Вкус твоих ран

Автор: Виктория Альварес/Victoria Бlvarez

Оригинальное название: El sabor de tus heridas

Название нарусском: Вкус твоих ран

Серия «Сонные шпили» #3/Ciclo de Dreaming Spires #3

Над переводомработали: Мария Сандовал, Наталья Ульянова, Валерия Плотникова

Материал предназначен только для предварительного ознакомления и не несёт никакой материальной выгоды!

Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения.

Любое копирование и размещение перевода без разрешения администрации группы, ссылки на группу и переводчиков — запрещено.

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

После «Твоего имени после дождя» и «Против силы ветра» представляем вашему вниманию последнюю часть великолепной саги Виктории Альварес, где вновь объединяются интрига и приключения.

Пролог

Старожилы говорили, что это самая холодная зима в Оксфорде за последние полвека. Пруд Ботанического сада замерз еще в прошлом месяце и рыбки оказались в ледяной ловушке. Толстая, словно пряжа, окаменевшая паутина свисала с решетки сада. Сосульки облепили шпили колледжей, делая колокольни похожими на ледяные коконы, что превращало звук колоколов в поминальный звон, от которого сжимались сердца.

Казалось, смерть накрыла город, словно покрывалом, включая территории, которые принадлежали ей самой. На маленьком кладбище Сент-Джайлс царило мрачное безмолвие, но даже столь безрадостная атмосфера не могла отменить визит двух человек, пришедших сюда, взявшись за руки.

Вот уже четыре с половиной года приходили они каждую неделю. Поначалу только мужчина приходил на своих двоих, неся девочку на руках, но затем уже она сама проходила небольшое расстояние, отделявшее кладбище от их дома. Этим утром на обоих были тяжелые черные пальто, светлые волосы девочки покрывала голубая шляпка. Шарфик в тон был намотан на шею так, что виднелись только глаза.

Глаза эти были прекрасны: темно-серые, словно зимнее небо над их головами. В данный момент взгляд был сосредоточен на ботиночках, в которых малышка подпрыгивала, что-то бормоча себе под нос: сначала на одной ноге, потом на двух, затем на другой ноге… пока вдруг, подняв голову, не увидела, что они остановились у покрытой плющом стены, окружающей кладбище — оазис стекла и камня на севере Оксфорда. Малышка взглянула на отца, тот кивнул головой, и они вместе вошли на погост, не говоря ни слова.

Кроме них на кладбище больше никого не было. От ворот к дверям церкви вела дорожка, окаймленная двумя рядами кипарисов. Их замерзшие листья казались почти белыми. Меж плит дорожки тоже был лед и проросшие в трещинах сорняки хрустели под ногами. Девочка прижалась лицом к облаченной в перчатку руке отца:

— А она точно и сегодня ждет нас? Она не ушла к другим девочкам?

— Она никогда такого не сделает, — тихо ответил он. — Она никого не сможет полюбить так, как тебя. До сих пор она ни разу не пропустила встречу с нами, даже не смотря на холод.

Казалось, девочка не совсем ему поверила. Ее личико оставалось напряженным, пока они не оставили позади кипарисовую аллею и не ступили на похрустывающую траву, остановившись перед простым надгробием недалеко от церкви. Малышка словно испытала облегчение, увидев его на прежнем месте, и отпустила руку отца, чтобы присесть на корточки возле могилы. Из-за проливных дождей минувшей осени надгробие обросло лишайником. Короста покрыла выгравированные буквы, сделав их похожими на глазурованную надпись на сером торте.

— «Пос… посвя…» — попыталась прочитать девочка, но слова были слишком сложны для малышки.

— «Посвящается памяти Эйлиш Сандерс», — прочитал за нее отец. — «Умерла 2-го июля 1905 года в возрасте двадцати лет».

— Тетя Лили не хочет учить меня цифрам, — сказала малышка. — Говорит, что сначала я должна освоить буквы. Но я уже хочу научиться читать все, чтобы знать, что написано на этих камнях, — она показала пальчиком на надгробие. — Что написано там, внизу?

— «Потерять ее — это словно потерять замковый камень»[1], — послушно прочел мужчина. Несколько минут они хранили молчание. Над их головами, задевая крыльями кроны кипарисов, пролетели грачи. Девочка проследила за ними взглядом, пока они не скрылись за церковной колокольней. Повернувшись снова к отцу, она увидела, что тот возлагает на могилу цветы. Это были хризантемы, такие белые, что почти сливались с покрытой инеем травой. Мужчина купил их по дороге на кладбище, но по какой-то непонятной причине дочке цветы не понравились.

— А ты уверен, что маме нравятся такие цветы? — спросила она.

— Полагаю, что да, — немного поколебавшись ответил отец. — Я никогда их ей не дарил, пока она была жива, но ей нравились любые цветы, поэтому думаю, что…

— Я считаю, она предпочла бы что-то поярче, — заверила его девочка. — Когда она приехала в этот город жить с тобой, ты никогда не покупал ей белые цветы. Они напоминали ей те, которые она оставила на могиле бабушки перед отъездом с острова, и это делало ее грустной.

Тут, видимо, в золотистую головку пришла какая-то идея, что заставило девочку вскочить так быстро, что она чуть не поскользнулась на ледяной корке. Она схватила отца за руку и потянула его за собой к дорожке, не обращая внимание на то, как он вдруг напрягся, услышав ее слова.

— Почему бы нам не купить ей букет роз? Разве они не придутся ей больше по вкусу?

— Погоди минутку, — ответил мужчина, отпуская ее ручку. — Я никогда не рассказывал тебе про похороны твоей бабушки. Кто рассказал тебе про белые цветы?

Тон его голоса так удивил малышку, что она остановилась и посмотрела на него так, будто отец интересовался откуда она знает, что ее шарфик голубого цвета.

— Никто мне не рассказывал, я просто помню это. Как и все, что связано с мамой.

От этих слов, сказанных самым что ни на есть невинным тоном, мужчина оцепенел. «Мама похоронена здесь вот уже четыре года», — должен был сказать он. — «Твоя мама умерла одновременно с твоим рождением. Невозможно, чтобы ты помнила что-то подобное!»

В течение нескольких мгновений отец и дочь молча смотрели друг на друга, стоя посреди пустынной дороги, пока девочка в нетерпении снова не схватила отца за руку.

— Папа, очень холодно. Пойдем лучше выпьем горячего шоколада, прежде чем пойдем домой.

Мужчине оставалось лишь машинально кивнуть и позволить себе увлечься радостным лопотанием девочки, чтобы не думать о том, что только что услышал… так как слишком хорошо знал о причинах, он понял это лишь только новорожденная дочь впервые распахнула глаза. Четыре с половиной года — слишком маленький срок для того, чтобы привыкнуть к живущей внутри него боли. Раньше он думал, что ничто не может причинить ему еще большие страдания, чем утрата второй половинки. К несчастью, он ошибался: ежедневно видеть ее, заключенной в ином теле, оказалось гораздо хуже.

———

[1] Замкомвый камень (иногда просто замомк) — клинообразный или пирамидальный элемент кладки в вершине свода или арки. Это камень, который укладывается последним, после чего каменный свод может нести нагрузку.

ЧАСТЬ 1

Встречи и расставания

Глава 1

До Рождества 1909 года оставалось три дня, и туман завладел Парижем так, словно хотел навсегда оставить город в своих объятиях. Вдали от переполненных людьми бутиков торговых кварталов и наводненных светом элегантных бульваров, остров Сен-Луи[1] возвышался над водами Сены, словно уставшее сопротивляться течению чудовище. Поднимавшаяся с поверхности воды дымка размывала контуры домов и превращала собор в темную бесформенную массу. Разглядеть можно было лишь стремящиеся к небу каменные шпили. «Так близко и, в то же время, так далеко,» — размышлял Константин, стоя у окна апартаментов, которые всегда снимал, бывая в городе. Последний час он едва шевелился, и если бы кто-то из соседей его увидел, то решил бы, что это очередная горгулья. — «Меня никогда не перестанут удивлять усилия людей, пытающихся приблизиться к сверхъестественному. Кто-то должен объяснить им, что от таких вещей надо бежать без оглядки.»

Пивные острова уже закрыли свои двери и улицы практически опустели. Внезапно внимание юноши привлекло движение у подножия здания — какой-то экипаж только что въехал на остров по металлическому мостику, соединяющему Сен-Луи с Сите[2] и, повернув направо, остановился прямо перед его домом. Константин моментально узнал руку, принявшую помощь открывшего двери экипажа кучера, и силуэт, завернутый в серебристый мех.

Константин наблюдал, как она прошла сквозь туман к двери дома, держа в руках маленький бумажный пакет. Глаза молодого человека остановились на его собственном отражении в оконном стекле. Взгляд его был спокоен, слишком спокоен, особенно учитывая, что он собирался сейчас сделать; бледное лицо, белые, почти как у альбиноса, волосы делали его похожим на полуночного призрака. Буквально через полминуты кто-то постучал в дверь, и Константин позволил стучавшему войти.

— Ваше Высочество, — вошедший мужчина был высоким, таким же бледным и с очень коротко стриженными седыми волосами, сквозь которые проглядывала покрытая шрамами кожа головы. — Только что прибыла мисс Стирлинг и просит ее принять. Говорит, что если вы заняты, то она может подождать до завтра.

— Нет, — не оборачиваясь ответил Константин. — Позволь ей войти, Жено, и останься с нами.

Слуга кивнул и удалился. Константин поправил серебряную булавку, украшающую шелковый галстук, и повернулся к дверям точно к тому моменту, как Жено вернулся с женщиной, которую он видел выходящей из кареты. Ей было около тридцати и обладала она поистине необычайной красотой: смуглая кожа, очень темные глаза, длинные густые ресницы и созвездия родинок на щеках. На голове у девушки была шапка в русском стиле из того же меха, что и шуба.

Она вошла с мрачным выражением лица, но заметив, что Константин за ней наблюдает, изогнула покрытые красной помадой губы в улыбке.

— Мой повелитель, какой чудесный сюрприз! Я думала, что сегодня вечером вы будете на балете!

— Я слышал, что в последнее время Павлова[3] себя не очень хорошо чувствует, и, хоть она и не часто оказывает французам честь своим присутствием, я не хотел рисковать остаться ни с чем. Ты же знаешь, я терпеть не могу дублеров, — произнося эти слова, он протянул ей руку через стоявший в центре кабинета письменный стол. Посетительница подошла и прикоснулась к ней губами. — Как прошел твой поход по магазинам?

— Чудесно. Посещение магазина месье Уорта[4] подобно пребыванию в раю. В конце концов, я нашла именно то, что хотела: муслин, органза, драгоценные камни и белое кружево на плечах и груди. Думаю, это произведет должное впечатление.

— Не припомню, чтобы тебе хоть раз не удавалось его произвести. Я рад, что ты, наконец, поняла, насколько важно всегда хорошо выглядеть, особенно, если речь идет о столь важном событии.

Женщина улыбнулась и сняла шапку, открывая взору элегантную прическу. Волосы были так же черны, как глаза и родинки.

— Я распорядилась, чтобы туалет доставили на дом после подгонки, так что уже через пару дней он будет здесь. Я бы хотела показать Вам его, чтобы Вы высказали свое мнение, хоть и говорят, что жених не должен…

— Ты принесла что-то еще? — перебил ее юноша, кивая в сторону пакета.

— Ах, это… — она махнула затянутой в бархат рукой. — Это лишь одна из тех безделушек, которые я так люблю покупать. По правде говоря, я так влюблена в мою новую игрушку, что не могла ждать, пока ее доставят вместе со всем остальным.

— Если бы мне подобное сказала любая другая женщина, я бы подумал, что речь идет о флаконе духов от Герлен или об аксессуаре от Лалик, — прокомментировал Константин, — но, когда дело касается тебя…

Улыбнувшись, женщина протянула Константину пакет, чтобы он сам во всем убедился. Мужчина устроился поудобнее по другую сторону стола и вытащил из пакета прямоугольную деревянную коробку. Внутри оказался миниатюрный пистолет с коралловой инкрустацией на рукоятке.

— Я так и думал, — произнес он, беря оружие в руки, чтобы получше его рассмотреть. — Должен признать, он великолепен.

— Кольт сорок пятого калибра, король американских полуавтоматических пистолетов, — с гордостью добавила мисс Стирлинг. — Еще лучше, чем беретта и Сэведж, которые я опробовала на прошлой неделе. С каждым разом их делают все меньшего размера, еще чуть-чуть, и они будут помещаться в ладони.

