IV не скрывал своего крайнего раздражения тем, что собор по собственному почину стал выносить решения по таким важным вопросам, напомнив еще раз, что лично ведет переговоры с греками через Гаратони. «Что же будет, — вопрошал он в письме к депутатам, — если по одному и тому же делу будут приняты два разных решения? Одна лишь путаница и, более того, из-за этого несогласия может вспыхнуть ссора, и великий позор ляжет на всех нас»[281]. Однако декрет все же был утвержден. Это было время, когда Базельский собор находился на пике своего авторитета, тогда как папа под давлением политических смут вынужден был временно удалиться из Рима.

Политика Базеля в отношении греков встретила сочувствие со стороны императора Сигизмунда. Двое из византийских послов, находившихся на соборе, лично отправились к нему, чтобы ознакомить с результатами переговоров. Сигизмунд с удовлетворением написал по этому поводу византийскому императору Иоанну VIII[282], а в письмах, адресованных собору, подчеркивал, что лично ему, чьи владения граничат с восточным миром, хорошо известны как «значение унии для церкви, так и тот страх, который она способна внушить варварским народам». В письме к собору он убеждал депутатов, что вопрос этот среди всех остальных должен стать не второстепенным, но самым важным[283].

Однако по истечении некоторого времени собору вновь пришлось отстаивать свою позицию. Пока в Базеле шли переговоры, папский легат Гаратони вновь появился в Константинополе[284]. Теперь ему удалось убедить императора принять план папы о проведении униатского собора в византийской столице. Главную роль в этом сыграло ложное утверждение, согласно которому папа и собор были единодушны в данном вопросе. Именно так император изложил суть дела в своем письме депутатам от 12 ноября 1434 г.[285] Соответствующий договор был заключен в Константинополе[286], и с ним два новых посла — Георгий и Мануил Дисипаты[287] — в сопровождении самого Гаратони отправились в Италию[288]. Во Флоренцию, где тогда находилась курия, они прибыли 22 января 1434 г. и на приеме у папы просили его приступить к реализации соглашения[289]. Однако папа к тому времени уже утвердил базельский декрет. Не осмеливаясь нарушить его, он ответил грекам, что собор с их предыдущим посольством пришел к другому решению, после чего вместе со своим легатом отправил их решать этот вопрос в Базель, предварительно оповестив обо всем депутатов[290].

Находившаяся там византийская делегация также была поставлена в известность императорским посланием. Ей было предписано присоединиться к посольству братьев Дисипатов и действовать далее согласно их инструкциям[291].

Поступившее в Базель известие о новом повороте дел, спровоцированном папой, в очередной раз вызвало среди депутатов замешательство и растерянность[292]. Упреки посыпались и на византийцев, которых стали обвинять в неискренности. Однако те поспешили заявить: все, о чем они договариваются с собором, может быть реализовано лишь с санкции папы, равно как и то, что они решают с папой, недопустимо без согласия собора[293]. 22 марта прибыло второе посольство вместе с Гаратони. Начался новый тур переговоров[294]. Договор, заключенный в Константинополе, стал предметом бурного обсуждения: его принятие означало бы признание декрета «Sicut pia mater» недействительным. Папский легат лично убеждал депутатов, что провести униатский собор в Константинополе легче и выгоднее, так как средств на это потребуется гораздо меньше, императору и патриарху не придется совершать изнурительное путешествие и своим отсутствием подвергать столицу дополнительной опасности.

Однако никакие доводы успеха не имели, а папского легата даже призвали к ответу за свои действия. Депутаты были возмущены тем, что он внушил императору, будто папа и Базель едины во мнении созвать собор в Константинополе. Они заявили, что никогда не поручали легату вести подобные переговоры от своего имени, а император обманут ложными обещаниями, которые противоречат истинным замыслам собора[295]. Как ни странно, Гаратони ответил, что все переговоры осуществлял только от имени папы[296]. Иоанн Рагузанский, описывающий данный эпизод, не без удивления отмечает в своей хронике, что византийские послы не изобличили легата во лжи и ничего не сказали в защиту императора[297].

Кроме всего прочего, базельцы подвергли новый договор критике с идеологических позиций, о чем следует сказать подробнее. Внимательно ознакомившись с текстом, депутаты пришли к выводу, что планируемый папой и императором собор в Константинополе не может претендовать на статус вселенского. Дело в том, что западную церковь там должен был представлять один легат с группой теологов, наделенных обширными полномочиями для ведения переговоров. Что же касается другой стороны, то в тексте было сказано буквально следующее: «Надлежит святейшему государю нашему (византийскому императору. — И. П.), поскольку собор должен быть вселенским, сделать так, чтобы от восточной церкви и от всех народов, принадлежащих к ней… явились бы все те, кому необходимо там быть»[298]. Депутаты усмотрели противоречие между выражениями «synodus generalis» и «ex parte ecclesia orientalis». По их мнению, если речь шла о подлинном вселенском соборе, то последнюю формулу следовало бы заменить словами «ех tota ecclesia»[299]. Впоследствии они писали императору, что хотя его послы и утверждали всегда, будто уния возможна исключительно на вселенском соборе, однако же в указанном тексте речь идет не о нем, а разве что о партикулярном соборе восточной церкви[300].

Конечно, с точки зрения греков, подобная критика была беспочвенной, поскольку предусматривалось присутствие на соборе полномочных представителей римского папы. Согласно их традиционным представлениям о вселенском соборе этого было достаточно[301]. Но в Базеле были иного мнения. По-видимому, стороны смотрели на проблему с разных идейных позиций. Базельский собор, который поставил себя над папой и по масштабам своей многогранной деятельности скорее напоминал своеобразный европейский конгресс, едва ли мог допустить, чтобы где-то на Босфоре папский легат с группой теологов выражал интересы всего западного мира. Если византийский император должен был собрать в своей столице представителей всех народов (ex omnibus nationibus) христианского Востока, то напрашивался вопрос: где же делегаты европейских наций? В Базеле не могли причислить к ним несколько папских посланников и потому не считали такой собор вселенским. Депутаты склонны были считать весь этот казус недоразумением. Однако на самом деле за этим скрывалась пропасть глубоких идейных противоречий, которые впоследствии во многом предопределили исход переговорного процесса. Византийцам еще предстояло сделать выбор между двумя концепциями вселенского собора, из которых одну — более близкую им по духу — представлял папа, другую — Базель. Но на этот раз компромисс был достигнут. Византийцы отказались от последних договоренностей с папой, когда увидели, что собор их категорически отвергает. Иоанн и Мануил Дисипаты откровенно признали, что в случае разногласий между папой и собором им предписано встать на сторону последнего и вернуться к первоначальному варианту, о котором договорилось первое посольство[302]. Этот вариант был отражен в декрете «Sicut pia mater» и означал проведение униатского собора не в Византии, а на Западе. На его основе 27 апреля 1435 г. и было принято окончательное решение[303], после чего данный вопрос никогда больше не поднимался.

Так завершился первый этап переговоров. Важнейшим их результатом можно считать то, что они приняли характер целенаправленного и непрерывного движения, появилась формально признанная всеми участниками концепция. Это был момент, когда Базельский собор, казалось, прочно перехватил инициативу папы в византийском вопросе и бесповоротно взял переговоры с греками в свои руки.

2.2.2. Миссия в Константинополь Иоанна Рагузанского (1435–1437)

История дипломатической миссии Иоанна Рагузанского, уполномоченного от имени Базельского собора вести дела в Константинополе, является необходимой составляющей данного исследования. Связанный с этим материал дает представление о том, в какой степени судьба начавшегося переговорного процесса решалась на Востоке.

После принятия в Базеле декрета «Sicut pia mater» дальнейшие действия собора свидетельствовали о всей серьезности его намерений в отношении греков. Начался поиск средств на организацию униатского собора, теологов, владевших греческим языком. Раздавались предложения приступить к изучению спорных вопросов между двумя церквами[304]. Но в первую очередь речь шла об организации нового посольства в Константинополь, состав которого был оглашен на генеральной сессии 14 мая 1434 г. Делегацию возглавлял высокообразованный и авторитетный в своих кругах доктор богословия, магистр ордена доминиканцев Ноанн Рагузанский. Имевший дипломатический опыт, владевший греческим языком и в силу своего далматинского происхождения (Рагуза) близко знакомый с православным миром, этот человек как нельзя лучше подходил для выполнения возложенной на него миссии. Кроме того, у собора были все основания доверять ему и как ревностному приверженцу концилиариой доктрины[305]. Наряду с ним в посольство были включены еще два человека — Генрих Менгер и уже упоминавшийся Симон Фрерон. Послам надлежало добиться от византийского императора ратификации декрета «Sicut pia mater» и на месте проследить за исполнением той его части, которая касалась греков[306].

24 июня 1434 г. латинская делегация в сопровождении трех византийцев, которые к тому времени еще находились в Базеле[307], отправилась в путь, избрав морской маршрут. Вскоре ей представился случай убедиться в том, что и папа по-прежнему вел свою собственную линию. В истрийском портовом городе Пула послы встретились с Христофором Гаратони, который, как выяснилось, тоже держал путь в Константинополь. Об этой встрече Иоанн Рагузанский писал депутатам, отметив, что в переговоры с папским легатом не вступал и его цели ему неизвестны[308]. Не высказав никаких подозрений, он лишь просил собор не выпускать из своего внимания дело, начатое с греками и являвшееся, по его словам, залогом успешного разрешения всех остальных вопросов.

После трехмесячного путешествия 24 сентября 1435 г. делегаты достигли византийской столицы. 2 октября они были приняты императором, вручили верительные грамоты и изложили цель своего прибытия[309]. Император Иоанн VIII ответил, что должен теперь тщательно изучить заключенные в Базеле соглашения. На следующий день в Святой Софии состоялась встреча с патриархом. Были установлены контакты и с представителями латинских купеческих кругов, проживавших в Константинополе. На встрече с ними Иоанн Рагузанский объяснил цель своей миссии, прося их о поддержке[310]. Спустя некоторое время в одной из церквей города стороны приступили к ^официальным переговорам.

С самого начала переговоры были непростыми. Обсуждение декрета началось со скандала, причиной которого стала преамбула документа. Ее составители допустили весьма неосторожную формулировку, в которой говорилось о намерении собора преодолеть «новый раскол с гуситами и старый — с греками»[311]. Иными словами, византийцы, считавшие себя архиправославными, были поставлены на одну доску с обычными еретиками. Иоанн Рагузанский, который всеми силами старался доказать обратное, в конце концов не нашел ничего лучшего, как объявить весь этот казус результатом ошибки переписчика[312]. Тем не менее византийцы настояли на внесении поправки. Сложность состояла в том, что у делегатов не было на это достаточно полномочий, поэтому поправку еще предстояло заново утвердись в Базеле, что оборачивалось дополнительной потерей времени.

Далее бурные дебаты вызвал вопрос о выборе места для будущего униатского собора. Западные послы снова предложили византийцам приехать в Базель, приводя всевозможные аргументы. По их словам, сам Базель, как и его окрестности, являли собой область, в которой царят мир, спокойствие и свобода, где есть все возможности для размещения и проживания большого множества народа, и что вообще разумно закончить все дело там, где его однажды начали[313]. Но. несмотря на все уговоры, византийцы этот вариант отвергли. Иоанн Рагузанский писал впоследствии, что ни в каком другом вопросе не было напрасно положено столько сил с его стороны. По его же собственному признанию, он никогда не мог даже понять до конца, почему греки с такой решимостью отказывались ехать в этот город[314].

Остальные вопросы были урегулированы достаточно легко. Однако, к большому неудовольствию делегатов, в переговоры вмешался папский легат Гаратони, который к моменту их прибытия уже находился в Константинополе. Гаратони повел себя так, словно и не было никакого формального соглашения между папой и собором, начав убеждать византийцев в том, что собор не имеет ни средств, ни воли выполнять свои обязательства перед ними, а все переговоры затеял лишь ради того, чтобы продлить свое собственное существование[315]. В ответ базельцы впали в другую крайность, заявив, что византийцам лучше вообще не иметь дела с папой. Однако те сразу дали понять, что без участия папы никакой вселенский собор вообще невозможен. В этой крайне напряженной атмосфере весьма странно повели себя и византийские послы, которые еще недавно находились с посольской миссией на Западе. Один из них, Димитрий Палеолог Метохит, начал опровергать лживые доводы папского легата. В то же время два других, Исидор и Мануил Дисипат, как свидетельствует Иоанн Рагузанский, неожиданно поддержали Гаратони[316]. Все это лишь в очередной раз открыло грекам глаза на то, что единства на Западе как не было, так и нет.

Император и патриарх не склонны были проявлять симпатии к какой-либо из сторон. По окончании переговоров папе и собору были адресованы их послания[317]. Авторы просили западную церковь назначить для будущего собора приморский город, желательно в Италии, куда легко смогли бы добраться и восточная делегация, и сам папа. Сделать этот выбор должны были в Базеле на основании принятого там декрета. Обращаясь к депутатам, император просил исходить из вышеупомянутого списка и не позднее мая прислать галеры в Константинополь. Кроме того, собор еще должен был ратифицировать поправки, внесенные в преамбулу декрета. С этой целью один из членов посольства, Генрих Менгер, 2 декабря 1435 г. выехал обратно в Базель[318]. Примерно в то же время и Христофор Гаратони покинул византийскую столицу[319].

Оставшийся в Константинополе Иоанн Рагузанский, несмотря на трудности прошедших переговоров, имел все основания считать начало своей миссии успешным. Происки папского эмиссара не смогли поколебать доверие византийцев к Базельскому собору. Готовность с их стороны продолжать переговоры не вызывала у посла никаких сомнений. С оптимизмом он писал в Базель в феврале 1436 г. о своих впечатлениях: «Все здесь ликуют от радости; даже те, кто пребывают в рабстве у неверных, словно их уже сделали свободными, радуются в своих надеждах на унию, будто она уже состоялась, и непрерывными похвалами они превозносят до небес Ваш святой Базельский собор, пекущийся об этом богоугодном деле»[320].