— Уверен, ты сможешь извлечь максимальную пользу. Хотя, я удивлен, что ты выбрала коралловый цвет для отделки, вместо привычного для тебя черного.

Ее улыбка слегка померкла, но через мгновение расцвела вновь.

— Я подумала, что было бы неплохо обновить мой стиль. Такое количество мрачных цветов в моем шкафу навевают тоску, а нынешняя зима обещает быть долгой.

— Наверное, ты права. Начинается эпоха великих перемен, Дора, для всех нас. — Константин откинулся назад и пристально посмотрел в черные глаза собеседницы. — Но мне будет жаль расставаться с твоей Кармиллой[6]. Вы с ней через многое прошли. Ты позволишь мне полюбоваться на нее в последний раз?

— А я не собираюсь бросать ее ради нового увлечения, — заверила его девушка, вытаскивая из кармана шубы оружие и протягивая его патрону. — Вы же знаете, как важна для меня преданность. Важнее всего на свете.

Молодой человек ничего не ответил. Положил нареченное Кармиллой оружие на стол, аккуратно выровняв его с новым кольтом, затем взглянул на слугу, стоявшего у окна. Тот молча кивнул и направился к дверям кабинета. Теодора удивленно посмотрела на него.

— Что-то случилось, мой повелитель? Жено сегодня не в настроении, да и вы, похоже, тоже. Можно подумать, мы тут на поминках.

— Любопытно, что ты об этом заговорила, — произнес Константин. — Я тут как раз размышляю над смертью кое-каких людей несколько лет назад. Ты знала, что супруга твоего друга Оливера Сандерса, более известного в последнее время под именем лорда Сильверстоуна, умерла четыре с половиной года назад при родах?

— Да, я читала об этом в английских газетах, — с грустью пробормотала Теодора. — Это разбило мне сердце, мой повелитель, поверьте мне. Эта несчастная девочка… она была очаровательна, а он сходил по ней с ума. Наверняка эта потеря была для него страшным ударом.

— Я бы сказал, что для него было большим разочарованием то, что он не успел рассказать ей о своем благородном титуле. Но с тобой я хотел поговорить не об этом, Дора. Что там происходит с Сандерсом мне абсолютно безразлично.

Одним движением правой руки юноша отодвинул подальше пистолеты, чтобы они не помешали ему поставить на стол локти и посмотрел на Теодору поверх переплетенных пальцев.

— Почему ты мне не сказала, что мать миссис Сандерс звали Рианнон?

— О чем вы… — начала было Теодора. Судя по ее выражению лица, она едва ли удивилась бы больше, если бы он спросил почему она не сообщила ему о чьем-нибудь росте или цвете волос. — Мой повелитель, мне и в голову не пришло, что это может быть…

— А должно было прийти. Ты должна была быть моими глазами, Дора. Я полагал, что именно в этом состоял наш уговор: ты — моя правая рука, лучшая из моих шпионов, в обмен на мою защиту.

— Но я никогда не… я ничего от вас не скрывала, мой повелитель, ни о деле Сандерсов, ни о каком-либо другом. Шесть лет назад в том ирландском замке произошло столько всего, что я подумала, что некоторые детали о жившей там семье не столь важны.

— Грубейшая ошибка, если тебе интересно мое мнение, — заверил ее Константин. — Ты даже представить себе не можешь насколько бы все изменилось, сделай ты свою работу как подобает.

Теодора открыла рот, не зная, как реагировать. Наконец, поняв, что ее патрон не собирается продолжать, неуверенно шагнула к столу.

— Мне очень жаль, мой повелитель. Я по-прежнему не понимаю в чем состоит моя ошибка, но, умоляю, не ставьте мне ее в вину. Вы знаете, что я всегда делала все, чтобы вы были довольны, даже когда дело касалось не очень благовидных поступков. Я вам гарантирую, что это последний раз, когда я вас разочаровываю.

— А, в этом я не сомневаюсь, — ответил князь. — Я уже говорил тебе, что наступает эпоха перемен. Так что лучше мы займемся этими самыми переменами.

— Разумеется, — согласилась Теодора, улыбнувшись через силу. — Всего через неделю я буду принадлежать вам. Без сомнения, наше первое Рождество в качестве мужа и жены…

— Боюсь, ты меня не поняла. Ты — одна из тех вещей, которые следует изменить.

Теодора снова умолкла. Улыбка медленно сползла с ее лица, а в глазах появилась растерянность, превратилась в неверие, а потом и в страх.

— Мой повелитель? Это означает, что перед бракосочетанием вы желаете получить еще одно доказательство моей…?

— Я не собираюсь на тебе жениться, Дора. Ты мне больше не нужна. Помимо уже упомянутых промахов с твоей стороны, в последние пару дней я кое-что выяснил, что изменило мои планы, — он взглянул на взволнованную Теодору и продолжил: — Я и ты проделали долгий путь, но отныне каждый пойдет своей дорогой. Желаю удачи, дорогая.

Воцарилось длительное молчание. Где-то там, в ночи, за туманами, колокола Нотр-Дам-де-Пари глухо отбивали удары. Наконец, девушке удалось выговорить:

— Вы… вы не можете говорить такое всерьез… после всего, что я для вас сделала!

— Ты собираешься припомнить мне каждое свое поручение и ждать пока тебя за них похвалят как верного пса? По-моему, это не очень элегантно с твоей стороны, не так ли?

— Я лгала ради вас! — почти выкрикнула побледневшая Теодора. — Я подвергалась опасности тысячу раз ради вас! Я крала ради вашего удовольствия, обманывала сотни людей, дабы получить то, что вы желали… Ради всего святого, я отказалась от самого важного для меня, того, чего я хотела больше всего на свете лишь для того, чтобы служить вам!

В ее глазах стояли слезы. Когда она ухватилась за край стола, Константин заметил, как дрожат ее руки.

— Я пожертвовала ради вас всем! Если вы лишите меня этого, того, кем я являюсь рядом с вами, у меня не останется ничего! Лучше бы вы никогда не вытаскивали меня из той дыры, в которой я родилась!

— Я не раз подумывал об этом, хотя я и рад, что мне не пришлось самому тебе об этом говорить. Ты знаешь, что для меня преданность — прежде всего, Дора…

— Так в чем я тогда провинилась перед вами? — воскликнула она. — Скажите, что я такого ужасного сделала за последние годы, что вы решили покончить с нашей историей росчерком пера?

— Хочешь, чтобы я освежил тебе память, рассказывая о Новом Орлеане?

Услышав такое, Теодора замолчала. Щеки залились густым румянцем, тем не менее, когда она, наконец, заговорила, голос звучал вполне уверенно и спокойно.

— Мы же решили вести себя так, словно этого не было. Именно вашей идеей было забыть об этом навсегда, и вы знаете, что я никогда не пыталась вновь приблизиться к…

— Если бы ты это сделала, оно все равно ничего бы тебе не дало, — абсолютно спокойно заверил ее юноша. — Ты удивишься, узнав, насколько коротка мужская память. Обычная зарубка на спинке кровати, какой бы глубокой она ни была, не делает тебя незабываемой. Более того, боюсь, ты еще не поняла, но… — он внимательно посмотрел на нее, — ты начинаешь стареть.

С этими словами, не обращая внимания на реакцию девушки, Константин тронул колокольчик на столе. Жено моментально вернулся, но на этот раз не один: его сопровождали двое слуг, которые остановились по обе стороны двери.

— Мисс Стирлинг уже уходит. Пожалуйста, проводите ее до улицы, чтобы убедиться, что с ней ничего не случится: по ночам туман небезопасен.

— Мой повелитель, — снова прошептала Теодора. Слуги схватили ее за руки с обеих сторон и повели к двери. — Мой повелитель, пожалуйста, не делайте этого! — Воскликнула она. — Пожалуйста!

Даже не потрудившись ответить, молодой человек вновь откинулся на спинку кресла. Женские крики ни малейшим образом не исказили черты его лица, которое как никогда походило на маску. «Мой повелитель! Мой повелитель!» — взывала к нему девушка, пока ее тащили к лестнице, в голосе слышалось все больше и больше отчаяния «Константин!»

Дверь с грохотом захлопнулась. Голос Теодоры угас, словно ее никогда здесь не было. Почти минуту все молчали, включая слугу со шрамами на голове и портреты, развешанные на стенах.

— Жено, — позвал, наконец, Константин и мужчина подошел, склонив голову, — ты помнишь, что произошло с тем чистокровным арабским скакуном из моих конюшен в Будапеште?

— С Шарканем[7], Ваше Высочество, который сломал ногу во время скачек? Несчастное животное никогда бы не оправилось. Нам пришлось его пристрелить, впрочем, для него это стало облегчением страданий. В последние дни он бился в страшной агонии.

Константин кивнул и протянул руку за Кармиллой, которая казалась совершенно безобидной вдали от своей хозяйки, почти как невинная игрушка.

— Позаботься о том, чтобы все произошло быстро. Она долго служила мне, я бы не хотел, чтобы она страдала.

———

[1] Остров Сен-Луи (фр. Оle Saint-Louis), также остров Св. Людовика — меньший из двух сохранившихся островов Сены в центре Парижа; расположен восточнее Сите, с которым соединён мостом Сен-Луи. Административно относится к IV округу.

[2] Остров Ситем, или Ситэ[1] (фр. Оle de la Citй [il də la site]) — один из двух сохранившихся островов реки Сены в центре Парижа и, вместе с тем, старейшая часть города. Остров Сите соединён с обоими берегами и соседним островом Сен-Луи девятью мостам

[3] венгерский вариант Евгения

[4] Амнна Памвловна (Матвемевна) Памвлова (31 января [12 февраля] 1881, Санкт-Петербург — 23 января 1931, Гаага, Нидерланды) — русская артистка балета, прима-балерина Мариинского театра в 1906–1913 годах, одна из величайших балерин XX века. После начала Первой мировой войны поселилась в Великобритании, постоянно гастролировала со своей труппой по всему миру, выступив в более чем 40 странах и во многих из них впервые представив искусство балета

[5] House of Worth — французский дом высокой моды, который специализируется на от кутюр, прет-а-порте и парфюмерии. Исторический дом был основан в 1858 году дизайнером Чарльзом Фредериком Уортом. Дом продолжал работать при его потомках до 1952 года, окончательно был закрыт в 1956 году. В 1999 году бренд House of Worth был возрождён.

[6] Так нарекла мисс Стирлинг свой пистолет. «Кармилла» (англ. Carmilla) — готическая новелла Джозефа Шеридана Ле Фаню. Впервые опубликованная в 1872, она рассказывает историю о том, как молодая женщина стала объектом желания женщины-вампира по имени Кармилла. «Кармилла» вышла на 25 лет раньше «Дракулы» Брэма Стокера и была множество раз адаптирована для кинематографа.

[7] Sбrkбny (венг.) — дракон, крылатый змей — персонаж венгерской мифологии.

Глава 2

Его последний правый обрушился прямо на нос противника. Мужчина даже ощутил, как под его кулаком хрустнули кости за мгновение до того, как соперник упал прямо на окружавших их зрителей. Двое из них тоже упали, из-за чего хохот почти заглушил победные вопли поставивших на него и проклятия тех, кто решил, что огромный как медведь гигант из Корнуэлла, разбивший ему губу левым апперкотом в самом начале, разнесет его в пух и прах буквально за пять минут.

Табачного дыма в темном помещении было столько, что едва можно было различить похлопывавшие его по спине руки, пока он разворачивался, подняв вверх вспотевшие руки жестом, который взбудоражил публику еще больше. Кто-то передал бутылку джина поверх моря голов и, Лайнел так изогнулся, чтобы ее достать, что чуть не потерял равновесие. В быстро промелькнувшем мгновении просветления он понял, что это просто чудо, что он все еще стоит на ногах, учитывая содержание алкоголя в его крови нынешним вечером. Толпа расступилась, позволяя ему, пройти, покачиваясь, к барной стойке. Он не обратил ни малейшего внимания на гиганта, который валялся на посыпанном опилками полу и постанывал, прикрыв руками лицо.

Как он и предполагал, Гарольд Бойд, хозяин «Блэксмитс Армс», наблюдал за схваткой вместе с Дейзи, грудастой официанткой, которой Лайнел оставил рубашку и куртку. Когда он подошел, девушка не смогла сдержать возгласа облегчения.

— На этот раз ему это почти удалось, любовь моя, — она чмокнула его в лицо. — Да я чуть не упала, узнав, что сегодня тебе выпало сразиться с этим демоном!