Дипломат пользовался расположением в высших византийских кругах. Особенно близкие и доверительные отношения сложились с патриархом, с которым, как оказалось, в силу национальной близости, он мог даже общаться на родном языке[321]. Одним из немногих случаев взаимного непонимания стала история с отправкой посольства к восточным патриархам. Иоанн Рагузанский готов был предоставить средства для оплаты собственно посольских расходов, что и так было предусмотрено договором. Однако помимо этого византийцы попросили возместить затраты на подобающие этому случаю подарки. Не искушенный в тонкостях восточной дипломатии посол долго сопротивлялся и лишь по истечении нескольких недель вынужден был выдать требуемую сумму, когда понял, что в противном случае вопрос вообще не будет решен[322]. Ответ от патриархов поступил в начале марта 1437 г.[323] Из него следовало, что те не смогут лично присутствовать на вселенском соборе и намерены поручить это своим представителям. Однако ознакомившись с полномочиями последних, Иоанн Рагузанский счел их недостаточными и настоял на повторном посольстве, хотя уже не был уверен, что на это есть время.

По-видимому, нельзя не сказать и о том, что миссия Иоанна Рагузанского имела еще один немаловажный аспект. В этот период времени посещение византийской столицы человеком подобного ранга и значения было событием незаурядным. В течение почти двух лет в Константинополе находился не рядовой дипломат, а представитель церковной, интеллектуальной и политической элиты латинского Запада, который имел возможность с близкого расстояния наблюдать политическую, военную и духовную ситуацию на Востоке. Эти наблюдения стали для него источником ярких впечатлений, отразившихся в его переписке. В первую очередь посол мог воочию увидеть и ощутить масштабы турецкой экспансии, которая давно уже сомкнула железное кольцо вокруг Константинополя и теперь явно была нацелена на Венгрию. Именно последний факт беспокоил Иоанна больше всего. В письмах, посылаемых в Базель, он неоднократно упоминает о военной активности турок и просит донести известные ему факты до императора Сигизмунда.

На этом фоне истинное предназначение церковной унии не вызывало у него никаких сомнений, — он откровенно признавал, что на это нет других причин, кроме как освобождение христиан от турецкого владычества[324]. Атмосфера духовной жизни византийской столицы оказала на Иоанна Рагузанского не менее сильное воздействие. Увиденная однажды картина многолюдной религиозной процессии и богослужения в Святой Софии, устроенного во имя избавления города от эпидемии и прочих бедствий, стала для него настоящим эмоциональным шоком. Передавая свои впечатления, он писал кардиналу Чезарини: «Я, несчастный, наяву видел в Греции то, чего в нашей церкви не увидел бы и во сне»[325].

Стремление греков к успешному завершению переговоров вызывали у Иоанна одни лишь хвалебные отзывы, однако у него было все меньше оснований считать, что на Западе дела обстоят таким же образом. Тянулись месяцы ожидания, но с самого момента прибытия он не получил ни одного ответа или инструкции из Базеля. В письме Чезарини от 10 марта 1436 г. он впервые посетовал на то, что о них забыли, словно о мертвых. «Если собор не доведет дело до конца, — внушал он кардиналу — то скоро и Константинополь окажется во власти турок, и Венгрия будет разорена ими»[326].

Летом в городе распространилась чума. Жертвой эпидемии стал его последний помощник Симон Фрерон. Сам Иоанн по настоянию императора перебрался на один из близлежащих островов. В начале сентября 1436 г. он вернулся в столицу, а спустя четыре дня получил первое за все это время известие о том, что собор ратифицировал новую редакцию декрета[327]. Следовательно, оставалось только дождаться флот, который не позднее мая должен был прийти и забрать восточную делегацию. При получении этих известий в Константинополе звонили в колокола, а император и патриарх, по свидетельству дипломата, плакали от счастья[328]. Через несколько дней император заявил послу о своем намерении отправить на Запад двух своих представителей — одного к папе, другого в Базель, Иоанн Рагузанский объяснял эту инициативу стремлением ускорить ход событий, а при необходимости стать посредником между курией и собором. До Константинополя доходили слухи о сохранявшемся разладе между ними, вследствие чего затягивалось решение вопроса о выборе места для униатского собора[329]. Дипломат не возражал, напомнив только, что послы должны действовать в рамках уже достигнутых договоренностей. В результате в Базель был делегирован уже бывавший там Иоанн Дисипат. В Болонью к папе должен был ехать Мануил Тарханиот. Иоанн Рагузанский отказался от предложения императора самому отправиться в Базель вместе с Дисипатом, сославшись на обязанность оставаться в Константинополе до прихода галер. Повторился и уже известный инцидент. Император попросил доминиканца оплатить посольские расходы. Тот категорически воспротивился, заявив, что отпущенные ему деньги для этого не предусмотрены и необходимы для того, чтобы обеспечить прибытие в столицу делегатов восточной церкви[330]. Спор длился не одну неделю. Однако 12 ноября 1436 г. в Константинополь снова прибыл папский легат Гаратони[331]. Это был уже третий его визит на Восток. Опасаясь очередных интриг, Иоанн Рагузанский посчитал благоразумным немедленно выдать грекам нужную сумму.

Императорский мандат предписывал новому посольству, отправлявшемуся на Запад, установить, в какой мере в Базеле выполняются обязательства по декрету «Sicut pia mater», посодействовать тому, чтобы к выгоде византийцев решили вопрос о месте созыва вселенского собора. В случае, если бы обнаружилось обратное, послы должны были решать все вопросы с папой[332]. Трудно сказать, знал ли Иоанн Рагузанский именно о такой постановке вопроса. Из его переписки и отчета явствует, что скорее всего — нет.

В январе 1437 г. доминиканец получил новые письма и инструкции из Базеля. Византийцам предлагали провести совместный собор либо в Базеле, либо во французском Авиньоне. О состоявшейся в связи с этим беседе с императором Иоанн подробно пишет в своем отчете[333]. Из него мы узнаем, что византийцы отвергли оба предложения. Что касается Авиньона, император сказал, что этот город вообще не фигурирует в списке декрета. На замечание базельского дипломата о том, что декрет среди всего прочего предполагает неопределенный город на побережье (alia terra maritima), последовал ответ, что имеется в виду не любой город вообще, а прибрежный город в Италии. По итогам переговоров Иоанн своим письмом от 13 февраля сообщал депутатам, что на приеме у императора он в очередной раз пытался убедить его ехать в Базель, но получил отказ[334]. Об отношении греков к Авиньону он, как ни странно, не упомянул вовсе. Реакция самого императора была изложена в его письме от 11 февраля[335]. Византийский правитель писал, что никогда не согласится с назначением Базеля, но готов принять любой город, который значится в списке декрета. Об Авиньоне и в этом письме нет ни слова. Поэтому нельзя с уверенностью сказать, что данный вариант действительно обсуждался тогда в Константинополе.

Между тем в конце мая 1437 г. истек условленный срок, к которому должен был прийти флот. Но не было ни обещанных галер, ни каких-либо известий, кроме различных слухов. Доверие к Иоанну начало стремительно падать. По его признанию, он становился объектом насмешек со стороны и греков, и латинян[336]. В отчаянии 24 июля он пишет в Базель, что уже собравшиеся в Константинополе участники восточной делегации лишь благодаря увещеваниям императора согласны ждать до наступления осени, после чего, если не будет ясных перспектив, просто разъедутся[337]. Но уже через несколько дней отчаяние сменилось радужной надеждой. Были получены письма от Иоанна Дисипата, находившегося в тот момент у папы в Болонье. Византийский посол сообщал, что по единодушному решению Базеля и папы местом созыва вселенского собора объявлена Флоренция[338]. Эта новость была встречена с огромной радостью. Никто не предполагал, что информация о якобы едином мнении относительно выбора Флоренции не соответствовала действительности, если не была прямым обманом. В полном неведении об истинном положении дел в Константинополе шли последние приготовления к отъезду.

Независимо от дальнейшего развития ситуации следует признать, что, несмотря на все трудности, с которыми была сопряжена миссия Иоанна Рагузанского, дипломату удавалось достаточно успешно решить возложенную на него задачу. Его заслугой было и то, что переговоры с греками, вопреки активному противодействию курии, так и не вышли за рамки первоначального соглашения их с Базельским собором. В его присутствии византийская сторона в целом выполнила свои обязательства по договору, не дав повода для каких-либо претензий к себе. Немало усилий было положено доминиканцем и на то, чтобы настроить общественное мнение на Западе в пользу скорейшего и положительного решения византийского вопроса путем заключения церковной унии. Непосредственное знакомство с общественно-политическим и духовным климатом на Востоке, которое дипломат постарался отразить в своих многочисленных письмах, в какой-то степени способствовало формированию в латинских кругах более объективного и непредвзятого отношения к Византии. Обнаружившийся впоследствии провал миссии был обусловлен исключительно ходом событий, развернувшихся на Западе уже в отсутствие Иоанна Рагузанского.

2.2.3. Византия и новый церковный раскол на Западе

Исход переговоров в конечном итоге зависел от позиции латинской стороны, внутри которой изначально не было единства. В течение двух лет после отъезда византийской делегации из Базеля соперничество между папой и собором продолжало развиваться по различным вопросам, пока целиком не сфокусировалось на проблеме церковной унии с Византией.

Генрих Менгер, один из трех главных участников посольства, возглавляемого Иоанном Рагузанским, выехавший из Константинополя с новой редакцией декрета в начале декабря 1435 г., достиг Базеля через два с половиной месяца. Акт ратификации состоялся в апреле 1486 г.[339] После этого собор наконец вплотную подошел к решению проблемы организации вселенского христианского конгресса. Собственно, из всех вопросов лишь один по-прежнему оставался без ответа, а именно вопрос о выборе места для проведения эпохального мероприятия. Но как раз на этой почве и было разрушено хрупкое равновесие сил и интересов в церковной и политической сферах.

Мнение греков на этот счет было хорошо известно. С самого начала они наотрез отказались заключать церковную унию в Базеле и предоставили список мест, которые согласны были принять. Впрочем, при каждом удобном случае они напоминали, что из всех вариантов наиболее предпочтительным для них была бы Италия. В этом отношении их мнение вполне совпадало с интересами папы, но далеко не большей части Базельского собора. Когда в мае 1436 г. в Базеле приступили к непосредственному обсуждению данного вопроса, то, кроме всего прочего, выяснилось, что он тесно связан с вопросом финансирования будущего собора. Речь шла о 70 000 дукатов. Кроме того, уже срочно требовалась начальная сумма, чтобы снарядить и отправить в Константинополь четыре галеры и 300 лучников для охраны города, как это было предусмотрено договором. Поскольку сама возможность стать местом проведения вселенского православно-католического конгресса для многих городов Европы представлялась весьма заманчивой, то по предложению кардинала Чезарини решено было некоторым из них дать такой шанс в обмен на предоставление соответствующего финансового займа. Подобного рода предложения получили папская курия, располагавшаяся в тот момент в Болонье, а также Флоренция, Венеция, Сиена, Милан, Савойя, Вена и венгерская столица императора Сигизмунда Буда[340].

Все эти города формально соответствовали волеизъявлению греков, отраженному в декрете. Однако уже тогда начал фигурировать еще один город — Авиньон, который выдвинул архиепископ Лиона и затем активно начала продвигать самая влиятельная на соборе французская партия. Немедленно посыпались возражения некоторых депутатов, ведь Авиньон не упоминается в декрете и потому обсуждению не подлежит. Их противники, в свою очередь, парировали тем, что город расположен на пути в Савойю и что уж если греки согласны ехать туда, то ничто не мешает им остановиться в Авиньоне.

С августа 1436 г. один за другим начали поступать официальные ответы. Как и следовало ожидать, первыми на сделанное предложение откликнулись богатые итальянские города. Венеция, Милан и Флоренция обещали выполнить все условия и, в частности, предоставить требуемый денежный заем (флорентийцы, например, готовы были одолжить далее больше, чем запрашивалось). В то же время Сиена ответила, что не сможет отыскать более 30 тысяч дукатов. Узнав об этом, Эней Сильвий Пикколомини, являвшийся делегатом собора, поспешил отправить своим согражданам длинное послание, в котором призывал их не скупиться и проявить щедрость в деле, сулящем городу немалые выгоды[341]. Тонко намекая на подводные камни разворачивающейся борьбы, он писал: «Имеют место споры между венецианцами и флорентийцами, с одной стороны, и герцогом Миланским — с другой; и так как нельзя выбрать Венецию Либо Флоренцию, не задев тем самым герцога, ни сделать наоборот, так чтобы не досадить первым двум, то легко будет склонить собор к третьему варианту, каковым в Италии остается лишь Сиена»[342].

Благожелательно откликнулся австрийский герцог Альбрехт относительно Вены, обещая предоставить в распоряжение собора все, кроме требуемой суммы денег. Что же касается мнения императора Сигизмунда, то он настоятельно просил депутатов вообще никуда собор не переносить, а оставаться в Базеле, считая возможным убедить в этом папу. Смутно намекая на какие-то собственные контакты, он убеждал их, что через посредничество одного из братьев византийского императора или великого князя литовского якобы сможет уговорить греков приехать туда[343]. К этому совету прислушались, и письмо с соответствующей просьбой от имени собора и самого Сигизмунда было отправлено в Константинополь. Но, как известно, приглашение в Базель в Византии в очередной раз отвергли[344].

26 октября была принята делегация из Авиньона. Ответ был вполне положительным: авиньонцы согласны были удовлетворить все условия для созыва вселенского собора в их городе, в том числе и те, что касались денежного займа[345]. Вновь раздавшиеся было редкие возражения о том, что этот город вообще не может быть поставлен на голосование, услышаны не были. Однако на следующий день едва не спутало все карты неожиданное вмешательство самого французского короля Карла VII. Его посольство прибыло в Базель, и депутаты узнали, что желание монарха состоит в том, чтобы место для будущего вселенского собора было выбрано с учетом интересов папы — «такое, куда понтифик согласился бы приехать и где можно было бы не только заключить унию с греками, но и уладить разногласия внутри латинской церкви»[346]. На выбор было предложено несколько итальянских городов — Рим, Пиза, Флоренция и Сиена. Особое внушение на этот счет получила французская партия. Покидая собрание, королевский посол упрекнул депутатов в том, что, стремясь к союзу с греками, они начали сеять раскол между самими католиками.