— Я тоже, но совсем по другой причине, — недовольно сказал Бойд. Это был мужчина лет пятидесяти, с мешками под глазами, которые визуально подчеркивали его сварливость. — По-моему, я тебе уже ясно сказал, Леннокс. Я не позволю, чтобы ты снова взялся за свое как с теми парнями из Кроуфорда, особенно после того, что произошло в прошлом месяце. Если сюда опять нагрянет полиция…

— Говори это не мне, а им, — ответил Лайнел, с облегчением навалившись на стойку. Мир, пусть ненадолго, но перестал вращаться. — В конце концов, я свою работу выполнил, не так ли? Благодаря мне ты неплохо тогда подзаработал, так что мы оба в плюсе, верно?

— По-моему, у нас с тобой разные представления о зрелищах, — сухо прокомментировал Бойд. — Ради горсти монет… Тебе не приходило в голову, что Кроуфорд может отомстить, если узнает?

Его недовольство лишь возросло, когда Лайнел усмехнулся. Он раскрыл ладони как ученик перед учителем, показывая, что его руки пусты.

— Не волнуйся, на этот раз я играл чисто. Может, меня вдохновил дух сочельника, или же я начинаю размякать. В любом случае, Бойд, не стоит за меня переживать. Если меня когда-нибудь прикончат при сведении счетов, обещаю не возвращаться с того света, чтобы и дальше портить тебе жизнь.

— Я больше боюсь, что тебя прикончит алкоголь, — мрачно ответил Бойд, и так как Лайнел по-прежнему стоял, протянув руки, то достал из кармана конверт и нехотя отдал. — Здесь твои 10 фунтов. Надеюсь, на этот раз ты растянешь их подольше.

Лайнел прикусил язык, чтобы не напомнить Бойду о том, что большая часть денег, которые тот платил ему за нелегальные бои вновь оседало в карманах хозяина пивной. «В конце концов, он не сказал ничего, что не было бы правдой, — размышлял он, поворачиваясь к официантке, которая протирала кувшины за прилавком. Ему даже не пришлось открывать рот: Дейзи подхватила бутылку джина и поставила перед ним. — Думаю, такой конец будет даже лучше, чем то, что я заслуживаю».

— Какие планы на вечер, любовь моя? — спросила девушка, опершись локтями на стойку бара, пока Лайнел пил. — Тебя где-то ждет ужин?

— Ну, только если кто-то потащит меня на банкет-сюрприз, но это вряд ли, — равнодушно ответил он. — Думаю, отмечать я буду напившись в своей комнате.

— Ты мог бы остаться у меня. Придет моя сестра с мужем и детьми, но надолго они не останутся. Ты знаешь, что изысков у меня не будет, но сегодня же сочельник и…

Лайнел посмотрел на нее поверх стакана. Отблеск свечей выделял бледность ее кожи, но волосы ее были черными. «Слишком черные для меня, — подумал он, торопливо глотая выпивку. — Будь ты проклята, будь ты проклята тысячу раз».

— Мне очень жаль, но не думаю, что составлю приятную компанию, — заверил он девушку, ставя на стойку стакан. — Лучше я тебе потом еще раз за выпивку заплачу выигранными сегодня деньгами.

Он протянул руку, чтобы официантка вернула ему одежду. Было, конечно, не очень-то приятно натягивать ее на мокрое от пота тело, но на улице было слишком холодно, а Лайнел не мог себе позволить проваляться остаток года в постели.

— До встречи, Дейзи, — он натянул потертую куртку поверх рубашки. — Наслаждайся ужином, насколько это возможно с этой мелюзгой. Придется тебе набраться терпения.

— Я уже привыкла, — со смирением ответила она. — Счастливого Рождества, любовь моя.

Лайнел не ошибся: было так холодно, что, едва ступив за порог, он почувствовал, как застучали его зубы. На мостовую сыпал снег, превращая дорогу к дому в зимнюю сказку. Сам не зная почему, он вспомнил те, оставшиеся давно позади, рождественские праздники в Оксфорде: его друзья все вместе сидят вокруг ломящегося от угощений стола, улыбчивые лица, с надеждой смотрящие в будущее, бокалы, поднятые за исполнение желаний, которые так и остались лишь иллюзиями. «Мы должны были понимать, что все было слишком хорошо, чтобы продолжаться долго. Жизнь все вернула на круги своя».

Походка Лайнела была неуверенной, столь же неприкаянной, как и его мысли. Он дважды чуть не поскользнулся, а к тому времени, как добрался до выхода из Адского переулка, голова раскалывалась так, как не болела уже давно. Народ выходил из таверны «The Turf», чтобы присоединиться к своим семьям; стайка студентов, хохоча, прошла мимо Лайнела; затем к нему подошла кутавшаяся в шаль девушка. Она приоткрыла шаль, демонстрируя такое тощее декольте, что были видны ребра.

— Мне нечего есть, сэр. Если бы вы дали мне кусочек хлеба, я могла бы…

Не останавливаясь, Лайнел взглянул на нее краем глаза и увиденное заставило его замедлить шаг. Вьющиеся волосы девушки беспорядочно падали ей на лицо. Отодвинув их в сторону, Лайнел заметил три маленькие отметины на щеках. Три родинки, заставившие сжаться его сердце.

— Сэр? — продолжала с надеждой вопрошать проститутка, но Лайнел попятился, не сводя с нее взор. Тряхнув головой, он почти побежал по Адскому переулку, пытаясь на ходу достать из кармана жестяную фляжку, которую Дейзи наполнила ему джином. Не останавливаясь, он с жадностью хлебнул, сжимая посудину одеревеневшими скорее от ярости, чем от холода, пальцами.

«Проклятая, проклятая, проклятая.» Он разразился проклятиями, шлепая ногами по снежной каше. Этот кошмар никогда не кончится, он прекрасно это знал. И он знал чья это вина. «Лучше бы мне никогда тебя не знать. Лучше бы ты никогда не появлялась в моей жизни. Из-за тебя я потерял все».

Времена, когда он занимал должность помощника хранителя Эшмоловского музея, казались чем-то из другой жизни. Это были два года успеха, общественного признания и дружеских похлопываний по плечу, но, как убедился Лайнел, подобные этапы в жизни длятся недолго. Через пару месяцев после возвращения из Нового Орлеана вместе с друзьями из «Сонных шпилей», почившей в бозе газеты, посвящённой паранормальным явлениям, шеф позвал его в свой кабинет и с недовольным лицом приказал собрать вещи и уйти. Вскоре Лайнел выяснил почему: хранитель музея узнал истинную причину его поездки в Египет шесть лет назад, когда Лайнел превратился в нечто вроде национального героя за схватку с расхитителями гробниц, которые напали на раскопки усыпальницы одной египетской принцессы в Долине Цариц. Лайнел обворовал эту гробницу по приказу графа Ньюберри, являвшегося ни много ни мало спонсором раскопок. Когда почтенное семейство попало в опалу осенью 1905 года, на свет вышло множество грязных подробностей, в том числе, имя Лайнела. Итак, в считанные мгновения он потерял все, чего к тому моменту добился, и ему пришлось вернуться к зарабатыванию на жизнь делишками, слишком смутными, чтобы можно было посвятить в них своих друзей.

По правде говоря, в последние годы он настолько отдалился от Александра и Оливера, что даже не знал, как бы они отреагировали, встретив его сейчас в Адском переулке. Но подобная встреча была маловероятна, учитывая то, что один проживал в прекрасном доме на юге Оксфорда, известном как Кодуэллс Касл, а другой превратился в хозяина поместья Сильверстоунов в предместьях Оксфорда. Лайнел же был вынужден вернуться в комнату, в которой проживал до работы в музее: крошечное мрачное помещение на такой узкой улочке, что приходилось проходить по ней почти боком, чтобы не задевать плечами покрытые плесенью кирпичные стены. Лайнел знал, что оба друга наверняка протянули бы ему руку помощи, узнав, что он находится в такой ситуации, но скорее предпочел бы умереть, чем предстать перед их разочарованными взглядами.

Добравшись, наконец, до дома, он заметил еще одну проститутку, слонявшуюся по улице. На ней было намокшее платье из алого крепа и накинутый на голову платок.

— Нет, у меня нет для тебя хлеба, и я не хочу провести с тобой ночь, — выпалил он прежде, чем она успела что-либо сказать. — Если тебе так уж нужна помощь, иди в «The Turf», чтобы…

— Лайнел, — прошептала она, подходя ближе, — Лайнел, это… это я…

На мгновение Лайнел подумал, что это результат сильного опьянения. Вытащенные было из кармана ключи выскользнули из рук, но он даже не заметил. Едва дыша, он очень медленно развернулся взглянуть на женщину, которая молча сокращала разделяющее их расстояние. Ее красное платье словно кровь выделялось на свежевыпавшем снегу.

Мужчине показалось, что у него остановится сердце, когда смуглая рука откинула платок и из-под припорошенных снегом ресниц на него посмотрели черные глаза.

— Теодора? — единственное, что он смог произнести. Голос отказывался повиноваться.

— Я здесь, — продолжала шептать она, сглатывая с видимым усилием. Взволнованный до предела, Лайнел невольно задался вопросом сколько часов она тут ждет и как умудрилась не замерзнуть до смерти. — Я вернулась…

— Я вижу, что вернулась, — буркнул он. — Или, может, это твой двойник, явившийся мне в парах худшего в городе джина. Вот уж подарок так подарок к Рождеству!

— Что ты имеешь в виду? — удивилась Теодора. — Думаешь, я — плод твоего воображения?

— А иначе и быть не может. Я слишком пьян. Теодора, которую я знал, никогда не явится в Адский переулок. Она была слишком избалована, чтобы сюда прийти, и я помню, что ясно дал ей понять, когда она бросила меня и ушла с тем кретином…

— Лайнел, — снова произнесла она, на этот раз почти умоляющим тоном. — Послушай, я знаю, что у тебя есть все основания злиться на меня, но я пришла сюда сегодня, чтобы…

— Я сказал ей, что если она уйдет, — продолжал говорить Лайнел, — то я больше никогда не захочу ее видеть. Так что совершенно невозможно, чтобы ты была той самой Теодорой.

Голова его кружилась все сильнее, пришлось даже ухватиться за дверь. Девушка смотрела на него со смесью удивления и грусти.

— Боюсь, ты прав — ты действительно слишком пьян.

— Что ты задумала на этот раз? — резко выпалил Лайнел. — Твой очаровательный патрон снова отправил тебя в Оксфорд, чтобы заинтересовать нас чем-нибудь?

— Нет, я… Тебе так трудно поверить, что я вернулась, потому что сама так решила?

— Ты меня совсем за идиота легковерного держишь? Очень жаль, что на этот раз тебе нечем нас купить, даже филиалом нашей газеты в США. «Сонных шпилей» больше не существует, — добавил он, увидев, что Теодора нахмурилась, не понимая к чему он клонит. — Редакция перестала существовать в день нашего возвращения из Нового Орлеана, когда Оливер узнал, что Эйлиш только что умерла. Но, разумеется, тебе это безразлично, верно? Какое тебе дело до того, что с нами может случиться, пока твой князь…

— Он уже не мой князь, — вполголоса ответила Теодора, заставив Лайнела умолкнуть. — Как бы ни было тебе сложно поверить, все изменилось.

Несколько мгновений оба хранили молчание. Со стороны таверны доносился смех посетителей. Лайнел наклонился, чтобы поднять утонувшие в снегу ключи.

— Начинаю понимать, что происходит, — наконец произнес он. — Даже тебе не удалось добиться уважения со стороны этого мерзавца. Он разорвал вашу помолвку и весь мир богатства и роскоши, который он вложил было в твои руки, превратился в пепел. И ты пришла ко мне, поняв, что там тебе ничего не светит…

— Нет, — возразила она. — Я пришла к тебе, едва обретя свободу.

Но Лайнел уже достаточно наслушался. Он больше не собирался позволить снова наступить на те же грабли, как бы плохо ни сложились дела для нее. Она получила то, что заслужила.

— Знаешь, что я тебе скажу, Теодора. Пришло время проверить, насколько эффективен твой талант обольщения. В Англии наверняка полно мужчин, над которыми ты смеялась все эти годы. Кто знает, может, кто-то из них окажется достаточно глуп, чтобы поверить тебе, а, может, даже и жениться.

— Да что ты такое… Лайнел! — Теодора была так шокирована, что не смогла отреагировать, когда Лайнел развернулся, чтобы разобраться с замочной скважиной. — Ты не можешь бросить меня прямо тут! Я уже несколько часов тебя дожидаюсь, а ты даже не даешь мне ничего объяснить!