Хотя явного раскола еще не было, многим уже было ясно, что дело идет к этому. Именно византийский вопрос сыграл здесь роль детонирующего фактора. Как бы ни хотелось большинству депутатов оставаться в Базеле, чтобы именно здесь принять восточную делегацию, позиция греков совершенно исключала такую возможность, делая неизбежным перемещение собора в другое место, причем с обязательного согласия папы. Об устранении последнего от переговоров византийцы не хотели и слышать. Однако на протяжении всех предшествующих лет Базель осуществлял программу внутрицерковных преобразований, на почве которых его отношения с папой постоянно ухудшались. В этих условиях для радикального большинства в соборе уния с греками становилась делом чести и престижа. Проведение униатского собора в Италии, как здесь считалось, могло принести такую же выгоду прежде всего папе в ущерб реформаторству. Об этом говорилось открыто. Когда император Сигизмунд рекомендовал никуда из Базеля не переезжать, то мотивировал это тем, что в противном случае под угрозой окажется реформа церкви[347]. Очевидец тех событий Артур Штекль оставил следующую запись в своем дневнике: «Греки не соглашаются ехать в то место, которое не будет одобрено папой, и поэтому есть основания подозревать, что делают они это с его благословления, поскольку тот всеми способами, какими только может, старается переместить собор в Италию. И если такое случится, то следует опасаться, что будут аннулированы все декреты Базельского собора»[348].

В этой сложной ситуации постепенно вырисовывались две альтернативы. Симпатии одной части собора тяготели к Италии, тогда как притяжением для другой все очевиднее становился Авиньон. Неожиданный жест французского короля, казалось, должен был повысить шансы папалистов, ратующих за Италию. На их сторону склонялся и президент собора кардинал Чезарини. Однако в ходе непрерывных дебатов поздней осени 1436 г. становилось ясно, что они в меньшинстве, тем более что на позицию французов мнение монарха никак не повлияло. 5 декабря 1436 г. состоялась процедура поименного голосования, которая подтвердила этот факт и продемонстрировала убедительный перевес конциляристов: более чем две трети депутатов выбрали Авиньон местом созыва православнокатолического собора[349]. Проигнорировав последние просьбы короля, французская нация сплоченно проголосовала за Авиньон, включая даже таких видных иерархов, как архиепископы Буржа и Лиона или епископ Орлеана[350]. Впрочем, скоро и сам Карл VII пересмотрел свое мнение. 11 февраля 1437 г. было зачитано его послание, в котором он отрекался от своего недавнего решения и одобрял результат голосования[351].

Мотивы, которыми руководствовались французские депутаты и французский король, вызывали подозрения уже со стороны современников описываемых событий, а впоследствии стали предметом внимания исследователей. Речь идет о якобы имевшей место со стороны французов попытке «второго авиньонского пленения», которое угрожало папе, если бы собор действительно переехал в Авиньон. На самом деле, есть факты, которые могут служить видимым основанием для подобных выводов. Еще в январе 1436 г. папский посланник в Базеле Амбросио Траверсари писал императору Сигизмунду о неблаговидных замыслах французов вернуть курию на постоянное пребывание в Авиньон, где она находилась еще не так давно[352]. Другой неизвестный эмиссар папы незадолго до памятного голосования 5 декабря отправил понтифику обстоятельный отчет о состоянии дел, в котором, в частности, писал, что нельзя доверять французскому монарху, несмотря на заявленную с его стороны поддержку святому престолу. Королевские послы в Базеле, доносил автор доклада, творят совсем не то, что обещал их король[353]. Во избежание новой схизмы он советовал папе ни в коем случае не перемещать собор во Францию. Кардинал Чезарини однажды публично обвинил французскую депутацию в том, что, голосуя за Авиньон, она стремится не столько к унии с греками, сколько к тому, чтобы перетащить туда из Италии римскую курию[354]. Прямые или косвенные упреки в адрес французов звучали и позже, и об этих разговорах знали в Византии. Осенью 1437 г. патриарх Иосиф II поделился такими же подозрениями в приватной беседе с Иоанном Рагузанским.

Эти свидетельства не могут быть оставлены без внимания, тем более что сравнительно недавно исследователям открылись обстоятельства, в которых они находят им косвенное подтверждение. Незадолго до декабрьского голосования в недрах собора возникла неожиданная идея пересмотреть правила, регламентирующие процедуру избрания римского папы. В ноябре 1436 г. соответствующие соображения были представлены кардиналу Чезарини. На основании сохранившегося ответа, данного кардиналом, можно судить об их содержании[355].

Речь шла о возможности издания нового декрета, касающегося порядка выборов понтифика. С момента открытия Базельского собора решения по этому вопросу принимались уже дважды. Первый декрет был издан еще в июне 1432 г., после того как папа сделал попытку распустить собрание. Документ предусматривал, что в том случае, если папский престол окажется вакантным, новые выборы главы римской церкви должны состояться не иначе, как на соборе. Однако позднее отношения Базеля с папой были восстановлены, и 26 марта 1436 г. (XXIII сессия) был принят новый декрет, согласно которому конклав для избрания нового папы следовало созывать в течение десяти дней после освобождения престола. Место выборов уже специально не оговаривалось, но очевидно, что десятидневный срок не позволял переносить их обязательно в Базель. Именно эту недомолвку теперь предполагалось устранить, чтобы не допустить в будущем избрания папы вне рамок собора. Едва ли можно сомневаться и в том, что проблема приобрела актуальность именно ввиду предстоящего голосования по поводу размещения греко-католического униатского конгресса. Декрет в предполагаемой новой редакции теоретически давал возможность избрать нового папу лишь там, где он будет созван. А в ноябре 1435 г. уже с большой долей уверенности таким местом можно было назвать Авиньон, что и подтвердилось через несколько недель. Благодаря этому действительно открывалась перспектива для перемещения туда курии.

Реакция президента собора на эту инициативу была отрицательной. Он категорически не согласился с идеей вносить какие-либо поправки в существующие правила избрания понтифика. Кардинал ссылался на то, что после прибытия византийской делегации, согласно договору с греками, Базельский собор надлежало официально распустить[356]. Он писал, что новый собор будет состоять из обеих церквей, поэтому базельские декреты все равно не будут иметь для него юридической силы[357], а считать его прямым продолжением Базельского будет также нельзя[358].

Аргументы Чезаринк, как нетрудно заметить, косвенно защищали достоинство византийцев, хотя можно усомниться в искренности кардинала. Базельский конциляризм, как и западная церковь в целом, были весьма далеки от того, чтобы вести переговоры с греками абсолютно на равных. Очевидно, президент Базельского собора уже стал ясно осознавать, что в той нездоровой атмосфере, которая складывалась вокруг подготовки предстоящего униатского съезда, спекулятивные попытки пересмотреть порядок избрания римского понтифика грозят закончиться для римской церкви повторением схизмы. Продолжая отвечать инициаторам этой идеи, Чезарини неожиданно принялся защищать авторитет папской власти в ее традиционном смысле, выражая несвойственную ему ранее позицию в этом вопросе. Резкая перемена, наступившая в настроении кардинала, отразившаяся в его последующих выступлениях, не осталась незамеченной современниками.

Судя по всему, весь этот эпизод, связанный с процедурой избрания главы католической церкви, носил тайный, закулисный характер. В официальной «истории» Базельского собора у Хуана Сеговианского об этом не упоминается. Позиция Чезарини способствовала тому, чтобы от дальнейшего продвижения идеи отказались. Безусловно, в противном случае подозрения в отношении французов, о которых говорилось выше, должны были только усилиться и назначение Авиньона местом проведения униатского собора оказалось бы под вопросом. Как бы то ни было, приведенные факты свидетельствуют, что на фоне подготовки к вселенскому собору начали пробуждаться серьезные политические амбиции. В связи с этим необходимо обратиться к историографии.

И. Галлер, историк конца XIX — начала XX в. и один из авторов многотомного издания «Concilium Basiliense», утверждал, что французское представительство в Базеле и сам французский король, прикрываясь унией с греками, прямо намеревались вместе с собором переместить в Авиньон римскую курию[359], т. е. повторить эксперимент с авиньонским пленением. Такого же мнения был и его современник Г. Бекман, которому принадлежит одна из работ об императоре Сигизмунде. Бекман шел еще дальше, заявляя, что вслед за курией французы собирались отнять у германской нации права на императорскую корону[360]. Речь не идет о том, что эти точки зрения абсолютно несостоятельны, так как даже для последнего утверждения, кажущегося слишком крайним, находятся косвенные обоснования. В дальнейшем еще будет возможность показать это. Тем не менее подобный взгляд на проблему представляется весьма прямолинейным. В новейшей историографии он был существенно скорректирован. Это нашло свое отражение в фундаментальном исследовании Г. Мюллера «Франция, французы и Базельский собор» (1990)[361]. Проанализировав факты, автор призвал более взвешенно оценивать намерения французов в связи с подготовкой греколатинского собора и прежде всего проводить грань между позицией какой-то фракции Базельского собора и политикой французского короля. Действия последнего могут показаться непоследовательными. Сначала Карл VII порекомендовал созвать вселенский собор в Италии, а затем признал итоги голосования в пользу Авиньона.

Эта непоследовательность была вызвана политическими интересами французской короны. Первоначальный жест короля, демонстративно сделанный в сторону папы, имел свои причины. Как раз в тот момент в Европе решался вопрос о замещении неаполитанского престола. После смерти королевы Джованны II в 1435 г. на освободившийся трон в Неаполе выдвинули свои притязания два возможных кандидата — арагонский король Альфонс V и Рене Анжуйский (герцог Прованса). В продвижении последнего был особенно заинтересован французский двор. Между тем в качестве ленного арбитра выступал папа, которому принадлежало право инвеституры. Ситуация осложнялась тем, что Рене Анжуйский в это время находился в бургундском плену. Велись переговоры о его освобождении, которое состоялось в феврале 1437 г. Таким образом, французский король был заинтересован в установлении дружественных отношений с папой к выгоде своего протеже. Этим и объясняется его шаг в ноябре 1436 г., когда он заявил о необходимости созвать вселенский собор исключительно в Италии. Папа тогда с благодарностью откликнулся на позицию монарха и в ответном послании одной из главных причин, вынуждающих его не покидать Италию, назвал проблему Неаполя как одинаково близкую им обоим[362]. Это был очевидный призыв к сотрудничеству ради обоюдной выгоды.

Встает вопрос о том, что заставило короля спустя всего два месяца изменить свое мнение на противоположное и признать решение Базельского собора по Авиньону Г. Мюллер категорически не согласен с мнением историков начала XX века о том, что Карл VII якобы вел двойную игру и, заигрывая с папой, лишь маскировал свои настоящие намерения[363]. Как уже было сказано, этот автор подчеркивает неправомерность смешения политики официального французского двора и депутатов от французской нации на Базельском соборе. В числе последних действительно могли находиться радикально настроенные деятели, которые готовы были, пользуясь случаем, вернуть в Авиньон римскую курию. Сам король едва ли мог преследовать столь авантюрный план, не суливший ничего, кроме новой схизмы. Но при этом он вовсе не возражал против идеи созыва вселенского собора во Франции, имея в виду огромный политический престиж, который могло бы принести ему это историческое и эпохальное мероприятие. Протекция интересов родственной Анжуйской династии в какой-то момент все-таки оказывается важнее, что вынуждало монарха встать на сторону папы в начинающемся споре по вопросу о греко-латинском соборе (византийцы такой жест могли бы несомненно приветствовать). Однако король явно не предвидел итоги голосования 5 декабря 1436 г. Они были таковы, что их нельзя было проигнорировать, и под впечатлением свершившегося факта Карл VII одобряет решение, за которое проголосовала вся без исключения французская партия[364].

Ко всему сказанному можно добавить, что даже если французский король ничего не замышлял против курии (тому нет никаких прямых доказательств), то вместе с тем он и не сделал ничего, чтобы пресечь подобные намерения у французской секции в Базеле, которые стали причиной многочисленных обвинений. Напротив, проект по переносу собора в Авиньон, к которому его сторонники теперь должны были привлечь греков, с этого времени начал стремительно проталкиваться при полной поддержке короля Франции. Для него это был вопрос чести и политической выгоды. Остается лишь сказать, что большинство депутатов собора, голосуя за Авиньон, имели в виду отнюдь не политические интересы французов (тем более это относится к иным национальным фракциям), а интересы кон-цилиарного движения и реформы церкви.

Возвращаясь к вопросу о неаполитанском наследстве, можно отметить, что позднее он все же был решен папой в пользу анжуйской династии[365]. В этом смысле изменившаяся позиция французского монарха не оказала никакого влияния. Этого и следовало ожидать, ибо папский престол стремился не допустить опасного для себя усиления Арагонского королевства за счет южной Италии. Зато Рене Анжуйский, поскольку от папы зависели его интересы, отныне твердо встал на его сторону. Исполняя свой вассальный долг, он требовал, чтобы собор с греками состоялся в Италии, и был противником его перемещения во Францию. Таким образом, позиции двух правителей — короля Франции и нового короля Неаполя — резко разошлись по данному вопросу, и византийцы были невольными виновниками этого. В то же время решение папы шло вразрез с интересами Арагона. Для византийцев подобные политические комбинации не обещали ничего хорошего. Альфонс V Арагонский впоследствии окажется среди противников папы Евгения IV, отказавшихся признать Ферраро-Флорентийский собор.

Между тем голосование в Базеле 5 декабря с его результатами стало началом нового этапа дипломатической борьбы. Вскоре после оглашения его итогов стало известно об очередной инициативе императора Сигизмунда, непрерывно следившего за всем происходящим. На этот раз он предлагал созвать греко-католический собор в своей венгерской столице — Буде, а в качестве главного аргумента высказывались соображения, которые напрямую связывали это историческое мероприятие с перспективой крестового похода[366].

Нельзя сказать, что предложение Сигизмунда никого не тронуло. Хуан Сеговианский даже записал в своем трактате, что если бы о нем узнали до голосования, то, возможно, многие предпочли бы проголосовать за Буду, а не за Авиньон[367]. Не исключено, что император предлагал свой вариант в противовес авиньонскому. Тем же самым в тот момент был озабочен папа и, наконец, сами греки. 5 февраля 1437 г. в Базель прибыл византийский посол Иоанн Дисипат. Ему предстояло на месте установить, в какой степени здесь готовы следовать заключенным ранее соглашениям[368]. Войдя в курс дел, посол сразу же убедился, что дела идут не так, как задумано. 15 февраля на генеральной сессии Дисипат выступил с нотой официального протеста против назначения Авиньона местом будущего униатского собора. Дипломат указал на то, что Авиньон не упоминается в декрете от 1434 г. и, кроме того, ни папа, ни его заместители никогда не явятся туда[369]. К его словам, впрочем, отнеслись предельно холодно и с крайним подозрением. Даже правомочность посла выступать с протестом подвергли сомнению. В результате он был обвинен в том, что действует не по инструкции своего императора, а по сговору с агентами папы[370].

Заявление Дисипата, конечно, не было результатом сиюминутного сговора с защитниками папских интересов. Однако тесное общение с ними не подлежит сомнению. Выражая твердую уверенность в позиции папы, посол наверняка заранее был хорошо ознакомлен с его мнением. Курия и в самом деле предпринимала все меры к тому, чтобы не допустить перемещения собора во Францию. Ее адепты опубликовали в Базеле меморандум, содержащий почти два десятка причин, не позволявших проводить это мероприятие за пределами Италии[371]. В числе главных авторы документа называли политические смуты среди итальянских магнатов и неразрешенность вышеупомянутого неаполитанского вопроса — причины, которые должны были неминуемо обостриться в отсутствие папы. Не лишенным оснований был и следующий довод: «Поскольку собор необходимо организовать в таком месте, в котором смогли бы собраться большие и малые чины всех народов, государств и стран, то нельзя считать Авиньон таким местом — ведь если в Базеле англичане жаловались на засилье французов, то что же тогда будет в Авиньоне? Мнения небольшой горстки людей, — говорилось далее, — ни в коем случае не должны иметь места наряду с мнением Его Святейшества, членов коллегии (кардиналов. — Н. П.) и других иерархов, так как из-за этого серьезно пострадает весь строй и авторитет церкви»[372].

В этих словах — озабоченность авторов по крайней мере двумя моментами. Во-первых, речь шла о том, что вопрос о греках и униатский собор могут стать средством борьбы, использующимся в целях усиления одних и ослабления других национально-политических сил. В этом смысле более всего потеряло бы папство как политический субъект, а наибольшую выгоду могла извлечь французская монархия. Не зря в документе было высказано убеждение в том, что разговоры и мнения о греко-латинской унии относятся к исключительной компетенции церкви и никакие другие суждения на будущем соборе не должны иметь места.

Старания курии получить поддержку императора Сигизмунда успеха не имели. В марте 1437 г. папа писал императору, что хотя и считает необходимым свое присутствие на будущем соборе, не может в настоящее время покинуть Италию[373]. Жалуясь на происходящее в Базеле, он просил отозвать оттуда императорского посла, епископа Любека. Впрочем, эту просьбу Сигизмунд нс выполнил, а к идее созыва униатского собора в Италии отнесся отрицательно. Что же касается его планов провести этот собор в Буде, то папа уклончиво заявил, ссылаясь на мнение византийского посла (очевидно, это был Мануил Тарханиот), что считает этот вариант невозможным. В Базеле тем временем активно предпринимались меры к практическому исполнению итогов голосования от 5 декабря 1436 г. От Авиньона ожидали предоставления условленной суммы займа в 70 тысяч дукатов. Авиньонцы, в свою очередь, требовали твердых гарантий его возврата. 28 января 1437 г. они огласили свои условия. Для полного возвращения займа в пользу города должна была перейти десятая часть церковных доходов во французском королевстве (а при необходимости и в других областях); в случае отказа греков ехать в Авиньон городу полагалось вернуть 60 тысяч дукатов, предназначенных на расходы восточной делегации и охрану Константинополя. Наконец, назначение Авиньона местом проведения вселенского собора следовало оформить в виде официального декрета. Ко всему этому французам была нужна санкция своего короля[374]. Но как раз с нею вопрос решился незамедлительно. Как уже говорилось, 11 февраля поступила официальная нота от Карла VII, который полностью одобрял назначение Авиньона и обещал полную поддержку этому проекту.

Дополнительно король обещал написать византийскому императору и папе, чтобы убедить обоих приехать в Авиньон. Была также обещана охранно-пропускная грамота как грекам, так и всем другим, желающим присутствовать на будущем соборе[375].

Все выставленные Авиньоном условия были приняты. Но умеренные и папалистские круги настаивали на том, что нужно получить от Авиньона все деньги и лишь затем издавать соответствующий декрет. Город настаивал на обратном. В результате решение, к которому пришли, состояло в следующем. Собор снаряжал посольство, которое должно было проследовать в Авиньон, добиться реальной выплаты одалживаемой суммы, с ее помощью получить в свое распоряжение флот, чтобы затем отправиться в Константинополь и доставить на Запад византийскую делегацию. Компромисс между разными партиями заключался в условии, по которому Авиньону отводилось 42 дня на выполнение всех финансовых обязательств. По истечении этого срока собор должен был начать процедуру повторного голосования и вместо Авиньона выбрать другой город[376]. В состав посольства были назначены четыре человека, каждый из которых имел сан епископа (в их числе был и епископ Любека — тот самый, об отзыве которого папа просил императора Сигизмунда)[377]. С 25 февраля они приступили к исполнению своей миссии[378].

9 апреля установленный 42-дневный срок истек, но денег от Авиньона по-прежнему не было. Папалисты тотчас почувствовали себя увереннее, требуя аннулировать итоги прежнего голосования и назначить новое. Пока шли дебаты, 14 апреля пришло известие, что деньги наконец получены. Однако новость уже не спасла положение. Одни считали, что этот факт теперь не имеет значения и договор с Авиньоном утратил силу, другие доказывали, что надо оставить все, как есть, и таких было явное большинство. Обе партии готовились к тому, чтобы декретировать свои решения. Все предвещало новый раскол. Стремясь предотвратить надвигающуюся смуту, в дело попытались вмешаться городской совет и епископ Базеля. Перед воротами кафедрального собора, в котором проходили заседания, собирались толпы жителей, просивших депутатов не осквернять их город схизмой и под прикрытием унии с православными греками не сеять раздор среди самих католиков. Но ничего не помогло. На генеральной сессии 7 мая 1437 г. компромисса так и не получилось. Представители обеих партий, заглушая один другого, одновременно зачитали два разных декрета[379]. Первый из них, принадлежавший большинству, узаконивал итоги голосования в пользу Авиньона и провозглашал этот город местом проведения вселенского униатского собора. Декрет меньшинства провозглашал таким местом Италию (в нем были указаны два вероятных города — Флоренция и Удина)[380]. Раскол, который назревал в течение нескольких месяцев, отныне становился фактом.

Президент собора Чезарини, симпатизировавший меньшинству, отказался скреплять печатью оба декрета, и между партиями разгорелась борьба за право обладать ею. После ожесточенных споров решено было создать арбитражную комиссию из трех человек, которая в итоге вынесла решение в пользу большинства. Соответствующий декрет был немедленно скреплен печатью и срочно отправлен в Авиньон, где его с нетерпением ждали. Казалось, это была победа конциляристов. Однако борьба уже не знала никаких правовых рамок. Печать собора, хранившаяся в доме Чезарини, ночью была похищена. В результате и второй декрет принял законный вид. Отныне существовало два взаимоисключающих декрета, и теперь многое зависело от того, который из них будет первым доставлен в Константинополь.

Заканчивая обзор событий, необходимо еще раз указать на ту дестабилизирующую» роль, которую сыграл византийский вопрос на Западе, став инструментом борьбы соперничавших латинских партий в Базеле. Решающее значение при этом имели не какие-то религиозные мотивы, поскольку основной спектр противоречий, как это хорошо видно, сфокусировался на проблеме размещения униатского собора. От способа ее разрешения зависело, под чьим влиянием он окажется — папы или его идеологических противников от конциляризма. Но, как выясняется, указанное расхождение дополнилось противоречиями по международной линии. Этому способствовала уже сама структурная организация собора, разделенного на национальные фракции. Сплоченная позиция французской нации в вопросе о размещении униатского собора в Авиньоне была очень сильно обусловлена национальными амбициями, находящими явную симпатию у французского короля. Приверженность этой партии конциляризму имела, таким образом, в значительной степени политическую подоплеку. Как результат, на противоположном полюсе произошла консолидация итальянцев, не только опиравшихся на сочувствие папы, но и имевших выгодную возможность спекулировать мнением греков. Остается сказать, что сами византийцы своим поведением менее всего способствовали развитию кризиса, который имел исключительно западные корни.

2.2.4. Латинские посольства и борьба в Константинополе (1437–1438)

Раскол на Западе, повлекший за собой открытое противостояние между папой и Базельским собором, от которого отделилась и встала на сторону первого так называемая «pars sanior», стал началом нового этапа борьбы, получившей свое продолжение в самой византийской столице. Обе стороны, действуя независимо друг от друга, отправили свои посольства в Константинополь. История этих миссий и связанных с ними событий позволяет выявить ряд немаловажных аспектов нашего исследования, тем более что недостатка в источниках, посвященных этой проблеме, нет. Оссбенно это касается базельского посольства (несколько слов о нем уже было сказано в предыдущей главе). Обширный пласт документов, весьма подробно отражающих его историю, был опубликован в т. 5 «Concilium Basiliense» под редакцией Г. Бекмана[381]. Богатая дипломатическая переписка, дополненная обстоятельным отчетом самих участников, дает возможность проследить ее развитие от начала до конца. Имеется достаточная документальная база, посвященная и папскому посольству[382]. На основе имеющихся материалов можно восстановить относительно полную и содержательную картину событий.

Вопрос об очередной экспедиции в Византию, которая доставила бы на Запад православную делегацию, был поставлен на Базельском соборе задолго до описанных выше событий 7 мая 1437 г., положивших начало расколу. Еще в ноябре 1436 г. послы герцога Амадея Савойского сообщили депутатам о его готовности предоставить в их распоряжение морскую флотилию (четыре галеры), а во главе нее поставить знатного кондотьера по имени Никод де Ментон[383]. Последний спустя три дня лично предстал перед собором и предложил ему свои услуги. 18 ноября с ним был заключен официальный договор, в ознаменование которого Никод получил церковный штандарт и жезл адмирала. Отныне на него возлагалась обязанность снарядить флот, нанять экипаж, навербовать 300 лучников — одним словом, обеспечить техническую сторону дела. На все это ему обещали 30 тысяч 800 дукатов. Из этой суммы реально были доступны пока лишь 6 тысяч, которые согласился авансировать Авиньон.

Таким образом, первые шаги были сделаны еще до голосования 5 декабря, после которого у города появилась реальная перспектива стать местом созыва униатского собора. На удивление быстро состоявшееся избрание Никода капитаном и первый денежный взнос, возможно, должны были подготовить почву к тому, чтобы авиньонский проект состоялся. Как уже говорилось, после 5 декабря между Авиньоном и Базелем возникли взаимные обязательства. Авиньон должен был предоставить 70 тысяч дукатов на организацию вселенского собора, а в качестве источников погашения займа ему были обещаны доходы от продажи специальных индульгенций и десятая часть доходов церкви во Франции и в соседних областях[384]. Когда эти меры были санкционированы французским королем, от Авиньона начали требовать реальной выплаты денег. От того, насколько быстро удалось бы решить этот вопрос, напрямую зависели сроки отправки посольства в Константинополь.

Состав миссии был утвержден в середине февраля 1437 г. В нее вошли епископы Любека (Германия), Пармы (Италия), Лозанны (Франция) и Визеу (Португалия)[385]. Обращает на себя внимание уже тот факт, что все четыре участника имели высокий духовный чин. Не был случайным и их подбор по национальному признаку — по одному депутату от каждой нации, представленной на Базельском соборе (германской, итальянской, французской и испанской). Наиболее влиятельным и фактически руководящим лицом делегации был епископ Любека, активно выступавший за перенос собора в Авиньон. Однако ему, а также епископу Пармскому позднее пришлось прервать путешествие.

Посольству отнюдь не сразу предстояла прямая дорога в Константинополь. Прежде надлежало отправиться в Авиньон и оставаться там до тех пор, пока город, претендующий на то, чтобы стать местом проведения вселенского собора, не выплатит всю сумму, установленную для этого мероприятия. Посольский мандат[386] предусматривал попутное решение и других задач. Послы должны были, например, нанести визиты герцогу Савойи, королям Франции и Арагона, обменяться посланиями с целым рядом городов, чтобы всячески пропагандировать цель своей миссии и в целом политику, проводимую Базельским собором в вопросе о греках. Коронованных особ неизменно просили о двух вещах: во-первых, оказать давление на папу, добиться его согласия приехать в Авиньон; во-вторых, личным обращением убедить в том же византийского императора. Для этой цели в запасе был набор соответствующих аргументов. В случае правильного решения византийцам обещали самое благожелательное отношение и покровительство со стороны светских правителей Европы от имени трех наций — французской, германской и испанской (nationes Gallican а, Germanica et Ispanica). Таким образом, последняя нация, представленная в Базеле, итальянская, была им жестко противопоставлена. Инициаторы посольства в своих прокламациях убеждали греков, что Италия в настоящий момент подвержена войнам и раздорам и что даже в самой вотчине св. Петра нет спокойствия и потому желанной помощи и сочувствия греки там не получат. Напротив, «заальпийские» страны преподносились как очаг мира и стабильности[387]. В Базеле и Авиньоне, по заверениям собора, греки находились бы под покровительством королей Франции, Кастилии, Сицилии и Арагона, от которых в результате могли бы получить помощь и деньгами, и войском[388].

Внушаемая мысль о якобы прочном альянсе трех наций (французской, германской и испанской), конечно, не вполне соответствовала действительности. Единство заключалось в нежелании их представителей переносить собор в Италию. Но авиньонский вариант устраивал тоже не всех. С ним, как уже известно, не соглашался император Сигизмунд. Однако в Базеле не видели в этом непреодолимого препятствия. Собор специально просил французского короля написать как самому императору так и германским князьям и австрийскому герцогу Альбрехту Габсбургу, чтобы убедить их всех принять данный проект[389]. Ко всему сказанному остается добавить, что базельское посольство увозило с собой как минимум четырнадцать охранно-пропускных грамот (salvi conducti) от имени наиболее значимых европейских монархов и городов. По распоряжению собора они поступали в его распоряжение еще в течение предыдущего года. Одним словом, посольство, аккредитованное собором, скорее выполняло функцию общеевропейского представительства или вполне могло претендовать на это. По крайней мере, у той делегации, которую позже отправит папа, прав на эту роль было несоизмеримо меньше.