— Да не волнуйся ты так, одна ты пробудешь недолго. Достаточно понаблюдать за тем, как работают другие девушки. Ты даже одета в полном соответствии с ситуацией.

Не оборачиваясь на девушку, Лайнел вошел в ветхое здание, с шумом захлопнул дверь и пошел по лестнице топая так, что со ступенек взметнулась пыль. Дойдя до второго этажа, где находилась его комната, мужчина привалился к стене, закрыв глаза. Пытаясь осознать происходящее, он почувствовал, как задрожали ноги, а где-то внутри поднимается волна смеси ярости и эйфории. «Я должен был знать, что рано или поздно она вернется, — сказал он сам себе, все еще обескураженный. — После стольких лет, в течение которых я представлял, что и как ей скажу при встрече…, наконец, настал этот день и она здесь, передо мной, и я рад, что это произошло именно сегодня». Он снова взял ключи и пошарил по стене в поисках двери. «Был бы я трезвым, то наверняка согласился выслушать … и вновь потерял бы ее».

Лайнел хотел отомстить этой женщине, как никому другому, потому что никто никогда не причинял ему столько боли. Тем не менее, закрыв дверь в комнату, он с изумлением осознал, что не ощущает полного удовлетворения, словно кто-то добавил ему каплю желчи в стакан воды. «Она это заслужила,» — повторял он снова и снова, окидывая взглядом скромное жилище. Из мебели тут была лишь кровать-развалюха, шкаф, стол и втиснутый у окна стул. Снаружи снег валил так густо, что свет фонаря едва был виден. «Она заслужила на собственной шкуре опробовать собственное лекарство…»

Около часа Лайнел провалялся на кровати, чувствуя, как потихоньку проясняется в голове. К тому времени, как в дверь постучала экономка, миссис Брукс, хмель выветрился настолько, что Лайнелу удалось впустить ее почти не пошатываясь. Старуха принесла миску бульона, недовольно ворча сунула ее ему в руки и ушла, чтобы съесть скудный предрождественский ужин у себя в комнате на первом этаже.

Молодой человек недоверчиво изучил содержимое миски: пара мясных ошметков плавали в жидком бульоне. Решив, что это все же лучше, чем ничего, Лайнел уселся на обшарпанный стул у окна, вздохнул и поднес было бульон ко рту, но остановился.

Оконное стекло все сильнее заносило снегом, но он все-таки разглядел на той стороне Адского переулка Теодору. Она скорчилась у какой-то двери, обхватив колени руками, пытаясь защититься от холода. Покрывший все вокруг снег, оседал на голове девушки, словно она была статуей.

Внезапно тепло чашки в его руках показалось ему почти оскорбительным. Лайнел уставился на бульон, чувствуя себя все неуютнее, затем снова взглянул на Теодору. Как скоро она пострадает там от переохлаждения, если еще этого не сделала?

— Да чтоб тебя! — выругался он. Поставив миску на стол, мужчина схватил куртку и помчался вниз по лестнице. — Кажется, я — святой покровитель всех идиотов.

На улице на Лайнела обрушился холод. Опустив голову пониже, чтобы снег не слепил глаза, он направился к скорчившейся от холода Теодоре. Она так окоченела, что не сразу заметила, что к ней подошел Лайнел и протянул руку, чтобы помочь встать.

— Идем, пока не явилась полиция. Если они найдут тебя на улице, ночь ты проведешь в кутузке, где вряд ли будет теплее, чем здесь.

Девушка попыталась встать, но не смогла сдвинуться с места, и Лайнелу пришлось подхватить ее на руки как ребенка. Он почувствовал, как ее пальцы вцепились в его куртку. По пути в комнату, они лицом к лицу столкнулись с разъяренной миссис Брукс, которая, судя по всему, подглядывала за ними через глазок.

— Я сотни раз говорила вам, мистер Леннокс, что здесь такие вещи запрещены! Это всегда был добропорядочный дом, и я не позволю вам приводить шлюх в комнату!

— Сделайте одолжение, замолчите, — выпалил Лайнел, в то время как Теодора прятала лицо у него на груди. — Воспринимайте это как акт милосердия, если вам от этого станет легче.

Экономка испепелила его взглядом, но Лайнел прошел мимо него прежде, чем она смогла ответить. Запыхавшись от усилий, он вошел в комнату, захлопнул дверь ногой и осторожно опустил Теодору на кровать.

— Боже мой, ты холодная как лед, — пробормотал он. Алый креп платья облегал тело девушки словно огромная увядшая роза и прилипал к рукам Лайнела. — Надо снять мокрую одежду как можно скорее.

Теодора попыталась сопротивляться, но слишком закоченела, поэтому ей пришлось позволить Лайнелу расстегнуть и снять штопанное-перештопанное платье, затем проделать тоже самое с чулками и превратившейся в лохмотья нижней юбкой. Мужчина обратил внимание, что единственное, что казалось принадлежащим Теодоре было нижнее белье: сдавливавший грудную клетку корсет был из явно дорогих кружев, панталоны тоже.

Словно поняв, о чем он думает, Теодора отвернулась к стенке, чтобы избежать его взгляда. Лайнел предпочел не унижать ее комментариями по этому поводу. Вместо этого он сел рядом на кровать, положил ее ноги к себе на колени и принялся растирать их для восстановления циркуляции крови. Чуть позже он проделал тоже самое с руками, с которыми пришлось изрядно повозиться, чтобы они хоть немного согрелись. Тем не менее, девушка продолжала дрожать с головы до ног, а в глазах по-прежнему стоял лихорадочный блеск. «Она заболевает, — подумал Лайнел, чувствуя комок где-то в животе. — Я заставил ее ждать слишком долго. О чем, черт подери, я думал?»

Беспокоясь все больше, он встал, взял со стола бульон, и, придерживая Теодору за плечи, поднес чашку к ее губам. Девушка оставалась вялой, словно кукла.

— Выпей, это поможет тебе согреться изнутри. Знаю, что это не бог весть что, но…

— Лайнел, — услышал он едва слышный шепот. Ему пришлось наклониться, чтобы разобрать слова. — Мне… мне очень жаль, Лайнел. Я все сделала не так. Я не должна была…

— Помолчи, — оборвал ее Лайнел. — Сейчас не время болтать. Выпей это, наконец.

Теодора повиновалась и принялась пить, Лайнел в это время растирал ей спину и плечи, не сводя с нее глаз. Внезапно, в голове вспыхнуло воспоминание: это же самое тело поверх него среди новоорлеанского болота, его руки обхватывают ее бедра… Как же такое может быть, чтобы женщина, уязвимая как ребенок, умудрилась перевернуть вверх тормашками всю его жизнь?

— Когда ты в последний раз ела? — удивленно спросил он, увидев, что чашка опустела. Он не понимал, что происходит. — И откуда ты взяла эти… эти лохмотья? Почему на тебе нет теплой одежды?

— Я взяла их в одном дворе Сите, в Париже, — пробормотала девушка. — Это было первое, что я нашла. Я очень замерзла и не могла терять ни минуты.

— Но, что ты делала на Сите без одежды? Сейчас конец декабря, а нынешняя зима — самая холодная за последние полвека!

Теодора хранила молчание, уставившись на свои руки. Она казалась слишком измученной, чтобы продолжать разговор, так что Лайнел забрал чашку и встал с кровати, чтобы поставить ее обратно на стол. В этот момент послышался плач. Повернувшись к девушке, он увидел, что она снова обхватила руками колени и сотрясалась от рыданий, не в силах остановиться. Ошарашенный, он подошел к ней, но не знал, что делать дальше.

— Теодора, пожалуйста…, постарайся успокоиться, — Лайнел снова сел рядом с ней и протянул было руку, чтобы погладить по голове, но, в конце концов, не посмел до нее дотронуться. — Слушай, я понятия не имею, что случилось с твоим патроном, но вряд ли это настолько серьезно, как ты думаешь…

— Все кончено. Все кончено навсегда. После того, как я служила ему всю свою жизнь… как отказалась от всего ради преданности ему… он решил просто от меня избавиться.

— Это какой-то абсурд. Сама знаешь, как я его ненавижу, но ты всегда была светом его очей. Я уверен, он не позволит, чтобы с тобой что-то случилось.

— Он попытался меня убить, — всхлипнула девушка, и Лайнел остолбенел. — Приказал трем своим слугам, чтобы… чтобы они преследовали меня после того, как выкинули на улицу. Уже через несколько минут я поняла, что они собирались сделать…

— Убить тебя? О чем ты, черт тебя подери, говоришь? Нет, тут явно какое-то недопонимание.

— Я бросилась бежать, они тут же последовали за мной… Той ночью был сильный туман, и, наверное, он меня и спас. Когда я услышала первый выстрел, и пуля оцарапала мне ногу, я поняла, что выход у меня один. На мне была тяжелая шуба, мне пришлось сбросить ее на землю и побежать дальше, к Сене…

— Что ты имеешь в виду? — воскликнул Лайнел и в ужасе посмотрел на девушку. — Ты бросилась в реку, чтобы эти мерзавцы тебя не пристрелили?

— Они еще долго по мне стреляли. К счастью, я смогла расстегнуть платье, чтобы оно не мешало мне плыть. Течение понесло его и, благодаря мгле, наемники решили, что им удалось меня убить, в то время как мне удалось спрятаться под опорой ближайшего моста. Когда они, наконец, ушли, я выбралась на берег… Мне удалось пробраться в один двор и стащить там кое-что из одежды. Денег у меня не было, я никогда их с собой не носила и всегда платила чеками на имя моего патрона. Все, что у меня осталось, это гранатовая серьга. Вторую я, должно быть, потеряла, когда спрыгнула в реку. На следующее утро, прикрывая лицо словно шпионка, я продала ее в ломбарде за сумму, гораздо меньшую реальной стоимости. На эти деньги купила билет на корабль до Лондона, а сегодня утром, на Паддингтоне, другой, чтобы приехать в Оксфорд… к тебе…

Она взглянула на Лайнела глазами, полными слез. Тот по-прежнему не мог произнести ни слова.

— Я пошла искать тебя в Эшмоловский музей, но мне сказали, что ты давно там не работаешь. Они не знали, где ты и чем сейчас занимаешься. Потом я пришла сюда, но твоя экономка сказала, что тебя нет и отказалась меня пускать без твоего разрешения.

— Боже мой, — проговорил Лайнел. — Ты стояла на морозе все это время?

— Я должна была тебя увидеть, — ответила Теодора. — Это все, о чем я могла тогда думать… Я должна была поговорить с тобой, попросить прощения за Новый Орлеан, объяснить почему мне пришлось тебя оставить…

«Здесь мне объяснять нечего. Ты должна была выбирать между князем и мистером Никто, и приняла решение, которое приняла бы любая женщина на твоем месте,» — Лайнел закусил губу, чтобы не произнести вслух слова, которые могли бы лишь причинить девушке еще больше боли. Тем не менее, он не мог отрицать очевидное: не имея к кому обратиться, она пришла именно к нему.

Как же такое возможно, чтобы Теодора так глупо верила, что он не останется равнодушным также, как и остальные? «Нет, хватит. Все кончено».

— Думаю, что самым оптимальным будет тебе сейчас поспать немного, — сказал он после некоторой паузы. — Ты прошла через страшные вещи и должна отдохнуть. Можешь остаться тут на ночь, а утром, проснувшись, увидишь все в ином свете…

— В ином свете? — перебила его Теодора дрожащим голосом. По её щекам текли слезы. — Лайнел, ты думаешь, мои проблемы можно разрешить сном? Ты не понимаешь, что сейчас, без покровительства князя, у меня ничего нет: ни связей, ни денег, ни дома? — она снова зарылась лицом в колени, не переставая плакать. — А если он меня найдет, то у меня даже жизни не останется!

Голос ее прервался, Теодора съежилась таким комком боли и отчаяния, что Лайнел, хоть и чувствуя себя самым бесполезным человеком в мире, не посмел прикоснуться к ней. Он боялся, что если сделает это, то уже не сможет с ней расстаться. Слишком дорого ему стоило их последнее расставание, чтобы снова, добровольно, броситься в ту же пропасть.

Глава 3

В десяти минутах ходьбы от них, лорд Оливер Сильверстоун остановился на пороге магазина игрушек и открыл зонт, чтобы не позволить снегопаду слепить ему глаза. Снежные хлопья уже давно достигли размера львиных зубов и все сильнее кружились вокруг снующих от одного здания к другому жителей Оксфорда. «Это, должно быть, худшая ночь в году, несмотря на свое название[1], — подумал он, запахивая поплотнее черное пальто прежде, чем продолжить путь. В руке у него был завернутый в разноцветную бумагу пакет. — Как хорошо, что существуют дети, у которых все еще есть желание смеяться».