Начиная с 25 февраля 1437 г. послы один за другим стали выезжать из Базеля в Авиньон[390]. Никто не предполагал, сколь долгим окажется их пребывание в этом городе, от которого с нетерпением ждали выполнения взятых на себя финансовых обязательств. Сделав сначала запланированную остановку у герцога Савойского[391], а затем в Лионе[392], 16 марта посольство вступило в Авиньон[393]. Однако здесь выяснилось, что в городе отсутствует человек, без которого нельзя вести дела, — папский легат в Авиньоне, кардинал де Фуа. Последний активно содействовал реализации авиньонского проекта в связи с униатским собором, но в тот момент как раз находился у короля, и его возвращения ожидали со дня на день. Послы не стали терять время и сами отправились ко двору, находившемуся в Монпелье. По пути они встретили возвращавшегося кардинала, но решили не прерывать путешествие и 21 марта были приняты французским монархом. Карл VII удовлетворил все их просьбы: пообещал написать папе и византийскому императору, подтвердил свое согласие на продажу индульгенций, как и на сбор десятины с клира в королевстве для обеспечения Авиньону финансовых гарантий[394]. С этим ответом послы через несколько дней вернулись в Авиньон.

27 марта в главной церкви города состоялось собрание его граждан[395]. Епископы Любека и Пармы на латыни, а затем епископ Лозанны на французском изложили суть своей миссии, конечной целью которой был Константинополь, и призвали горожан выполнить свои обещания перед Базельским собором относительно денег. В помощь послам прибыли также два эмиссара от короля. Авиньонцам показали постановления собора, гарантировавшие им на уже известных условиях полный возврат займа, и попросили дать ответ не позднее следующего дня. Но за это время в настроениях горожан были посеяны сомнения. В Авиньон явились два папских посланника. Первый из них сразу же проследовал к королю, а второй завязал переговоры с членами городского совета. Целью обоих было не допустить успешного развития отношений между Базелем и Авиньоном, граждан которого надо было убедить в безосновательности их надежд принять у себя вселенский собор. Через своих агентов папа предостерегал авиньонцев от напрасной траты денег Ссылаясь на византийских послов (Иоанна и Мануила Дисипатов. — Н. П.), понтифик уверял, что греки не поедут в их город[396]. Его предупреждения вынудили городские власти лишь ужесточить свою позицию по вопросу о гарантиях под предоставляемый кредит. Так, они попросили, чтобы в случае карающих санкций со стороны папы они могли твердо надеяться на покровительство Базельского собора. Послы охотно им это обещали и заверили, что в подобной ситуации городу гарантирована и поддержка светских государей[397].

Но решение вопроса вновь откладывалось, Распространился слух (возможно, не без помощи папских эмиссаров), будто городская казна вообще не располагает нужной суммой. Чтобы доказать обратное, власти распорядились выставить в здании городского совета большое количество различных материальных ценностей и продемонстрировать их послам. Те, убедившись в платежеспособности города, в крайнем раздражении заявили, что им нужны не визуальные, ареальные деньги[398]. Авиньонцы, в свою очередь, ответили новыми условиями. Теперь они требовали заранее назначить порт, в который надлежало доставить восточную делегацию. Затем они изъявили желание доверить деньги двум коммерческим агентам, которые отправились бы вместе с посольством в Константинополь и совершили бы выплату только в том случае, если бы греки согласились поехать в Авиньон. Базельцы сочли эти требования излишними. Никто не мог поручиться, что купцы, пользуясь данной им властью, не найдут других поводов, чтобы не выдавать деньги. Что же касается порта, то его уполномочен был назначить собор после исполнения Авиньоном своих обязательств[399].

Послы предупреждали власти, что дальше медлить нельзя: если до 11 апреля в Базеле не получат подтверждения тому, что город начал выплачивать деньги, то там вправе будут назначить для вселенского собора другое место. 5 апреля 1437 г. городской совет наконец распорядился выдать 24 тыс. 800 дукатов и выписать официальное поручительство еще на 39 тыс. 200, т. е. на всю оставшуюся по договору сумму[400]. Цель, таким образом, была достигнута. Однако слишком поздно. Известие об этом поступило в Базель только 14 апреля, спустя пять дней после условленного срока. Это дало повод папалистам объявить сделку с Авиньоном недействительной и потребовать назначения новых выборов. Их противники доказывали, что нет смысла останавливать уже запущенный процесс. Ожесточенные баталии завершились известным расколом на злополучной сессии 7 мая 1437 г.

В том, что Авиньон, несмотря на трудные переговоры и происки папской дипломатии, в конце концов все-таки начал выплачивать деньги, была несомненная заслуга французского короля. Еще 5 апреля монарх писал авиньонцам, призывая их как можно скорее выплатить всю причитающуюся собору сумму: «Знайте лее, что ваша медлительность способна нанести такой вред великому и славному делу что по вашей вине, возможно, будет принижено и оскорблено достоинство французской церкви»[401]. То, что авиньонцы, собирая средства на вселенский собор, содействовали этим репутации не католической церкви вообще, а именно французской церкви, весьма показательно. Когда письмо было отправлено, дело уже сдвинулось с мертвой точки, и 6 апреля послы обратились к монарху с благодарственным посланием, в котором писали: «За наилучшее содействие в деле переговоров между собором и гражданами Авиньона, оказанного как благодаря письмам, так и посланникам вашим, и силою которого эти переговоры, как мы полагаем, подошли к успешному концу, хотя и не по достоинству, но по мере сил наших, выражаем признательность Вашему Величеству»[402].

Правда, визит ко двору пришлось повторить еще раз. Карл VII, санкционируя наложение специальной десятины на клир, сделал исключение для некоторых прелатов и наиболее бедных церквей, пострадавших от войны (Столетняя война, как известно, еще продолжалась)[403]. Авиньонцы посчитали это нарушением своих условии и потребовали, чтобы послы убедили короля отменить данное распоряжение. Епископы Любека и Визеу отправились в Монпелье и 17 апреля снова были приняты монархом. Здесь им пришлось опровергать многочисленные слухи о том, будто собор уже отозвал свое посольство, что из-за недостатка верных ему прелатов авторитет его сильно упал и что в Базеле намерены назначить вместо Авиньона другой город. На встрече с членами королевского совета послы категорически все это опровергли. Не согласились они и с тем, что якобы в установленный срок ничего не сообщили собору о получении денег от Авиньона[404], хотя должны были понимать, что их письмо от 5 апреля с соответствующим уведомлением нс могло прийти вовремя. Что же касается недостаточного количества прелатов, то здесь, возможно, действительно назревала проблема: послы настоятельно просили короля подыскать образованных теологов для участия в униатском соборе[405].

Таким образом, налицо были результаты деятельности сторонников курии, пытавшихся убедить французский двор в несостоятельности авиньонского проекта по вопросу о вселенском соборе. Как раз в эти дни в Монпелье с этой целью находился один из них — архиепископ Крита. Но ему не удалось разубедить короля. По приказу последнего 21 апреля в городе отслужили торжественную мессу во имя возвращения греков в лоно католической церкви и в торжественной обстановке огласили указ о выпуске индульгенций[406]. 24 апреля за подписью короля вышло несколько писем, адресованных Базельскому собору, королевским послам, находившимся там, и гражданам Авиньона. В первом послании Карл VII подтверждал, что Авиньон как нельзя лучше подходит для проведения греко-латинского собора, обещал всячески содействовать этому и просил депутатов как можно скорее издать соответствующий декрет[407]. Своих представителей в Базеле король призывал позаботиться о том, чтобы вместо Авиньона ни в коем случае нс был выбран другой город[408]. Наконец, самим авиньонцам король также обещал пойти навстречу и скорректировать свои распоряжения о десятине в желательной для них форме[409].

Успешно завершив дела, 26 апреля оба епископа вернулись в Авиньон[410]. Оставалось лишь дождаться, пока в Базеле примут декрет, официально провозглашающий этот город местом проведения вселенского собора, чтобы после этого потребовать от него остальной денежной суммы. Делать это раньше городские власти отказывались. 8 мая 1437 г. ожидаемый декрет, принятый накануне от имени большинства, был отправлен из Базеля в Авиньон. К нему было приложено обращение французской нации, в котором авиньонцев призывали всеми силами ускорить отправку кораблей в Константинополь и обещали громкую славу, которая ожидает их город, если это дело будет доведено до счастливого конца[411]. 15 мая декрет поступил в Авиньон. Но здесь его отказались признать, так как на нем отсутствовала печать (как известно, вопрос о том, какая из партий должна обладать печатью, решался в Базеле еще целую неделю после сессии)[412]. К тому же практически сразу стало известно и то, что другой частью собора принят свой декрет. И напрасно епископы убеждали, что последний, принятый меньшинством, законной силы не имеет. Авиньонцы остались непреклонны.

28 мая из Базеля явились два эмиссара, которые доставили декрет, на этот раз с печатью. Они же предупредили, что если в течение 12 дней с момента их прибытия оставшиеся деньги не будут выплачены, то все переговоры будут свернуты. Впрочем, авиньонцев с самого начала подобные предостережения не слишком тревожили. Между тем 30 мая из Италии прибыл человек, которого город, как оказалось, посылал туда, чтобы еще раз проверить мнение папы. Однако понтифик, как и прежде, отговаривал авиньонцев от их намерений, грозя штрафными санкциями[413]. Несмотря на это, состоявшееся 31 мая общее собрание граждан, на котором присутствовало до 700 глав семейств, высказалось за положительное решение по вопросу займа[414]. Возобладало мнение, что лучше потерять деньги, чем отказаться от начатого[415]. Но и после этого власти не торопились. 6 июня они высказали новые сомнения. Так, например, они заявили послам, что новая редакция королевского указа о наложении десятины на клир до сих пор ими не получена и, кроме того, что германская нация на Базельском соборе предложила прибегнуть к этому побору только в том случае, если доходы от индульгенций окажутся недостаточными[416]. Но послы уже не могли удовлетворять все новые претензии, и 7 июня городской совет наконец подтвердил решение о выдаче денег. Вслед за этим едва не спутал все карты посол от короля Рене Анжуйского. Поскольку в это время он уже занимал неаполитанский престол, то открыто заявил, что является вассалом папы и намерен защищать его интересы. Так как авиньонцы собирались выделить деньги на проведение греко-латинского собора в своем городе, то поступали не только против папы, но и против нового короля Неаполя[417]. С его стороны теперь сыпались угрозы. Однако Рене Анжуйский оказался не той политической фигурой, которая могла заставить их изменить свои планы. Хотя угрозы не ограничились только словами. Когда через пару дней на галерах прибыл капитан Ни-код, толпа каких-то провансальцев, скорее всего подданных анжуйского дома, попыталась преградить ему доступ к причалу. Город находился на грани беспорядков[418]. Вместо того чтобы выдать посольству последнюю сумму — как раз истекал последний срок, — властям пришлось наводить порядок. И только 12 июня 1437 г. деньги наконец были выплачены[419].

Таким образом, хотя и с опозданием, Авиньон все же выполнил свои обязательства, что формально давало ему право принять в своих стенах вселенский собор. Этот проект стоил городу немалого напряжения сил. Чтобы изыскать деньги, пришлось прибегнуть к экстраординарным мерам. На всех граждан и домовладельцев был наложен специальный налог, который собирали в церковных приходах. Часть необходимой суммы была предоставлена внешними кредиторами[420]. Практически сразу после получения денег началась процедура погашения займа. С санкции Базельского собора специально назначенные сборщики производили взимание десятины с духовного сословия и продавали индульгенции, доходы от которых поступали в городскую казну После событий 7 мая 1437 г., расколовших католическую церковь, многие клирики отказывались платить, в связи с чем в Базеле издали буллу, которая еще раз подтверждала законность десятины, В конце концов, по данным французского историка Лабанда, город все же сумел вернуть всю одолженную сумму[421].

Базельское посольство выполнило первую часть своей миссии, затратив на это почти четыре месяца. Возможно, по этой причине пришлось отменить ранее назначенный визит к арагонскому королю Альфонсу V. Собор ограничился письменным посланием к монарху, которое было отправлено примерно в середине июля. Поведав королю о всей проделанной работе, касавшейся унии с греками, его просили обеспечить безопасное плавание посольству, а впоследствии и самим грекам, которые, как предполагалось, тем же путем должны были проследовать на Запад[422]. Предупреждая о возможных кознях соперников, депутаты писали: «Если будет Тебе известно о недоброжелателях, препятствующих нашему святому делу, которые намереваются сорвать прибытие греков либо каким-то образом расстроить их договор с собором насчет места, которое должно быть им для этого назначено, то пусть благоразумие Твое послужит на благо церкви, чтобы попытки такого рода не увенчались успехом (ибо уже немало разоблачено лиц, которые настолько враждебно относятся ко всему этому, что дошли до фальсификации писем и постановлений собора»[423]. Как видно, правителя Арагона в Базеле рассматривали как союзника и надеялись, что его представители, находящиеся там, впоследствии явятся к месту проведения униатского собора.

Сами послы еще несколько недель оставались в Авиньоне, поставив в известность о благополучном завершении дел Базельский собор и специально герцога Савойского[424]. Письмом от 27 июня они сообщали о своей миссии византийскому императору Поведав о преодоленных ими трудностях, послы писали, что теперь с галерами и всем необходимым, как это предусмотрено договором, они постараются как можно скорее прибыть в Константинополь. «Именем Господа, — говорилось в этом послании, — дело которого движется нашими усилиями, просим Ваше Величество оказать снисхождение нашей медлительности и терпеливо дождаться нас, сохранив при этом верность договору, предусматривающему, что решение о выборе места под вселенский собор принимается в Базеле; согласно же этому решению собор для успешного заключения унии между нашими церквами должен состояться по ту сторону альпийской гряды — там, куда легко смогут добраться римский император (Сигизмунд. — Η. П.) и остальные короли и князья наций, находящихся за Альпами, с той целью, чтобы после заключения унии в помощь Вам и Вашим подданным был созван крестовый поход против нечестивых завоевателей Греции, который без участия вышеупомянутых наций не будет эффективным. Мы не сомневаемся, что если между Вами и этими нациями, по милости Всевышнего, состоится этот священный союз, то непременно вам будет оказана спасительная поддержка, чтобы общими силами мы могли сразиться во славу Христа и ради освобождения его народа»[425].

Как видно уже из приведенного фрагмента, послание было весьма своеобразным. Хотя и не было ничего сказано о событиях, которые за это время успели посеять очередную смуту на Западе, из контекста можно было получить представление о том, что ситуация там далека от идеальной. Вновь проскальзывает мысль о противопоставлении Италии, с которой так тесно был связан сам папа, остальным нациям Европы. За приглашением приехать за Альпы скрывались политические игры, о которых авторы письма предпочли умолчать. Непосредственно перед отплытием епископы отправили это письмо с неким геральдом, посланником герцога Савойского[426]. Как выяснится позднее, гонец не доплывет до места назначения, а будет перехвачен венецианцами.

29 июня 1437 г. посольство наконец выехало из Авиньона вместе с капитаном Никодом. Благодаря ему были подготовлены флот и корабельная команда. Через день пути делегация достигла Арля, где их ожидала одна из галер, а 7 июня прибыла в Ниццу[427]. Путешествие начиналось непросто. Из состава экспедиции успел выбыть ее фактический руководитель, епископ Любека. Задержанный сначала императором Сигизмундом, который продолжал настаивать, чтобы местом созыва вселенского собора был Базель или Буда, посол затем вообще отказался от поездки под предлогом болезни[428]. Между тем остановка в Ницце, к огромному недовольству послов, растянулась на целый месяц. Понадобилось еще одно судно, чтобы свободно разместить команду наемников[429]. Задержка явилась поводом для конфликта между епископом Пармским и капитаном, которого он обвинил в недобросовестном исполнении своих обязанностей. Лишь 6 августа флот вышел из Ниццы и через два дня бросил якорь в генуэзском порту. Послы, возможно, надеялись на более теплый прием. Инструкции Базельского собора предписывали им вступить в контакт с властями города, чтобы те написали своим согражданам в Галату и просили бы их при необходимости оказать помощь Константинополю[430]. Однако генуэзцы допустили в город лишь несколько членов команды и самого капитана, тогда как с послами не пожелали говорить вовсе. Здесь от продолжения поездки отказался еще один член делегации, епископ Пармский. Поводом стал новый конфликт с капитаном, который не разрешил ему производить досмотр судов[431]. Таким образом, в посольстве от его первоначального состава осталось два человека — епископы Лозанны и Визеу, которым предстояло выполнить миссию до конца

19 августа флот возобновил плавание, делая частые остановки в попутных гаванях. На этой почве, кстати, не раз возникали разногласия между послами и капитаном, от которого требовали ускорить движение. В первой декаде сентября корабли прошли Мессинский пролив, 28-го причалили к острову Хиос, еще через неделю миновали Тенедос и в первых числах октября вошли в Босфор. Только здесь и обнаружилось, какими неприятными последствиями для дипломатической миссии Базельского собора обернулась потеря времени. К моменту ее прибытия посольство папы уже находилось в Константинополе, опередив своих конкурентов на целый месяц.

То, что партия, которая отстаивала интересы папы, попытается переключить на него переговоры с Востоком, стало очевидно сразу после событий 7 мая 1437 г. Уже спустя две недели представители этой стороны покинули Базель и выехали в Болонью, где располагалась курия. Это были Николай Кузанский, а также епископы Диня (Франция) и Опорто (Португалия)[432]. Совместно с папой они должны были решить вопрос об экспедиции в Константинополь, изыскать для этого деньги, сформировать флот, навербовать 300 лучников, заготовить охранно-пропускные грамоты[433] — все в соответствии с договором 1434 г. Но о том, насколько драматично складывалась ситуация, говорит последний пункт посольских инструкций: «Необходимо, чтобы наши представители поторопились с выездом и достигли Константинополя раньше, чем это сделают галеры из Авиньона…»[434] Иными словами, гонка между двумя конкурирующими партиями теперь приобретала вполне буквальное значение.

В это же самое время и два византийских посла, Иоанн Дисипат и Мануил Тарханиот, которые до последнего часа наблюдали все происходящее в Базеле, направились к папе. 24 мая на заседании курии Дисипат выступил с речью. Общий смысл ее сводился к тому, что отныне право законного представительства на Базельском соборе осталось за той его частью, которая выступает за проведение вселенского собора в Италии, так как другая его часть без всяких оснований назначила для этой цели Авиньон и уже провалила все сроки, нарушив тем самым условия договора[435]. 29 мая папа ратифицировал декрет меньшинства[436]. Началось формирование посольства. Надо заметить, что громадное содействие в этом оказала Венеция, откуда родом был и сам понтифик. В его распоряжение республика предоставила галеры, а капитаном флота был назначен племянник папы, венецианец Антоний Кондульмер[437]. Другой его родственник, Марк Кондульмер, был включен в состав дипломатической миссии. Обращает на себя внимание и следующий факт. Перед тем как вышеупомянутые представители из Базеля отправились к папе, у них уже имелась при себе охранно-пропускная грамота для греков, выданная Венецией. Причем ее надлежало использовать как шаблон для составления других подобных грамот, которые следовало получить от Флоренции, Равенны, Генуи, Римини и самого папы. Речь шла, таким образом, исключительно об итальянских городах, в которых могла остановиться или через которые могла проследовать византийская делегация[438]. Правда, в июне 1437 г. папа обратился к императору Сигизмунду, королям Франции, Англии, Португалии с просьбой о выдаче с их стороны таких грамот, но безуспешно[439].

В составе посольства три человека выступали от имени Базельского собора (как уже говорилось, это были Николай Кузанский с двумя епископами) и еще два участника представляли самого папу — Марк Кондульмер и уже хорошо известный Христофор Гаратони, который к тому времени являлся епископом Корона (опять же венецианской колонии на Пелопоннесе). В этом составе папа и презентовал посольство в письме византийскому императору Иоанну VIII от 15 мая 1437 г.[440] При этом в число первых трех лиц, представлявших собор, папа включил и Иоанна Рагузанского, заочно отнеся его к своим сторонникам, хотя едва ли мог сомневаться в обратном. Но Иоанн Рагузанский, как известно, находился в полном неведении относительно последних событий на Западе.

26 июля 1437 г. папская делегация на венецианских галерах вышла в море. 15 августа она достигла Крита. Здесь флот разделился. Одна из галер с большей частью посольства через четыре дня продолжила путь. Марк Кондульмер и Николай Кузанский задержались на несколько недель, чтобы собрать команду из трехсот лучников[441]. Первая же группа 3 сентября достигла Константинополя. То, что дальше происходило в византийской столице, сами современники расценивали не иначе, как откровенный позор, которым покрыла себя латинская церковь перед лицом восточных христиан.

Два вышеупомянутых епископа из Базеля, Христофор Гаратони с сопровождавшими их лицами и византийский посол Иоанн Дисипат сошли на берег. Весть об их прибытии мгновенно разлетелась по городу Иоанн Рагузанский одним из первых поспешил на встречу Делегаты представились как от лица папы, так и от собора. Домимниканцу было конечно же приятно услышать, что между ними достигнуто согласие. Однако он обратил внимание на то, что верительные грамоты выписаны только от имени понтифика[442]. На это ему ответили, что из-за спешки не все сделало по форме, поэтому письмо императору и патриарху тоже подписано одним лишь папой. Такого рода объяснения немало удивили посла, искушенного в формальных тонкостях дипломатии. Он начал было расспрашивать о галерах, которые, по слухам, должны были прийти из Авиньона. Делегаты ответили, что Авиньон не выполнил своих обязательств в отведенный для этого срок, не предоставил вовремя ни денег, ни кораблей и что вообще этот вариант в самом начале был опротестован византийским послом, поэтому теперь вселенский собор должен состояться в Италии. Иоанн Рагузанский поинтересовался, исходит ли новое назначение от всего собора, и если нет, то от большей или меньшей его части. Уклоняясь от прямого ответа, ему объяснили, что в этом деле имеет значение не численность, а правомочность той партии, которую представляет прибывшее посольство. Что же касается кораблей из Авиньона, то Иоанна заверили — ждать их бессмысленно. Доминиканцу ничего не оставалось, как поверить в искренность всего сказанного. Примерно так же обстояло дело на официальной аудиенции у императора. Послы старательно обошли вопрос о новом расколе в западной церкви.

Так продолжалось до тех пор, пока 4 октября не появилась авиньонская эскадра, над которой развевался флаг Базельского собора. Завидев ее, капитан папской флотилии Антоний Кондульмер призвал свою корабельную команду к оружию, чтобы не допустить конкурентов в гавань. То же самое он предложил сделать экипажу стоявшей на рейде флорентийской галеры. Когда ее владельцу сказали, что перед ними их общий враг, тот ответил, что их общим с Венецией врагом является миланский герцог, но никак не церковь. Кондульмер начал было убеждать его, что корабли и принадлежат Милану, однако флорентиец показал на штандарт церковного собора, после чего поспешил увести свое судно в Галату[443]. Тем временем авиньонские галеры, предупрежденные об агрессивных намерениях соперников, остановились в шести милях от берега.

Несколько греков, поднявшись на борт, попросили их не двигаться дальше. Капитан Никод ответил, что им некого бояться, что в случае нападения они способны защитить себя. Его уверенность подкреплялась тем, что из Галаты прибыли гонцы, предложившие от имени генуэзской колонии в качестве помощи один корабль и пятьсот лучников. Одним словом, конфликт грозил обернуться настоящим побоищем. Византийцы могли наблюдать поистине беспрецедентную картину: два посольства, которые должны были доставить их на вселенский собор, готовы были в буквальном смысле драться за это право прямо в константинопольской гавани. Чтобы не допустить столкновения, понадобилось вмешательство императора, который отправил приказ Антонию Кондульмеру немедленно разоружиться и пропустить новое посольство. Командир эскадры сослался на распоряжение папы уничтожить авиньонскую флотилию, где бы ее ни встретил[444]. О существовании такого приказа пишут и участники базельской делегации, но исходил он, по их убеждению, не от папы, а от правительства Венеции[445]. Так скорее всего и было. В инструкциях понтифика нет и намека на возможность подобных действий. А на дерзкую реплику Кондульмера греки ответили, что в любом другом месте он может выполнять такие приказы, но на своей территории император никому не позволит устраивать войны[446]. Компромисс наконец был достигнут. Базельское посольство, встретив особые почести со стороны населения Галаты, вошло в гавань и сошло на берег[447].

Нетрудно заметить, что в основе всех этих событий лежит политическое соперничество. Эскадра, посланная папой, находилась под явным патронажем венецианцев. Их традиционные соперники, генуэзцы из Галаты, по-видимому, хорошо понимали это, когда предлагали капитану Никоду свою помощь против них. Когда лее предводитель папской флотилии Антоний Кондульмер в разговоре с флорентийским капитаном заметил, что прибывшие галеры принадлежат их общему врагу, герцогу Миланскому, то и в этом была доля истины. Последний был против проведения униатского собора во Флоренции и, следовательно, имел прямое отношение к базельскому посольству. Флорентиец же, скорее всего из частных интересов, не стал вмешиваться в конфликт, предпочтя найти убежище от венецианского кондотьера в той же Галате. Ее жители приветствовали базельскую эскадру, словно речь шла об их союзниках. Эти события в очередной раз продемонстрировали полное отсутствие собственно византийского контроля над морем.

Прибытие базельского посольства резко изменило ситуацию. Конкуренты встретились лицом к лицу прямо в Константинополе. Все то, что до сих пор делегаты с Запада скрывали от греков, теперь моментально предстало перед ними в самом неприглядном свете. Отныне бессмысленно было скрывать или преуменьшать тот факт, что папе и его сторонникам противостоит основная часть Базельского собора и что эти две партии так и не сумели прийти к общему решению. Византийцы были обескуражены всем произошедшим. То лее самое испытал Иоанн Рагузанский, для которого раскрывшийся обман стал не менее сильным потрясением. Но если он немедленно отождествил себя с базельским посольством, то для византийцев выбор происходил не так легко. Ранее они требовали, чтобы на Западе, прежде чем созывать вселенский собор, собственными силами были решены внутренние разногласия. Теперь же им предстояло иметь дело с двумя разными делегациями, из которых одна исключала законность второй. Ситуация дошла до абсурда: стоял вопрос о том, на чьи галеры вообще следует садиться. Источники позволяют воссоздать атмосферу тяжких, мучительных раздумий, в которой принималось решение. Но и после этого сомнения не покидали греков на всем пути их следования на Запад.

5 октября, на следующий день после приезда, базельское посольство получило аудиенцию у императора в присутствии его брата Константина и группы сановников[448]. Епископы Лозанны и Визеу передали письма от Базельского собора. Капитан Никод одновременно выполнял функции посланника герцога Савойского, а его коллега Пьер де Фуа представлял французского короля. Оба передали послания от своих монархов[449]. Императору дали понять, что прибывшие прежде епископы вместе с Николаем Кузан-ским не являются законными послами Базельского собора, за которых себя выдают, а их верительные грамоты фальшивые. Надо сказать, что в сравнении с ними базельское посольство действительно выглядело гораздо более достойно. Оно предъявило императору его собственный хрисовул от 1434 г. и целый пакет документов, имевших отношение к переговорам всех предшествующих лет. Из них самым важным являлся декрет от 7 мая 1437 г., который предлагал грекам приехать в Базель, Авиньон или Савойю. В пику своим соперникам базельцы уверяли византийского монарха в том, что бессмысленно ехать во Флоренцию. Следуя инструкциям, дипломаты доказывали, что делегации трех главных наций Базельского собора проигнорируют конгресс в Италии[450].

С особым усердием приводился довод о том, что за Базельским собором стоят самые влиятельные политические фигуры Запада[451]. По свидетельству папского посла, базельцы предупреждали императора, что все светские князья, от которых были доставлены письма и грамоты, будут против него, если он не поедет в одно из предложенных ему мест. В этом случае они грозили лишить его самой возможности устроить вселенский собор. Зато в случае согласия помощь в борьбе с турками была обещана[452]. Зная о том, какое значение имела для греков позиция папы, базельцы показали императору папскую буллу от 1434 г., в которой понтифик ратифицировал декрет «Sicut pia mater». Она была представлена как доказательство того, что все постановления собора в отношении греков папа не имеет права отменять.