Недавно он подстриг волосы чуть ниже плеч и ветер, пробирающийся между шарфом и воротником пальто, заставлял их трепетать. Оливер шел, оставляя позади шумные магазины Корнмаркет-стрит, переполненные людьми так, словно был полдень, и готические окна отеля «Рэндольф», в котором вскоре подадут самый изысканный в городе предрождественский ужин. На улице, отделяющей здание отеля от музея Эшмола, несколько мужчин распевали «Carol of the Bells»[2], гремя жестянками, чтобы привлечь внимание прохожих. Оливер остановился на минутку, вытащил бумажник, положил банкноту в одну из жестянок и, улыбнувшись через силу музыкантам, направился дальше на север.

Постепенно музыка и радостные голоса стихли, Оксфорд погрузился во мрак, разбавляемый оранжевым светом фонарей. На кладбище Сент-Джайлс надгробные плиты почти полностью были скрыты под снежными шапками; следы посетителей, оставленные на кипарисовой тропе, практически исчезли. Молодой человек молча кивнул закрывавшему на ключ церковь викарию и остановился перед надгробием, которое за последние четыре с половиной года превратилось в его личную Мекку. Оставленные утром хризантемы тоже были засыпаны свежим снегом, на фоне которого даже белые лепестки казались сероватыми.

— Привет еще раз, — тихо произнес он после недолгого молчания. — Знаю, что мы совсем недавно навещали тебя, но я не мог не прийти снова и не поговорить с тобой.

Он подошел к могиле и смахнул с нее накопившийся снег.

— Недавно я проходил мимо Школы искусств Раскин, которую ты посещала, и вспомнил, словно это было вчера, про тот сочельник, когда я пришел за тобой, чтобы пойти на предрождественский ужин вместе с остальными. Незадолго до этого ты была у врача, который подтвердил твои подозрения: наша малышка уже была на пути в этот мир.

На его губах промелькнула слабая улыбка при воспоминании о поцелуе, которым он одарил жену прямо посреди улицы, услышав от нее прекрасную новость. Мужчина присел на корточки перед надгробием, как это проделывала его малышка накануне утром, и провел пальцем по гравировке: «Потерять ее — это словно потерять замковый камень».

— С тех пор многое изменилось, но я не забыл, что мы с тобой чувствовали в тот день, и каким сверкающим казался тогда снег, — продолжал говорить Оливер еще тише, — Это был самый лучший твой подарок для меня. Единственное, чего нам не хватало тогда для полного счастья… — он помолчал немного и прошептал: — … но все растаяло, словно снег в наших руках.

С невероятным усилием Оливер отогнал воспоминания, положил зонт на траву и взял в руки завернутый в красочную бумагу подарок.

— Наша Хлоя растет сильной и здоровой, Эйлиш. Ты могла бы ей гордиться… Моя мать часто повторяет, что я слишком балую ее таким количеством подарков, и, полагаю, в чем-то она права, но я не в состоянии сопротивляться. Я снова купил ей кое-что в одном из этих игрушечных магазинов, где заказывал подарки для детей прислуги Сильверстоун-Холла, — он приподнял пакет, словно показывая его. — Это кукла… Да, я знаю, что у нее их уже дюжины, но эта мне показалась особенной. Мне подумалось, что она понравилась бы вам обеим, потому что… потому что сделана из ткани и похожа на ту, которая была в твоей комнате в Маор Кладейш. Ты говорила, что она была твоей единственной подругой…

Его голос вдруг надломился, как если бы у скрипки оборвалась струна. Молодой человек сглотнул, склонив голову над оберточной бумагой, скрывавшей кукольное лицо.

— Это… это глупо с моей стороны, правда? Но я не могу перестать об этом думать, как бы ни старался. Не могу забыть о совпадениях и о том, что Хлоя сказала здесь мне сегодня утром — что тебе не нравятся белые цветы, потому что напоминают о тех, которые ты возложила на могилу матери в Ирландии. — Подняв взор, он заметил, что эпитафия расплывается у него перед глазами. И когда это успели увлажниться его глаза? — Об этом знали только ты и я, Эйлиш. Мне в голову приходит лишь одно объяснение происходящему, и я готов отдать что угодно, чтобы ошибиться…

Оливер почти удивился, ощутив струящуюся по лицу влагу. Он оперся рукой о землю, чувствуя сквозь перчатки ледяной холод снежного покрова.

— Я даже не совсем понимаю, зачем пришел сюда, — вдруг выпалил он. Его пальцы вцепились в чахлые пучки травы, словно пытаясь вырвать их, чтобы добраться до жены. — Нет смысла еженедельно разговаривать с камнем, на котором начертано твое имя, когда я вполне могу говорить с тобой напрямую, в моем собственном доме. Ты все время смотришь на меня глазами Хлои, говоришь ее губами, словно ничего не изменилось…

По какой-то странной причине, облеченные, наконец, в слова давно мучившие его сомнения ужаснули Оливера еще больше. Признать происходящее перед кем-то еще превращало подозрение во что-то реальное. Даже если этот «кто-то еще» уже мертв. И с каждым днем умирает все больше.

— Мне говорили, что я привыкну к твоему отсутствию, но они ошиблись. Я не могу идти дальше без тебя, Эйлиш. Я не обладаю ни здравомыслием Александра, ни силой Лайнела… Лишь ты делала меня цельным, а теперь… теперь… — опустошенный, он прикрыл лицо руками и едва слышно добавил: — как бы я хотел уйти вместе с тобой…

Было так холодно, что слезы почти обжигали щеки. Оливер попытался их смахнуть, радуясь, что никто его сейчас не видит.

— Единственное, что меня утешает, это осознание того, что с каждым днем наша встреча всё ближе, — мужчина с видимым усилием поднялся на ноги, взял зонт и куклу для Хлои. Нравится ему это или нет, пора возвращаться. — Счастливого Рождества, любимая, — прошептал он.

Необходимость оставить ее здесь в канун Рождества причиняло Оливеру такую боль, что он с трудом заставил себя не оборачиваться, покидая кладбище. Казалось, что-то тянулось к нему из глубин, какая-то ее часть, похороненная здесь четыре года назад. «Лучше не говорить Лили и матери об этом последнем визите, они и так слишком волнуются за меня».

Его младшая сестра, которую он называл леди Лилиан до того, как обнаружилось их родство, уже год как жила вместе с ним и Хлоей в его доме на Полстед-роуд. Мать часто навещала их, особенно с тех пор, как две другие ее дочери, леди Филлис и леди Эвелин, отказались признавать Оливера в качестве наследника двадцать пять лет спустя после его рождения. Все это время он ощущал себя виноватым в сложившейся ситуации, пока леди Сильверстоун не заверила его, что ее жизнь стала гораздо спокойнее, с тех пор как Филлис и Эвелин сожгли за собой последние мосты. «Они слишком похожи на своего покойного отца, — сказала она тогда, — так что иметь их рядом не представляет никакого удовольствия». Дабы избежать проблем, Оливер настоял на том, чтобы поселиться с дочкой в Оксфорде после смерти Эйлиш, при этом они часто приезжали в Сильверстоун-Холл с визитом. В засаженном розами поместье, находившемся в милях от кладбища, Оливер обретал призрачный покой, который исчезал, как только он вместе с Хлоей садился в поезд и возвращался домой. Боль стала его неотъемлемой частью, и он знал, что как бы он ни старался, убежать от нее невозможно.

Даже книги не приносили ему утешения. За все эти годы он не написал ни строчки. Издатель признал его безнадежным и отказался иметь с ним дело. «Надо было отправить ему рождественскую открытку, — подумал Оливер, поворачивая на Полстед-роуд. — Наверное, теперь это самое убыточное издательство в Англии».

Увидев, наконец, свой дом, Оливер испытал облегчение. Он закрыл зонт, толкнул калитку маленького садика и поднялся по четырем ступенькам к входной двери, на которой по настоянию Лили повесили венок из остролиста. Дернув за звонок, мужчина стал ждать пока ему откроет их ирландская кухарка Мод, но не дождался. «Странно, что столь энергичная персона так медлит, — подумал он и позвонил еще раз. — Возможно, она все еще занята на кухне…»

Но в таком случае, дверь могли бы открыть его мать или Лили, они не принадлежали к тому типу аристократов, которые ничего не делали самостоятельно. Со все возрастающим удивлением, Оливер заглянул в окно гостиной первого этажа, протерев стекло рукавам пальто, но комната была пуста. Так как не было никакого смысла терять время стоя под снегопадом, он решил обойти дом и войти через заднюю дверь.

В этой части улицы царила почти полная темнота. Увидев, что дверь не заперта, мужчина заволновался еще больше, так как Мод никогда не допустила бы такую небрежность. Он толкнул было дверь, но что-то изнутри не позволило ее открыть. Нахмурившись, Оливер толкнул дверь сильнее и услышал, как с шумом отодвинулось что-то тяжелое и тогда ему удалось приоткрыть створку на несколько сантиметров.

Заглянув в образовавшуюся щель, Оливер увидел зажженную свечу, а в ее золотистом свете — контур чего-то темного, в чем через мгновение распознал пару ног. Затаив дыхание, он увидел перепачканный мукой фартук, полные руки, которые так часто держали его дочь, и, наконец, лицо, смотревшее в потолок невидящим взором. По плиткам пола расползалось пятно крови.

— Мод, — пробормотал Оливер, роняя зонт и куклу. Неуверенными шагами мужчина вошел и склонился над телом. — Мод, нет…, пожалуйста, встань… — кухарка не отреагировала на зов. Проведя дрожащей рукой по ее затылку, Оливер увидел на своих пальцах кровь. Взглянув на покрытые темными брызгами перчатки со смесью шока и ужаса, он прошептал: — Хлоя, — вскочив на ноги так быстро, что поскользнулся на луже крови Мод, он бросился бежать по коридору. — Хлоя! — закричал он. — Лили, мама!

Никто ему не ответил. Едва дыша, Оливер вбежал в украшенный бумажными гирляндами и мишурой холл. Не похоже, что здесь побывал злоумышленник. Он вошел в столовую, осмотрелся — никого. В углу стояла украшенная свечами рождественская елка, под которой возвышалась целая гора подарков для Хлои. Не переставая звать членов своей семьи, Оливер вернулся в холл, в три прыжка преодолел лестницу и тут услышал голос сестры: — Оливер, мы здесь!

Он ударом распахнул дверь в гостиную. Лили стояла на коленях на ковре посреди комнаты и плакала, придерживая руками леди Сильверстоун. Она посмотрела полными слез глазами на присевшего рядом Оливера.

— Мама… — проговорил молодой человек. Женщина застонала, когда он положил ее голову к себе на колени. — Хвала небесам, она жива, Лили, — воскликнул он.

— На мгновение я подумала, что мы ее потеряли, — всхлипнула девушка, дрожа с головы до ног. — Я боялась, что мы погибнем сегодня… от рук этих типов…

— Но кто, во имя всего святого, это сделал? Как им удалось войти?

— Думаю, они дождались твоего ухода. Мы находились здесь, в этой комнате, когда услышали стук в заднюю дверь. Нас это удивило, так как было уже слишком поздно для какого-нибудь разносчика, потом прозвучал выстрел… — Лили прикрыла ладонями лицо, в то время как Оливер убирал рыжеватые пряди с лица матери, пытавшейся приоткрыть глаза. — Мама среагировала быстрее, чем я, и бросилась к двери, чтобы ее заблокировать, но не успела: в помещение ворвались двое мужчин в масках. Один из них толкнул маму так, что ее отбросило к камину, где, ударившись головой о каминную полку, она потеряла сознание…

— Оливер… — едва слышно промолвила леди Сильверстоун. Она с такой силой вцепилась пальцами в его руку, что почти причинила боль. — Мы… не мы были их целью…

Эти слова словно кинжалом пронзили Оливера. Именно их он боялся услышать больше всего с тех пор, как обнаружил тело Мод.

— Где Хлоя? — измученная болью леди Сильверстоун снова закрыла глаза и взор Оливера обратился к сестре. — Лили, скажи мне правду, где…?

— Мне очень жаль, — всхлипнула она. — Мы пытались им помешать, клянусь тебе, но не смогли. Убрав с дороги нас, они направились в детскую и… и…

Но Оливер ее уже не слушал. Словно одеревенев, он поднялся на ноги и молча пошел к маленькой комнате по правую сторону. Дверь была приоткрыта, и он уже знал, что там обнаружит. На цветастом ковре были разбросаны фишки от последней подаренной Александром игры, а куклы, которые дочь всегда держала в идеальном порядке, теперь валялись повсюду.

Не в силах поверить в происходящее, Оливер оперся на дверной косяк не переставая осматривать комнату. Все было яснее некуда. Мать была права: ни она, ни Лили действительно не являлись целью преступников.

— Они забрали ее очень быстро: один из них схватил девочку, в то время как другой держал нас на прицеле. Что мы могли поделать? — Продолжала стенать девушка, сидя на полу. — Что могли предпринять, если слышали, как они убили Мод?

Оливер попытался обрести голос, чтобы убедить женщин не волноваться, что ему и в голову не приходит обвинять их в чем-либо, но не смог. Его взгляд остановился на рисунке, валяющимся среди игрушек на полу рядом с цветными карандашами, с которыми Хлоя, должно быть, играла. На фоне зубчатой стены замка, казавшегося слишком знакомым, был нарисован корявый человечек в голубом платье и с длинными светлыми волосами (по всей видимости, девочка, догадался он), который печальным выражением лица очень походил на его жену, когда та еще жила в Ирландии со своей матерью. Кинжал, словно повернулся в ране Оливера: разрозненные кусочки мозаики собрались в ужасающую картину.

——

[1] по-испански Сочельник или Ночь перед Рождеством — Nochebuena, буквально — хорошая/лучшая ночь, от этого игра слов: лучшая-худшая

[2] Carol of the Bells (буквально — (рождественский) гимн колокольчиков; англ. carol — гимн (обыкн. рождественский); bells — колокольчики) — рождественская песня, представляющая собой адаптацию украинской народной песни «Щедрик», получившей известность в обработке украинского композитора Николая Леонтовича.

Глава 4

Колокола близлежащего Хертфорд-колледжа вырвали из дремоты недовольно ворчащего Лайнела. До рассвета оставался еще час, и комната освещалась лишь фонарями Адского переулка. Он попытался поменять позу, но пронзившая затекшую шею боль почти заставила его отказаться от этой идеи. Несомненно, сон на стуле является очень эффективной формой пыток, особенно если в это же самое время в вашей постели находится женщина.

В противоположном конце комнаты на фоне стены выделялся темный силуэт Теодоры. После того, как она выговорилась, Лайнел заставил ее лечь и спустился попросить у разъяренной миссис Брукс дополнительное одеяло, дабы завернуться в него и провести ночь на этом треклятом стуле, словно добропорядочный джентльмен. Девушка еще долго беззвучно плакала, но в конце концов усталость победила. Лайнел видел, как она дрожит, что было неудивительно — через оконные щели в комнату, словно невидимые пальцы затерянной души, проникал холод.

Поколебавшись немного, он встал и, стараясь не производить шума, подошел к кровати, чтобы накрыть Теодору своим одеялом. Затем он сел рядом с ней на кровать, наблюдая, как трепетали ее темные волосы.

— Мы могли бы быть счастливы, и ты это знаешь, — неожиданно для самого себя прошептал он. — Никогда я не любил никого так как тебя. И никогда не полюблю, потому что, уходя, ты превратила мое сердце в осколки.

Впервые Лайнел облек в слова то, что пожирало его изнутри все эти четыре года. Он никогда не признавался в этом даже перед Оливером и Александром, хотя полагал, что в этом не было необходимости. Они слишком хорошо это знали.

— Мы были бы непобедимы, Теодора. Ты и я против всего мира, против всех тех, кто хотел столкнуться с нами лицом к лицу. Но, наверное, этот мир показался бы тебе слишком маленьким по сравнению с тем, что мог предложить тебе князь. И самое печальное, — добавил он, осторожно убирая со лба темный локон, — что я не могу винить тебя в твоем выборе. Ты не была бы собой, если бы выбрала меня.

Понимая, что не было смысла продолжать говорить в тишине, Лайнел снова встал и медленно подошел к окну, глядя как с крыш и фонарей капает вода. К счастью, снегопад давно прекратился и мир оказался погребен под девственно чистым саваном. «Но не могу же я выставить ее на улицу с наступлением дня, — думал он, опершись лбом о ледяное оконное стекло. — У нее нет ни гроша, чтобы снять комнату, не осталось и знакомых, способных протянуть ей сейчас руку помощи. Может, если я поговорю завтра с Оливером… да, это было бы отличным решением. Оливер мог бы принять ее у себя на Полстед-роуд, пока она не решит, что ей делать дальше. Александр сделал бы тоже самое, если бы не отправился в Лондон, чтобы провести Рождество с Августом, пока Вероника находится в Париже.»

Еще одним возможным вариантом было, чтобы Теодора осталась с ним тут еще на пару дней, но Лайнел тут же отверг этот вариант. Он решил, что после всего, что произошло между ними, такой глупости он совершить не мог. Хотя даже самому себе мужчина не признался бы, что больше всего он боялся того, что все может повториться вновь. Боль от разлуки все еще давила ему на грудь. Нет, он не собирается проходить через это еще раз.

Едва осознавая свои действия, Лайнел нащупал оставленную на столе несколько часов назад флягу и припал к ней губами. Он прикрыл глаза чувствуя, как джин, стекая вниз, обжигает глотку. Ему хотелось, чтобы эти минуты забытья продлились подольше, и чтобы открыв глаза, он увидел, что Теодора исчезла. Убрав флягу в карман брюк, он собрался было отойти от окна, как вдруг заметил несколько темных пятен, крадущихся по Адском переулку.

Очень странно, что в Рождество, на рассвете, кто-то из этого района возвращается домой. Удивление возросло еще больше, когда Лайнел разглядел четверых мужчин, направлявшихся прямо к дверям его дома. Миссис Брукс не упоминала, что обзавелась новыми квартирантами… хотя, учитывая, насколько редко он появлялся дома, подумал Лайнел, наблюдая как незнакомцы возятся с замком, неудивительно, что он мог о них не слышать.

Теодора пробормотала что-то, поворачиваясь на другой бок, но не проснулась. Лайнел на цыпочках подошел к двери и прислонился к ней ухом, прислушиваясь. Из-за двери донесся шум шагов по лестнице и гул голосов, затем знакомое ворчание: хозяйка открыла дверь. «Сразу видно, что новенькие, — сказал себе Лайнел, успокаиваясь, — Как только поживут здесь еще немного, поймут, что не следует…»

У него чуть сердце из груди не выскочило, когда ночную тишину разорвал выстрел. Послышался вскрик старухи и удар об пол падающего тела. Далее шаги возобновили свой путь наверх, даже не пытаясь таиться. Пребывая в полном изумлении от происходящего, Лайнел услышал за спиной тихое «Лайнел?» и, обернувшись, увидел, что Теодора сидела на кровати, спутанные волосы падали ей на лицо.

— Что происходит? — растерянно пробормотала она. — Мне показалось, я что-то слышала, но не совсем поняла, что…

— Быстро вставай, — еле слышно ответил Лайнел. Видя, что девушка не реагирует, он подскочил к кровати и за руку выдернул ее из постели, не обращая внимания на протесты. — Боюсь, у нас проблемы.

— Что ты такое говоришь? — все еще не понимая спросила Теодора. Осознав, что раздета, она инстинктивно попыталась прикрыться руками, впрочем, Лайнел не обратил на это никакого внимания. Он быстро вытащил из шкафа рубашку и брюки и швырнул ей на кровать. Сам же вернулся к двери. — Лайнел! — воскликнула девушка. — Объясни, наконец, что происходит?

— Они нашли нас. Или, точнее, нашли тебя. Впрочем, какая разница, если итог один.

От услышанного у Теодоры кровь застыла в жилах. Тем не менее, она умудрилась быстро одеться, пока Лайнел передвигал шкаф, чтобы блокировать дверь. Теодора ухватила угол шкафа, чтобы помочь и когда они, наконец, водрузили его на нужное место, то услышали, как чьи-то шаги затихли прямо перед входом в комнату. Через мгновение на дверь обрушился град ударов.

Им пришлось опереться на шкаф, чтобы тот не сдвинулся с места, но вскоре поняли, что толку от этого мало: по ту сторону двери прозвучал выстрел, затем еще и еще. Если они не предпримут что-либо прямо сейчас, наемники вскоре откроют дверь и настигнут их. Теодора в ужасе посмотрела на Лайнела.

— Кто эти люди? И откуда они узнали где нас искать?

— Понятия не имею. Я проснулся пару минут назад и увидел их через окно, затем услышал, как они застрелили миссис Брукс. Скорее всего, тебя разбудило именно это.

На мгновение Лайнел задумался было, не могут ли это быть люди Кроуфорда, с которыми у него в последнее время были проблемы, но паника в глазах Теодоры убедила его в том, что оба они подумали об одном и том же. Но прежде, чем они смогли произнести хоть слово, раздался звон разбитого стекла. Теодора закричала, увидев одного из преследователей влезающим через окно с оружием в руках. Она толкнула Лайнела, чтобы тот вместе с ней укрылся от пуль спрятавшись за столом. Тот, опустившись на колени быстро открыл ящик, где хранил пистолет, прицелился и выстрелил поверх стола. Вскрик возвестил о том, что незнакомец, кем бы он ни был, уже не представлял для них опасности.

Тем не менее, еще трое все еще оставались за дверью. Теодора вышла из закутка, в котором пряталась, и подошла к телу, чье лицо было скрыто под лыжной маской. Затем взглянула на Лайнела, который подошел к окну.

— Стой, что ты делаешь? — воскликнула она, увидев, как тот провел дулом по раме, убирая остатки стекла. — Ты же не собираешься…

— Это единственное, что нам остается. В любой момент они ворвутся сюда и…

Словно в подтверждение его слов, шкаф за их спинами дрогнул и сдвинулся с места, а в образовавшуюся щель злоумышленникам удалось просунуть дуло револьвера.

— Но мы не можем спрыгнуть отсюда и остаться при этом в живых! Здесь слишком высоко!

— Справа есть водосточная труба, которой мы можем попытаться воспользоваться, — Лайнел подхватил со спинки кровати свою широкополую шляпу, надел ее и влез на подоконник. — Как только мы влезем на крышу, нам останется только бежать… — он схватил Теодору за руку, чтобы та последовала его примеру, — … и молиться всем придуманным людьми богам, чтобы они нам помогли.

Судя по выражению лица, девушка явно считала его идею форменным самоубийством, но не сопротивлялась, когда Лайнел подтолкнул ее к водосточной трубе, ржавой молнией, поднимавшейся до самой крыши. Теодора, опираясь ногами о крошечные, скользкие ото льда крепежи, начала взбираться вверх, в то время как Лайнел с опаской поглядывал на шкаф. Пару раз ему показалось, что Теодора вот-вот сорвется, но ей удалось удержаться и добраться до крыши. Лайнел последовал за ней. Он чуть не вскрикнул, почувствовав обжигающий холод металлической трубы, проникающий сквозь тонкую рубашку, но тем не менее, продолжил свой путь, сантиметр за сантиметром продвигаясь наверх.

Теодора ждала его, переступая с ноги на ногу, чтобы они не закоченели от лежащего повсюду снега. Над массивом оленьего парка Магдален-колледжа появилась розовая полоса, осветившая контуры готических шпилей города. Как только Лайнел ступил на крышу, снизу послышался грохот, ударившихся о стену ставней, а затем дребезжание водосточной трубы, когда за нее ухватились их преследователи. Трое выживших явно обладали большей проворностью, чем Лайнел и Теодора, и быстро полезли вверх. На мгновение у Лайнела промелькнула идея пристрелить их сверху, но Теодора настояла на том, чтобы как можно быстрее от них убежать.

Легче было сказать, чем сделать. Покрывавший черепицы лед ежеминутно угрожал потерей равновесия и, словно этого было мало, плохое состояние зданий Адского переулка еще больше увеличивало риск. Наемники были все ближе, а когда Лайнел и Теодора добежали до края крыши, один из них остановился и открыл огонь.

В последнюю секунду им удалось увернуться, спрятавшись за каминную трубу, в которую и угодила пуля. Запыхавшийся Лайнел взглянул на замершую с широко распахнутыми глазами Теодору, едва заметно покачал головой, выхватил пистолет и выстрелил. По ту сторону каминной трубы послышался крик, затем шум сползающего по крыше тела и, наконец, сотрясший Адский переулок грохот падения, аккомпанируемый звоном отвалившейся черепицы. Немного воодушевившийся Лайнел схватил девушку за руку и потащил за собой дальше, к близлежащим зданиям.