Однако бессмысленно было ссылаться на факты трехлетней давности, когда византийцы видели, что в настоящий момент мнения папы и собора разошлись окончательно. Поэтому послы предъявили императору документы, свидетельствующие о начатом в Базеле процессе против понтифика. К этому они добавили, что если греки поедут на папских галерах, то папа, возможно, будет смещен еще до их прибытия либо будет лишен права созывать вселенский собор в Италии[453]. О том, что имели место заявления подобного рода, сообщают папские дипломаты. По свидетельству одного из участников папской делегации, португальского клирика Родриго де Диего, базельцы якобы сказали грекам, что папой уже стал герцог Амадей Савойский, в родстве и дружбе с которым находились короли Франции и Кипра, герцоги Бургундский[454] и Миланский. И все они якобы были готовы оказывать помощь в борьбе против турок[455]. Как известно, Базельский собор провозгласил герцога Савойского папой спустя несколько месяцев после того, как письмо вышеупомянутого автора было отправлено из Константинополя. Это может свидетельствовать о высокой степени его осведомленности. Не исключено, что в Базеле уже считали возможным такой вариант развития событий на тот случай, если бы греки согласились приехать в Авиньон, а папа Евгений IV отказался бы следовать за ними. То, что он отступил от договора с собором (булла от 1434 г.), могло быть использовано как повод для его смещения.

7 октября базельцы встретились с патриархом в храме Святой Софии. При этом присутствовали до 80 представителей от восточной церкви. На следующий день состоялась новая встреча с императором. Беседа на этот раз была закрытой и происходила за пределами города. Наряду с императором присутствовали деспот Константин и четыре советника. Некий генуэзец из Галаты, пришедший вместе с послами, по требованию греков должен был удалиться[456]. Император начал разговор с замечания о том, что уже истекли сроки, в которые с Запада, согласно договору, должны были прислать галеры[457]. Но основная его мысль состояла в том, что противоборствующие стороны должны сначала договориться между собой и выработать формулу компромисса[458]. Послы, в свою очередь, вообще отрицали наличие каких-либо разногласий, предложив императору все противоречия, если таковые обнаружатся, уладить на месте. Заканчивая разговор, император попросил собеседников подумать о способах компромисса с другой партией, пообещав со своей стороны также приложить к этому все усилия. Однако на следующий день базельцы потребовали однозначного ответа, отвергнув саму возможность какого-либо примирения. 15 октября византийцы сообщили им свой вариант решения, согласно которому император должен был выехать на собственной галере в сопровождении обеих латинских делегаций, высадиться в Италии, южнее Венеции, чтобы по прибытии на Запад продолжить попытки к примирению сторон[459]. Если бы базельский флот пришел первым, убеждали греки, то император поехал бы с ним, но так как прибыли два посольства одновременно, император хочет, чтобы они сопровождали его вместе. Однако заявленный пункт назначения все-таки был выгоден папскому, а не базельскому посольству Какой бы корректной ни была формулировка, базельцы восприняли этот ответ как собственное поражение. Византийцы напрасно подчеркивали нейтральный характер своего решения и пытались доказать, что император одинаково лояльно относится к каждой из сторон[460]. Базельскому посольству предложено было даже совершить обратный путь вместе с императором на его собственной галере, а на базельских судах разместить часть восточной делегации, включая членов императорской фамилии[461]. Предложение было отвергнуто. Предчувствуя провал своей миссии, базельцы настояли на новой встрече с государем. Просьбу удовлетворили.

Последняя беседа состоялась 17 октября[462]. Император Иоанн VIII еще раз подчеркнул, что если бы базельское посольство прибыло первым, то он с ним бы и отправился на Запад, но теперь хочет добиваться примирения между партиями и, если нужно, готов быть посредником. На это ему ответили, что договор греки подписывали только с собором, тогда как папа лишь утвердил его своей буллой. Капитан Никод попытался выяснить что-либо о судьбе пропавшего герольда, которого, по его мнению, венецианцы держали в порту Константинополя[463]. Император признал, что и сам он, когда узнал о гонце, был немало озабочен его поисками, однако его заверили, что задержанного герольда отправили в Венецию.

Ничего не дали и старания Иоанна Рагузанского, который все это время трудился в том же направлении, что и посольство из Базеля. Пытаясь убедить императора в том, что греки должны ехать в Базель, ибо только так якобы можно прекратить смуту в самой латинской церкви, доминиканец услышал предельно лаконичный ответ: quod scrips! scripsi[464]. Вероятно, имелись в виду последние договоренности, которые императорские послы заключили с папой и которые исключали возможность обратного решения. Последней надеждой дипломата была беседа с патриархом. Но глава византийской церкви оказался более откровенным и в разговоре высказал внушенные ему подозрения относительно намерений Базельского собора использовать греков для того, чтобы разделаться с папой[465]. Это был главный аргумент против дальнейших переговоров.

С момента приезда базельского посольства прошло более двух недель. Хотя греки заявили, что поплывут в Италию, папские посланники, судя по всему, крайне нетерпимо стали относиться к самому факту присутствия конкурентов. В один из дней кто-то из греков предупредил базельцев об угрожающей им опасности и посоветовал покинуть город. И те под покровом ночи поспешили перебраться в Галату. То же сделал и Иоанн Рагузанский. Предосторожность оказалась не лишней. Ночью отряд лучников ворвался в жилище доминиканца, убив при этом слугу. На следующий день Марк Кондульмер потребовал от генуэзских властей Галаты выдать ему беглеца, но получил отказ, предлогом была его дипломатическая неприкосновенность. После этого инцидента базельцы уже не выходили из Галаты. Через посредников они потребовали от императора отдать им 8 тысяч дукатов на том основании, что он отказался ехать с ними и поэтому должен возместить все финансовые потери. Но император ответил, что именно их сторона нарушила договор — не уложилась в сроки, неправильно назначила место для вселенского собора и не смогла найти общий язык с папой. На этой недружелюбной ноте переговоры были прекращены. 2 ноября 1437 г. базельский флот взял обратный курс. Вместе с ним покидал Константинополь и Иоанн Рагузанский. Два года пребывания здесь окончились для него самым большим разочарованием: плодами его трудов теперь пользовались соперники.

На руках у посольства было письмо императора Базельскому собору[466]. Автор сообщал о своем решении в ближайшем будущем отправиться на Запад (не называя при этом конкретного места) и в осторожной форме упрекнул депутатов в том, что они не во всех пунктах выполнили имевшийся между ними договор. Тон письма явно подчеркивал, что император по-прежнему считался с возможностью в ближайшем будущем продолжить переговоры. 25 ноября 1437 г. византийская делегация выехала на Запад.

В истории с латинскими посольствами политическая борьба вокруг унии с греками достигла своего пика. Благодаря деятельности обеих миссий эхо этой борьбы отозвалось в различных политических центрах Европы, пока ее нити не пересеклись в самом Константинополе, поставив греков перед трудноразрешимой проблемой выбора, к которому они оказались явно не готовы. Позиция византийского императора в сложившейся ситуации была последовательно ориентирована на поиск компромиссного варианта, который, однако, натолкнулся на глухую стену противоречий между противоборствующими латинскими партиями. Принятое византийцами решение отправиться в Италию стало важнейшим фактором успеха папы и стоявших за ним политических сил.

2.2.5. Политическая конфронтация на Западе в преддверии униатского собора

В течение всего времени, пока на Западе готовились принять восточную делегацию, ситуация здесь продолжала развиваться в сторону усиления смуты. В памяти современников еще живы были воспоминания о недавней схизме, которую с таким трудом преодолел Констанцский собор, а Европа уже оказалась на грани нового раскола. Парадокс был в том, что поводом к нему стал вопрос о церковной унии с Востоком. Как уже отмечалось, 29 мая 1437 г. папа Евгений IV ратифицировал декрет меньшинства, провозглашавший проведение униатского собора в Италии, В Базеле этот шаг был признан незаконным. 31 июля собор, несмотря на предостережения кардинала Чезарини, фактически начал процесс против понтифика, предписав ему в течение ближайших 60 дней явиться лично и дать отчет в своих действиях[467]. Папа, разумеется, и не думал этого делать, уверенно продолжая собственную политику. Даже не дождавшись информации из Константинополя о решении греков, 18 сентября он издал буллу о переносе Базельского собора в итальянский город Феррару[468].

В разгорающемся противостоянии курия попыталась найти поддержку у императора Сигизмунда. Еще в июне папа сообщил ему о своем посольстве в Византию и о последних переговорах с греческими послами. Однако германский император по-прежнему ничего не хотел слышать о перемещении собора в Италию. Но авиньонский вариант вызывал у него не меньший протест, и он продолжал настаивать на том, чтобы вселенский конгресс состоялся в его венгерской столице.

5 июля, отправляя своего представителя в Базель, император вновь напоминал депутатам, что всегда хотел собрать униатский собор не в Италии, а «в таком месте, где смогли бы встретиться правители Европы и тщательно обсудить вопрос об освобождении греков от иноземного ига»[469]. На эту роль предлагалась Буда. Сигизмунд все еще надеялся, что будут назначены новые выборы, поскольку Авиньон вовремя не выполнил своих обязательств. Поэтому до прибытия своего посольства он просил не начинать процедуру повторного голосования[470]. Что же касается «раскольничьего» декрета от 7 мая, копию которого император получил от папы, то тут его мнение было однозначно: документ принят вопреки мнению большинства собора и представителей почти всех светских правителей, которые там присутствуют, поэтому ничего кроме неприятностей и смуты он принести не может[471]. В отношении лиц, которые незаконно снабдили декрет печатью, Сигизмунд требовал назначить наказание[472].

По мере поступления новой информации императору приходилось корректировать свои действия. Очевидно, к середине июля стало известно, что авиньонские галеры все-таки уже вышли в Константинополь, а папские в любой момент готовы отплыть в том же направлении. Это означало, что возможность нового голосования в Базеле становилась минимальной, зато опасность возникновения схизмы все более ощутимой. В связи с этим 15 июля Сигизмунд в своем письме призвал депутатов не доводить дело до прямого конфликта с папой из-за вопроса о том, где проводить вселенский собор[473]. Он указал, что и к папе обратился с такой же просьбой. Его предложение относительно Буды по-прежнему оставалось в силе, поскольку этот вариант, по его словам, решил бы все разногласия, причем с огромной пользой для греков[474].

Германский император, как видно, еще надеялся не допустить раскола. Кто, как не он, положивший в свое время столько сил ради умиротворения католической церкви, был и теперь в этом заинтересован. Однако события стремительно развивались в прямо противоположном направлении. По прошествии нескольких дней Сигизмунд узнает, что в Базеле затевается процесс против папы, от которого требуют лично предстать перед собором. Крайне встревоженный, 26 июля император отправил своему послу в Базель письмо следующего содержания: «Не сомневаемся, что тебе известно, какая ссора разгорелась в Базеле между отцами по вопросу о предстоящем вселенском соборе, который должен состояться для объединения греков со святой римской церковью. Боюсь, что это грозит ей большими бедами, поэтому мы отправили посольство, чтобы призвать депутатов к любви и согласию, насколько это было в наших силах. Однако безуспешно. Только что до нас дошли ошеломляющие известия о том, что этот конфликт продолжает разрастаться и что некоторые французы выступают за Авиньон (в качестве места для будущего собора. — Н. П.), поскольку теперь его граждане выплатили причитающиеся деньги, предоставили галеры для перевозки греков и прислали своих прелатов. Но против всего этого стоит папа с верной ему партией, стремящийся перенести собор в Италию, что крайне неприятно французам и их приверженцам. И вот в этой смуте ими подготовлен процесс в отношении понтифика. Требуют, чтобы он до середины сентября ответил по тем пунктам, которые они против него выдвигают; и если папа не сделает этого, то они намерены вести процесс против него еще дальше. По этому поводу мы и члены рейхстага (electores imperii) и прочие князья и городские общины сильно обеспокоены. Поэтому мы, а вместе с нами и всякий благонамеренный человек, считаем, что таким путем и на таком соборе состоится не уния с греками, а явная схизма и раскол внутри святой нашей церкви. Тем более что греки на Базельском соборе ясно выразили протест в отношении Авиньона и не хотят утверждать этот город, потому что он не числится в декрете («Sicut pia mater» от 7.09.1434. — Н. П.) и, следовательно, они не обязаны туда ехать. Между тем некоторые открыто заявляли на соборе, что хотели бы знать, по какому праву итальянцы имеют в своем распоряжении церковь, а немцы — империю (Romanum imperium). Надо подумать, какие опасные интриги творят эти люди, прикрываясь добрыми намерениями, касающимися унии с греками; из-за этого всему христианству может быть нанесен большой вред, а также священной империи и всей германской нации, если не противопоставить им что-то. Поэтому мы отправляем на собор своего поверенного, достопочтенного Петра, епископа Аугсбургского, которому поручаем разобраться в существе дела, насколько это будет возможно, чтобы не дать довести до конца процесс против папы и чтобы собор не переезжал в Авиньон, а проходил бы в таком месте, куда греки охотно согласились бы приехать и которое заранее было предусмотрено декретом. С этой целью мы отправили посольство также к императору и константинопольскому патриарху и с божьей помощью надеемся, что они пойдут по пути, который мы им предлагаем»[475].

Из приведенного фрагмента видно, что именно так беспокоило Сигизмунда. Он уже не протестовал против перемещения собора в Италию, зато его перенос в Авиньон и инициированный процесс против паны, грозивший закончиться смещением последнего, воспринимались им как сплошная цепь французских махинаций. Урон, который мог быть нанесен церкви, Сигизмунд напрямую связывал с поражением интересов империи, т. е. фактически германских интересов. Удивительным образом предстает из его слов столкновение национальных партий: французы были недовольны тем, что итальянцы контролируют святой престол, а немцы держат корону Священной Римской империи, и под благовидным предлогом унии с греками действовали к собственной выгоде. О том, насколько сильно император был встревожен, говорит тот факт, что в случае крайней необходимости он готов был оставить все дела и лично приехать в Базель.

В известность о происходящем были поставлены и многие немецкие курфюрсты[476]. Одним словом, дело действительно касалось германских интересов. Уполномоченный Сигизмундом епископ Аугсбурга выступил 9 августа перед Базельским собором. Он дал понять, что позиция императора не означает, что он на стороне папы, а выражает его желание выступить посредником между ним и депутатами[477]. Сам Сигизмунд повторно писал в Базель 10 сентября, пообещав поддержку собору, если только депутаты воздержатся от спешных и необдуманных решений[478].