Понятное дело, что за их спинами еще оставались двое бандитов, но, кажется, он придумал как сбить их со следа. Теодора застыла от ужаса, когда Лайнел после того, как заставил ее перепрыгнуть с одной крыши на другую в самом узком месте переулка, жестом показал, что они должны спрыгнуть вниз в маленький дворик между двумя кварталами.

— Ты что, с ума сошел? Хочешь, чтобы я сломала себе шею?

— Прямо сейчас они нас не видят и у нас остался единственный шанс убежать, — прерывающимся голосом ответил Лайнел. — Этот дворик принадлежит таверне «The Turf», но бандитам и в голову не придет искать нас там, он отлично скрыт от глаз.

Так как Теодора продолжала сомневаться, Лайнел снова потянул ее за руку, чтобы она заскользила вниз по белой черепичной чешуе. На середине пути они упали на еще одну крышу и затем приземлились на какие-то бочки. Ударившись о землю, Теодора издала приглушенный крик, Лайнел потащил ее в самый темный угол дворика, прикрывая своим телом от возможных выстрелов. На несколько секунд, показавшихся бесконечными, они затаили дыхание до тех пор, пока не услышали над головой звук шагов по крыше таверны и гневные голоса на незнакомом Лайнелу языке. В это мгновения рассеялись последние сомнения в том, с кем из них хотели свести счеты.

— «Они пошли к Холиуэлл-стрит», — шепотом перевела Теодора. — Ты был прав…

— Мне было бы приятнее, если бы ты в этом не сомневалась, — ответил Лайнел, не отходя от девушки до тех пор, пока голоса не смолкли, а шум шагов уже можно было спутать со стуком стекающих по водостоку капель воды. Только тогда они встали, бесшумно обогнули «The Turf» и бросились бежать по Адскому переулку в противоположном от преследователей направлении.

Пробегая мимо входной двери своего дома, Лайнел заметил ноги лежавшей у лестницы миссис Брукс, но заходить сейчас в дом было бессмысленно. «Если мы хотим выжить в этой ситуации, то должны убраться отсюда как можно скорее, пока нас снова не обнаружили, — подумал он, оставляя позади кирпичные стены переулка и выбегая на открытое пространство перед Шелдонским театром. — Оливер исключается… мы не можем подвергать риску его семью, наводя на него этих наемников. Нет, мы должны как можно быстрее покинуть город.»

Лондон казался оптимальным вариантом и, насколько помнил Лайнел, как раз на рассвете туда отправлялся поезд. Теодора не высказала никаких возражений, так что они прибавили шаг по заснеженным улицам, петлявшим меж опустевших колледжей и закрытых библиотек. Добравшись до Ривли Роуд, они совсем выбились из сил и были вынуждены остановиться.

— Как думаешь, нас все еще кто-нибудь преследует? — тяжело дыша спросила девушка.

— Нет, — ответил, оглядевшись вокруг, Лайнел. — Я же уже сказал, что мы сбили их со следа, спрыгнув с крыши таверны. Скорее всего, они до сих пор рыщут недалеко от моего дома, — и он снова взял девушку за руку и повел за собой. — Пошли, покончим со всем этим раз и навсегда.

К тому моменту, как беглецы вошли в здание вокзала, Солнце уже начинало подниматься над стеклянным куполом, растапливая накопившийся за ночь снег. Лайнел и Теодора поспешили к кассе справа от входа, где, положив голову на руки, дремал пожилой мужчина, явно проспавший не больше пары часов за ночь.

— Когда следующий поезд до Лондона? — поинтересовался Лайнел, пока девушка, пыталась отдышаться и успокоить боль в боку.

— Через десять минут, — угрюмо ответил старик. — Только не понимаю, зачем вы так торопитесь, да вы от скуки помрете, пока доберетесь до столицы.

— Мне плевать сколько продлиться поездка. Два билета, третий класс. Быстрее!

К сожалению, в тот момент на перроне больше никого не было, и кассир решил уделить им все свое внимание. Выглядели они ужасно, оба босиком, в грязной одежде, а Теодора еще и в мужской рубашке, которая позволяла увидеть гораздо больше, чем позволяли приличия.

— Откуда вы такие взялись? Надеюсь, не от полиции убегаете?

— Не ваше дело. Сделайте одолжение, дайте, наконец, эти треклятые билеты!

— Вот, — недоверчивый старик положил билеты на прилавок, но не выпустил из рук, когда Лайнел хотел их взять. — С вас шесть шиллингов.

Изрыгая проклятия, Лайнел запустил руку в карман и… замер, не найдя там ничего. Он еще раз похлопал по карманам, чувствуя, как нутро завязывается в узел, но безуспешно. «Нет, — мысленно взмолился он, медленно поворачиваясь к Теодоре, которая, притопывая от нетерпения ногой, смотрела на пыхтящий на путях поезд. — «Нет, не может же нам настолько не везти…»

— Что на этот раз? — спросила девушка, встревоженная его выражением лица. — Какие-то проблемы?

— Деньги, которые у меня были с собой… должно быть, я потерял их по дороге, — едва слышно промолвил Лайнел. — Не понимаю, как это могло случиться, они были здесь, в этом кармане…

— Что? — воскликнула она. — Ты говоришь, что у нас нет ни гроша?

— Я правда не понимаю, как это могло произойти. У меня был конверт с десятью либрами, которые мне дал Гарольд Бойд, хозяин «Блэксмитс Армс»!

— Да хоть зубная фея, — ответила она, напряженно глядя поверх его плеча. — Как мы теперь отсюда уедем, уцепившись за запятки поезда?

— Я уже сказал тебе, что не виноват, — запротестовал Лайнел. — Должно быть, я выронил конверт, когда мы бежали по крышам Адского переулка. Скорее всего, когда я чуть не поскользнулся, у меня открылся карман и…

— И теперь нам лишь остается сидеть и ждать, пока наши преследователи нас не поймают. Потрясающий финал для нашего побега, — Теодора тряхнула головой, глядя на собеседника со смесью недовольства и растерянности. — Ты просто неподражаем.

— Сожалею, что оказался не на высоте, мисс Совершенство, — покраснев от ярости выпалил он. — Ничего этого не произошло бы, если бы не ты! Если бы ты не явилась ко мне среди ночи, эти типы даже не узнали бы о моем существовании и не пытались бы…

— Все, с меня хватит! — бесцеремонно воскликнул кассир. — Если вы собираетесь продолжать спорить со своей женой, делайте это на улице, не причиняя никому беспокойства!

— Она не моя… послушайте, — с трудом держа себя в руках, Лайнел вновь подошел к кассе, — если вы действительно хотите, чтобы мы оставили вас в покое, протяните нам руку помощи и не задавайте больше вопросов. Мы должны сесть на этот поезд, это вопрос жизни и смерти!

— Лайнел? — послышался вдруг голос с противоположной стороны помещения. — Это ты?

И вновь у Лайнела все внутри перевернулось, но, узнав голос, он выдохнул от облегчения. В здание вокзала только что вошел Оливер, одетый в черное, до щиколоток, пальто и с такими же, как у них взъерошенными волосами.

— Из всего, что могло бы меня сегодня удивить, это, без сомнения, забирает пальму первенства…

— Более, чем согласен, — все еще не веря своим глазам кивнул Лайнел. Сколько же времени они не разговаривали? Четыре месяца? Полгода? — Что ты забыл на вокзале сегодня, Рождественским утром? Разве ты не должен сейчас быть на Полстед-роуд с Хлоей?

При этих словах, по лицу Оливера пробежала тень. Лайнел нахмурился, заметив бледность и мешки под глазами у друга.

— Боюсь, что накануне вечером… на Полстед-роуд произошло нечто ужасное. Хлоя пропала. Пока меня не было дома…

— Пропала? — воскликнул Лайнел. — Хочешь сказать, ее похитили?

— Преступники проникли через заднюю дверь и убили Мод выстрелом в затылок. Попытались сделать тоже самое с моей матерью, но, благодарение богу, промахнулись…

— Это не может быть совпадением! — прошептала Теодора. — Такое не может происходить одновременно по чистой случайности!

Оливер лишь теперь заметил девушку и застыл от удивления, глядя на ее спутанные волосы, почти целиком скрывавшие лицо.

— Мисс Стирлинг? Что вы делаете в Оксфорде и о чем говорите?

— Нам пришлось пуститься в бега, но рассказывать все это слишком долго, — опередил девушку Лайнел. — Я все равно не понял, что ты тут делаешь, Твист. Разве ты не должен был отправиться в полицию и подать заявление?

— Неужели ты думаешь, что я до сих пор этого не сделал? Да я десять часов провел в разговорах с агентами, но не добился никакого толка. Похитители не оставили никаких улик, никто не смог дать их описания, потому что, по словам моей сестры, они были в масках.

— Больших доказательств и не требуется, — вступила в разговор Теодора. — Руку даю на отсечение, что они принадлежат к той же банде, что и наши преследователи.

Девушка по-прежнему стояла, обхватив себя руками, пытаясь унять дрожь, так что Оливер снял пальто и накинул ей на плечи.

— Раз уж на данный момент ничего сделать нельзя, я решил сесть на первый же поезд до Лондона. Хочу поговорить с Александром и Августом о случившемся и спросить их мнения о … некоторых обстоятельствах, связанных с Хлоей, — Оливер взглянул на Лайнела. — Я собирался пойти поискать и тебя, но мы так давно не виделись, что я не был уверен, живешь ли ты по-прежнему в Адском переулке.

— Что ж, впервые в жизни провидение на моей стороне. Мы с Теодорой собирались сесть на тот же поезд, но…, — сокрушенно добавил Лайнел, — у нас только что состоялся премилый разговор о том, придется ли нам перепрыгивать через заграждения или нет.

Все трое повернулись к кассиру, который настолько привстал, дабы не упустить ни слова из их разговора, что уже практически стоял на ногах.

— Лорд Сильверстоун, вы знаете этих людей? Вы ни с кем их не путаете?

— Это мои друзья, Перкинс, — уставшим голосом ответил Оливер. — Я понимаю, что все это может показаться вам очень странным, но, тем не менее, нам необходимо сесть на этот поезд…

— Разумеется, — все еще ошарашенный происходящим, старик вновь обратил свой взор на прилавок. — Прошу прощения, милорд, умоляю. Вот, возьмите… и очень сожалею об оказанном вашим друзьям недоверии. Поймите, что в нынешнее неспокойное время…

— Не важно, — произнес Оливер, беря три билета первым классом и передавая их Лайнелу. — Успокойтесь, сдачу можете оставить себе.

— Вот чего можно добиться с помощью благородного титула, — пробурчал Лайнел, пока они шли к поезду, оставив позади раскланивающегося Перкинса. — Невероятно, что стоит добавить к имени «лорд», тебя тут же начинают уважать все вокруг.

— Возможно, тебя будут уважать, не будь ты одет как нищий, — парировала Теодора, даже не потрудившись на него взглянуть. — И, если не будешь пить с утра до вечера все что горит.

Она первая пересекла перрон и вошла в вагон первого класса, волоча по полу пальто Оливера. Лайнел хотел было ответить в том же духе, но, взглянув на мертвенно бледного друга, прикусил язык. Поезд тронулся и, прокладывая путь среди белоснежных холмов, помчался, давая возможность беглецам опередить преследователей хотя бы на пару часов.

Глава 5

В столице утро тоже выдалось морозным, но к полудню небо просветлело и, к моменту окончания службы в церкви Святого Михаила, сияло ослепительной лазурью. Александр Куиллс стоял, засунув руки в карманы, у окна в кабинете своего друга Августа и смотрел на видневшееся в нескольких метрах от него кладбище, где засыпанные снегом надгробия казались пробивающимися к солнцу растениями.

— Знаю, что это не совсем тот вид из окна, который хочется видеть каждое утро, раздвигая занавески, — услышал он из-за спины голос Августа, который наполнял два бокала бренди с содовой. — Полагаю, что по сравнению с Оксфордом, это может показаться тебе слишком скучным…

— Тем не менее, это Лондон, — улыбнулся, поворачиваясь Александр. — Как сказал Сэмюэл Джонсон[1], «Если вы устали от Лондона, то вы устали от жизни».

— Какое облегчение, что ты так думаешь. После того, что я повидал за годы миссионерства, ты себе представить не можешь, насколько теперь ценю простую жизнь викария прихода Святого Михаила. Удобное кресло, пылающий камин, отменная библиотека и детский смех повсюду: именно то, что должно быть в каждом доме.