Благодаря настойчивому вмешательству Сигизмунда в Базеле постановили не прекращать, но временно приостановить процесс против понтифика. По-видимому здесь пока еще уважали посреднические усилия германского императора и не бросали открытый вызов папе лишь потому, что никто не мог твердо сказать, за кем последуют греки. Сигизмунд смотрел на все это с оптимизмом. В письме от 6 ноября он писал собору, что, по некоторым сведениям, греки якобы уже отправились из Константинополя в направлении Венеции, и тут же сообщал, что снарядил к ним византийского посла Мануила Дисипата с предложением приехать в Буду. При получении известий об их прибытии он обещал немедленно отправить к ним новое посольство и убедить принять свой план[479]. Но Сигизмунду не суждено было дожить до этого дня: 9 декабря 1437 г. император скончался.

Не только Сигизмунд выступал против агрессивных планов собора в отношении папы, но и делегаты от Кастилии[480]. Озабоченность проявил и английский король Генрих VI. В ноябре 1437 г. он писал герцогу Саксонии (и как явствует из этого же письма, также императору Сигизмунду папе и собору), что необходимо предотвратить схизму а базельским отцам следует переехать в Феррару либо в другое место, которое будет удобно и грекам, и папе, и депутатам, и всем светским князьям[481]. Это было еще одно компромиссное предложение, которое учитывало и интересы византийской стороны. В Базеле этот лее принцип отстаивал кардинал Чезарини, призывая депутатов вопрос о том, где проводить вселенский собор, предоставить для решения грекам. Но после смерти императора Сигизмунда не осталось авторитетной силы, способной не допустить развития конфликта. Тем более что в начале декабря через Венецию уже поступали сведения о том, что греки плывут в Италию на папских галерах[482].

20 декабря Чезарини сделал последнюю попытку призвать собор к компромиссу с понтификом. «В момент, когда греки уже почти у порога, — взывал кардинал, — не подвергайте риску святое дело; скоро в порт поедут наши депутаты (от Базельского собора. — Н. П.), которые изо всех сил будут стараться убедить их ехать в Авиньон или в Савойю; если получится, то и все мы отправимся туда, а если нет, обсудим с ними другое место, удобное и приемлемое нам, грекам и папе; ведь без греков не может быть унии с ними, а они же ставят условием непременное присутствие папы»[483]. Но голос кардинала не был услышан. 9 января 1438 г. он с группой прелатов покинул Базель, чтобы отправиться в Италию. Спустя десять дней после этого вернулось базельское посольство из Константинополя, и 29 января собор уже слушал доклад Иоанна Рагузанского о его неудавшейся миссии[484].

Тем временем папа Евгений IV уверенно продолжал готовиться к приему византийцев в Италии. Подготовка к открытию собора шла и по дипломатической линии. Известны послания понтифика к германским князьям, герцогам Саксонии и Баварии, с просьбой прислать на конгресс своих делегатов[485]. Предметом особой заботы со стороны курии стала позиция австрийского герцога Альбрехта. Последний в значительной степени унаследовал после Сигизмунда гуситскую (богемскую) проблему, которая в многолетней деятельности Базельского собора была и, впрочем, продолжала оставаться одной из самых главных. Уже в силу этого факта герцог едва ли мог резко обрушить отношения с собором, от которого по-прежнему многое зависело в этом вопросе. Папа, очевидно, учитывал это, когда убеждал в том, что переговоры с гуситами, как и переговоры с греками, можно перенести из Базеля в Феррару. В декабре 1437 г. папский посол должен был передать Альбрехту следующее: «По мнению папы, следует подумать о том, что в интересах самого герцога и к пользе для его государства вопрос о гуситах надо передать на Феррарский собор, где, по твердому убеждению понтифика, его можно будет успешно решить; в этом случае богемы, ободренные такой надеждой, станут более кроткими в отношениях с герцогом, который должен понять, что с базельскими отцами богемы уже едва ли смогут договориться, а скорее всего не смогут никогда, потому что этот собор (Базельский. — Η. П.) переносится в Феррару не для того, чтобы сорвать обсуждение богемского вопроса, а чтобы, наоборот, легче было решить его, так как в связи с вопросом о греках он должен решаться сходным образом ввиду взаимной близости этих двух проблем»[486].

Здесь уместно вспомнить о том, что всего за три года до этого византийцы посчитали страшным оскорблением случай, когда авторы декрета «Sicut pia mater» опрометчивой словесной формулировкой уравняли их с гуситами. Папа Евгений IV безусловно знал об этом, но в данном случае проводил эту параллель совершенно открыто, пытаясь отыграть гуситскую карту у Базельского собора и разрушить возможный альянс между ним и герцогом. Впрочем, эти старания успеха не принесли. Альбрехт и князья оставались на позиции, близкой к той, которую прежде занимал Сигизмунд. В результате из всех политических сил самой надежной опорой папы оставалась Венеция. Венецианский дож Франческо Фоскари в письме от 24 октября 1437 г. приветствовал решение о переносе Базельского собора в Феррару[487]. Власти республики тщательно отслеживали все известия с Востока о передвижении византийской делегации и готовились принять ее в своем порту. Ожидание этого события, как видно из всего сказанного выше, лишь усугубило ситуацию в латинской церкви и обострило напряженность внутри западного политического сообщества.

2.2.6. Византийская делегация па Западе и проблема политического выбора в условиях раскола

Путешествие греков от Константинополя до Венеции длилось два с половиной месяца. Трудности пути тяжелым бременем легли на плечи пожилых участников делегации, в том числе самого императора и патриарха. Но кроме физических тягот не менее мучительным было ощущение неуверенности в том, что ждет впереди. Это чувство, с которым византийцы покинули свою столицу, в дороге только усилилось. На Пелопоннесе их настигло известие о смерти императора Сигизмунда. Эта новость стала настолько тяжелым ударом, что император Иоанн VIII подумывал о том, имеет ли смысл вообще ехать дальше[488]. Однако путешествие продолжалось. 8 февраля 1438 г. галеры бросили якорь в венецианском порту В обстановке полной торжественности высокие гости сошли на берег.

Очутившись на Западе, греки лишний раз убедились, что здесь царит раскол. Не могло быть и речи о том, что большинство правителей Европы станут участниками вселенского собора. Вставал вопрос, куда двигаться дальше. По поведению византийцев в первые дни после прибытия никак нельзя было сказать, что они намеревались отправиться прямо к папе, который ожидал их в Ферраре. Сиропул, у которого мы находим сведения об этом, пишет, что делегаты начали бурно обсуждать дилемму, ехать ли к папе или на Базельский собор[489]. В связи с этим венецианский дож сообщил императору, что греки могут оставаться в Венеции сколь угодно долго, чтобы взвесить свои планы и решить, в каком направлении продолжить путь. Известно, однако, что изначально власти республики, опасаясь раздражения турецкого султана, не желали, чтобы византийцы задерживались в их городе. Но венецианцы были союзниками папы. В таком случае заявление дожа одновременно могло выражать и его неуверенность в том, что греки непременно поедут в Феррару, и надежду на то, что во время их пребывания в Венеции их молено будет убедить в этом.

Император, как пишет далее Сиропул, решил посоветоваться с патриархом. Но тот сослался на болезнь и попросил, чтобы сначала государь обсудил все в своем кругу и сообщил ему свое мнение. Императора не удовлетворил такой уклончивый ответ, и он послал сказать патриарху, что должен знать позицию всех членов совета, поскольку одни призывают ехать к папе, а другие считают это нецелесообразным в настоящий момент. Очевидно, патриарх ответил, что знает, кем высказываются подобные суждения, но когда он явится на совет, то опровергнет их[490]. О позиции и раздумьях патриарха свидетельствует также послание венецианского сената папе от 17 февраля, в котором говорилось следующее: «…патриарх Константинопольский один пожелал переговорить с нами за закрытыми дверями и получить от нас совет. Он сказал, что император и он сам прибыли сюда, чтобы заключить церковную унию, к которой очень стремятся, но и до, и после своего прибытия слышали о разногласиях между папой и Базельским собором, а также между папой и некоторыми христианскими князьями, и потому он просил у нас совета, что ему делать дальше, и попросил, чтобы этот разговор остался в тайне… Мы же ответили ему, что Базельский собор больше не может называться собором, так как основные и почтенные прелаты покинули его и лишь некоторые остались там, не имеющие высокого сана, которые не хотят ни унии, ни мира, не имеют никаких других благих намерений, кроме как посеять схизму и раскол, потому что таким способом рассчитывали повысить свой статус… Затем мы сказали, что между папой и христианскими князьями нет никаких конфликтов и, более того, все самые влиятельные государи находятся в согласии с волей Его Святейшества, благоволят ему, за исключением разве что арагонского короля, который стремится заполучить королевство Сицилийское (Неаполитанское. — Н. П.), а так как папа не расположен к нему, но поддерживает короля Рене Анжуйского, то правитель Арагона настроен против папы. То же самое можно сказать и о герцоге Миланском, который давно пытался и пытается теперь отнять часть земель церкви и всеми способами старается нанести ущерб личности и положению папы. Но из других государств не знаем никого, кто был бы против него. После этого мы дали совет патриарху, чтобы император и он сам объединились с понтификом, и чем скорее это случится, тем лучше. Патриарх охотно выслушал нас, после чего сказал, что хочет все обдумать»[491].

Скорее всего, ответ венецианцев лишь утвердил патриарха в его собственном мнении. Уже 17 февраля (этим же днем датировано письмо сената, но разговор мог иметь место немного раньше) он писал представителям кастильского короля на Базельском соборе, что в ближайшее время греческая делегация отправится к папе в Феррару. Правда, тут же он давал понять, что не считает закрытым вопрос о том, где будет проходить униатский собор. Патриарх писал, что еще предстоит обсудить это с папой и выбрать подходящее место[492]. Что же касается решения императора, то оно стало окончательным не ранее 18 февраля, когда состоялось очередное заседание совета[493].

Свою роль в этом могло сыграть общение со знатными представителями от курии, явившимися 12 и 13 февраля. Один из них был не кто иной, как Николай Альбергати, назначенный президентом униатского собора. На совете прозвучало предложение дождаться кардинала Чезарини, который прибыл 20-го, но император пожелал, чтобы к его приезду решение было принято. 25 февраля Иоанн VIII Палеолог обратился с письмом к Базельскому собору. Письмо не содержало никаких претензий к оставшимся там депутатам. Император лишь сообщал, что после долгого и изнурительного пути ему и другим делегатам, ввиду их старости и плохого здоровья, невозможно совершить еще один переход на лошадях, поэтому он просил всех участников собора приехать в Феррару[494]. Это был еще один призыв византийского правителя к всеобщему компромиссу. 28 февраля византийцы покинули Венецию.

Поведение греков после прибытия на Запад ясно показывает, что атмосфера раскола и конфронтация, обнаруженная ими на Западе, воспринимались крайне негативно, и вопрос о дальнейших шагах не считался предрешенным. Император, по-видимому, еще не исключал возможность стать посредником между папой и Базельским собором, однако реальными инструментами влияния на ситуацию он не обладал. В то же время патриарх занял гораздо более твердую позицию в пользу папы, которая лишь укрепилась после закулисных переговоров его с венецианским сенатом. Следует признать, что сделанный греками выбор был наиболее реальным в сложившейся ситуации.

До недавнего времени считалось, что упомянутое выше письмо императора от 28 февраля было его последним посланием, которое он отправил в Базель. Однако недавно появились данные о том, что его неофициальные контакты с Базелем продолжались. Среди материалов архивных коллекций было, в частности, обнаружено письмо императору из Базеля от некоего грека но имени Димитрий[495]. Из письма следует, что оно само явилось ответом на императорское послание, отправленное из Феррары 10 июля 1438 г. Прямой и достоверной информации об авторе нет. Однако в протоколах Базельского собора начиная с мая 1437 г. несколько раз упоминается грек с именем Димитрий, являвшийся грамматиком и учителем греческого языка при Базельском университете. По имеющимся данным, к указанному времени он уже несколько лет проживал в Базёле, но при этом посылал деньги своей семье, которую оставил в Византии. По всей видимости, авторство письма принадлежит этому человеку[496].

Вопреки официальной позиции греков Димитрий не только остался на стороне Базельского собора, но и продолжал убеждать византийского императора в правильности своей позиции. Как следует из письма[497], автор уже не один раз в ответ на просьбы императора в таком именно духе отправлял ему свои доклады из Базеля, причем в последнем письме из Феррары Иоанн VIII Палеолог поставил якобы под сомнение справедливость его посланий[498]. Примечательно, что на это Димитрий ответил яростной критикой в адрес Дисипата и некоторых других лиц, которые, по его мнению, вводят императора в заблуждение и уже заставили его разорвать отношения с Базельским собором. О каком Дисипате в данном случае идет речь, непонятно. Скорее всего об Иоанне, который, будучи последним византийским послом в Базеле, прервал переговоры с собором и обратился на сторону папы. Димитрий в своем письме уверял императора, что собор в Ферраре, в отличие от Базельского, не пользуется признанием у христиан Запада, поэтому грекам нечего ждать помощи от папы. По его словам, последней надеждой империи является Базель — только он способен организовать поход против турок. Автор упрекнул византийского правителя в том, что своим решением поддержать папу он взял на себя вину за разжигание новой схизмы. Заканчивая письмо, Димитрий призвал Иоанна VIII пересмотреть свое мнение, приехать в Базель и тогда, считал он, папе не останется ничего другого, как примириться с собором[499].

Приведенные данные свидетельствуют о глубоких сомнениях, которые византийский император продолжал испытывать и после приезда в Феррару и открытия униатского собора. Его по-прежнему интересовала обстановка в Базеле, и он получал информацию о ней, пользуясь услугами вышеупомянутого Димитрия, который находился там в качестве частного лица. С другой стороны, император испытывал сильное давление со стороны той части своего окружения, которая выступала за союз с папой. Во главе этой партии вероятнее всего стоял сам патриарх. Однако в то же самое время и в Базеле по-прежнему не оставляли надежды переманить греков на свою сторону. Письмо Димитрия императору, видимо, было составлено под непосредственным влиянием базельских руководителей, что давало автору право делать свои заявления от имени собора.

Как бы то ни было, греческая делегация осталась в Ферраре, откуда в феврале 1439 г. собор переехал во Флоренцию. Находясь в зависимости — в том числе материальной — от папы и его политических союзников, византийцы в любом случае были сильно ограничены в своих политических возможностях. Наиболее же серьезным выводом для греков было то, что Ферраро-Флорентийский собор на самом деле не пользовался настоящим признанием за пределами Италии.