Александр подумал, что было бы странно не слышать в этом доме детский смех хотя бы полминуты. Он находился у Уэствудов сорок восемь часов и уже начал думать, что каждый из близнецов Августа производит шум десяти. Прямо сейчас ноги мальчишек громко топали по коридору, находящемся прямо над его головой, в ожидании ароматного пудинга с изюмом, который их мать поставила в печь.

Александру все еще было трудно поверить, насколько изменилась жизнь его друга. Август вручил ему бокал, произнес: «С Рождеством!» и оба уселись в кресла, расположенные у камина.

— Полагаю, ты будешь скучать по Индии, — произнес профессор, после того как они отдали должное напитку. — Тем не менее, боясь показаться сентиментальным, должен признать, что очень рад снова видеть тебя дома. Последние годы были… очень нелегки для всех нас.

— Да, я знаю, — с добродушного лица Августа соскользнула улыбка. — То, что произошло с Эйлиш — ужасно. Ты себе не представляешь, насколько я жалею о том, что не мог быть тогда рядом с Оливером.

— Да, это было настоящая трагедия, — тихим голосом согласился профессор. — Я до сих пор не понимаю, как нам удалось заставить его идти вперед, хотя прежним он так никогда и не стал. Нынешний Оливер разительно отличается от того мечтателя, о котором мы заботились как о родном брате. Похоронив в 1905 году Эйлиш, мы похоронили и его сердце.

— Надо было нам убедить его приехать к нам вместе с Хлоей. Возможно, было бы тут тесновато, но так они хотя бы не остались в Рождество одни.

— Одни не останутся: Лили, сестра Оливера, уже год живет вместе с ними, а леди Сильверстоун собиралась приехать на неделю с визитом. Они составят ему хорошую компанию, и Оливер не будет проводить слишком много времени в размышлениях. Мне очень неприятно в этом признаваться, но то, что на самом деле гнетет его — это чувство вины.

— Чувство вины? — удивился Август. — Он считает себя виновным в гибели Эйлиш?

— Думаю, он считает, что бросил ее, уехав с нами в Новый Орлеан разбираться с тем делом. Что должен был остаться подле Эйлиш и убедиться в ее благополучии, хотя беременность протекала очень спокойно и не было никаких предпосылок для преждевременных родов и последующих страшных осложнений.

— Но ведь он здесь совершенно не при чем, — грустно произнес викарий. — Два года, которые несчастная девочка прожила с Оливером были лучшими в ее жизни. Ему следовало бы утешиться этим.

— Но он не может. Знаю об этом, потому что и я не смог, когда… когда потерял Беатрис и Роксану. Оливер идет той же дорогой. Я прекрасно его понимаю.

Август не нашел, что ответить, ибо Александр был прав. Когда он потерял жену и дочь, то еще не знал двух других своих друзей, поэтому именно Август был рядом с ним в те месяцы полного мрака. И не удивился, услышав продолжение:

— Даже сейчас, время от времени, по ночам вижу во сне изобретенную мной машину, первый детектор эктоплазмы, который взорвался тогда в подвале моего дома. Я провожу по нему руками, проверяю все переключатели, но мои пальцы всегда останавливаются именно на том, из-за которого произошел взрыв. Моя ошибка привела к катастрофе. Знаешь, сколько раз во сне я собирался его активировать?

— Александр, хватит, — Август поставил бокал на ближайший столик и приблизился к другу. Он заметил, что седины в бороде и каштановых волосах стало больше, морщинок вокруг, скрытых за очками, голубых глаз тоже прибавилось. — Я думал, что все это уже давно позади, но, похоже, боль Оливера разбередила твою собственную. Я понимаю, что ты ему сочувствуешь, но…

Трель дверного звонка прервала его на полуслове так резко, что Александр и Август вздрогнули.

— Мы больше никого не ждали, — недоуменно произнес викарий, — что там могло случиться?

— Может, это дети колядовать пришли. В это время все уже сидят за семейными столами, так что лучше дать им что-нибудь как можно скорее.

Дверной звонок продолжал трезвонить. Мужчины встали и направились к холлу, где столкнулись с миссис Хоуп, недовольной экономкой, иногда выполнявшей обязанности кухарки. Она шла, бурча что-то про хулиганов, которые беспокоили людей, звоня им в двери, но, открыв двери, застыла как вкопанная.

— Мистер Уэствуд… — прошептала она. Август и Александр в изумлении остановились за ее спиной, увидев визитеров.

— Оливер! Лайнел! — воскликнул профессор, переводя взгляд с одного на другого. — Что вы тут…

— Вот это поистине триумфальное появление, причем неожиданное, — прореагировал Август. Оба тяжело дышали, словно только что взбежали на Хайгейт. Более того, одеты они были лишь в рубашки. — Вы не поверите, но еще и пяти минут не прошло, как мы с Александром говорили о вас!

— Счастливого… счастливого Рождества вам обоим, — прерывисто поприветствовал их Оливер. — Полагаю, что все это может показаться вам странным тем более, что мы не предупредили вас о своем визите…

— Да какое это имеет значение, — заверил Август, пропуская в дом Оливера. — Более того, вы как раз вовремя — буквально через несколько минут мы сядем за стол, так что милости прошу.

— Очень любезно с твоей стороны, Август, но, как Оливер уже сказал, это вовсе не визит вежливости, — вступил в разговор Лайнел. — И, если ты еще не заметил, мы не одни.

Он посторонился и Август с Александром вновь онемели от удивления. Они ни за что бы не узнали эту девушку, встретив на улице, причем не только из-за крайне растрепанного вида, но и благодаря огромным черным теням под глазами, делавшим ее совсем другим человеком.

— Мисс Стирлинг? Это точно не сон? Никогда бы не подумал…

— Нет необходимости притворяться, профессор. Знаю, что являюсь нежеланным гостем в кругу ваших друзей после того, как оставила вас в Новом Орлеане, — пробормотала Теодора.

— Дела четырехлетней давности теперь значения не имеют. Сделайте одолжение, проходите, а то холода напустите, — ответил Александр, пока миссис Хоуп приходила в себя от удивления. — Признаюсь, что не ожидал увидеть вас спустя столько времени. Прошедшей осенью я читал в Pall Mall Gazette, что через пару месяцев вы станете принцессой…

Помогая Теодоре снять пальто Оливера, профессор взглянул на Лайнела, но увидел настолько мрачное выражение лица, что не осмелился добавить что-либо еще. Теодора собиралась было ответить, но вдруг послышался женский крик «Бхану, Чандра, я не собираюсь больше повторять!», взрыв смеха и двое смуглых темноглазых мальчишек съехали в холл по перилам. Вслед за ними появилась мать, завернутая в пурпурное сари, такая высокая, что почти на голову возвышалась над Августом.

Буквально за секунду она умудрилась схватить каждой рукой по ребенку и повернулась к вошедшим. Она была скорее интересной, чем красивой, с овальным лицом, на котором сияли лукавые глаза, которые чуть ли не удвоились в размере, увидев Теодору.

— Из всех рождественских традиций, о которых мне рассказывал муж, эта, должно быть, самая непонятная. Полуголая женщина на пороге нашего дома!

— Хайтхани, моя супруга, — представил ее смутившийся Август. — А это — Маргарет Элизабет Стирлинг, одна… одна знакомая, с которой мы давно не виделись.

— Вы хотели сказать «досадная помеха». Кстати, я бы предпочла, чтобы вы называли меня Теодорой.

— Маргарет, Теодора, какая разница, — ответила Хайтхани. — Мне все равно как ее зовут, но не все равно, что может с ней произойти, если она сейчас же не снимет эту мокрую одежду. Я имела дело с достаточным количеством больных пневмонией, чтобы предположить кто рискует стать ее следующей жертвой.

— Ты не рассказывала, что разбираешься в медицине, Хайтхани, — удивился Оливер.

— Мы познакомились в больнице Джайпура, когда я был там в качестве миссионера, — объяснил Август, пока его жена передавала детей экономке. — Она была старшей медсестрой, а я помогал тамошнему священнику.

— Какая милая история, — влез Лайнел. — Даже не знаю, что могло быть самым романтичным во время вашей первой встречи, окровавленные бинты или свежеампутированные конечности.

Презрительный взгляд Хайтхани заставил Лайнела умолкнуть. Женщина приобняла Теодору за плечи, чтобы та последовала за ней наверх по лестнице.

— Пойдемте в мою комнату, я дам вам сухую одежду и приготовлю что-нибудь горячее, а потом принесу напитки остальным. Нельзя обсуждать серьезные дела на пустой желудок.

— До сих пор поверить не могу, — заявил Лайнел, когда обе женщины ушли. — Это и есть таинственная миссис Уэствуд? Как ты это сделал?

— Как я сделал что? — переспросил сбитый с толку Август.

— Как ты убедил такою боевую женщину как эта последовать за тобой аж до имперской столицы? Ты, должно быть, обладаешь еще какими-то скрытыми талантами…

— Лайнел, сделай одолжение, закрой рот, — нетерпеливо произнес Александр. — Сейчас не самое подходящее время для таких разговоров. Август, ты не против?

— Абсолютно нет, — ответил друг и повел обоих по лестнице. — Я попрошу миссис Хоуп добавить на стол еще три прибора, чтобы потом…

— Боюсь, что не смогу остаться тут надолго, — тихо сказал Оливер, входя в кабинет, который показался им сауной по сравнению с уличным холодом. Внимательно приглядевшись, Август и Александр заметили, что причиной его мертвенной бледности является явно не холод. — Я должен идти в Скотленд Ярд как можно скорее. Я уже должен быть там, но прежде хочу поговорить с вами.

— Да что же такое случилось, Оливер? — воскликнул Август. — Ты начинаешь меня пугать!

— Ну так пугайся, для этого вполне есть причины, — мрачно заверил его Лайнел. — Как только услышишь в какую заваруху мы попали, ты все поймешь.

Усаживаясь в одно из кресел, Оливер на одном дыхании рассказал о происшествии на Полстед-роуд, после чего Лайнел изложил, выпавшую на их с Теодорой долю историю погони по крышам Адского переулка. Выслушав рассказы друзей, Александр и Август, как и ожидалось, пришли в необычайное волнение.

— Хлоя похищена? — пробормотал Август, не сводя глаз с Оливера, сидевшего прикрыв руками лицо. — Ушам своим не верю…

— Я тоже, — кивнул профессор, — особенно учитывая, что сейчас Рождество. Та часть города обычно очень оживлена, как же такое возможно, что никто из соседей ничего не заметил? — Оливер лишь молча покачал головой. — Ты заявил в полицию прежде, чем приехать сюда?

— Разумеется, заявил. Я сразу же известил полицию, после чего к нам в дом пришли агенты и даже привезли с собой врача, который, осмотрев мою мать, заверил меня, что она вне опасности.

— Полагаю, ей пока придется выполнять обязанности Мод, — прошептал Август. — Бедная женщина!

— Я рассказал детективу, ответственному за ведение дела, свою версию происшедшего, но, по-моему, он не обратил на меня никакого внимания: он был слишком занят тем, как распределить по городу своих людей, чтобы обращать внимание на чьи-то домыслы.

— Поэтому ты приехал в Лондон, как только ситуация была взята под контроль, — заключил профессор, глядя на Оливера. — Чтобы напрямую поговорить с вышестоящими сотрудниками полиции.

— Я слышал, что последние пару лет в Скотленд Ярде работает новый главный инспектор, Уиллоуби, который славится хорошей репутацией. Он успешно расследовал несколько сложных дел, поэтому я подумал, что если обращусь к нему напрямую…

— Думаю, тебе не составит труда попасть в его кабинет будучи лордом Сильверстоуном, — прокомментировал Август. — Но что именно ты собираешься ему рассказать?

— Мне тоже интересно, — присоединился к вопросу Александр. — Ты считаешь, что здесь замешан кто-то, кого ты знаешь?

Оливер открыл рот, но не произнес ни звука. Окинул взглядом помещение, словно хотел убедиться в том, что никто не поднимет его на смех, и прошептал:

— Боюсь, что да. Боюсь, что за всем этим стоит Константин Драгомираски.

В комнате воцарилась такая оглушающая тишина, что Оливеру показалось, что в дом Уэствудов проник снег, поглотив и заглушим все вокруг. Август первым нарушил молчание:

— Оливер, по-моему, это самое абсурдное из того, что я когда-либо от тебя слышал! Князь Драгомираски — и вдруг похититель!

— Я знал, что вы решите, что я сошел с ума, — признал Оливер, пожимая плечами. — Полагаю, я подумал бы тоже самое на вашем месте. Но я вас уверяю, что никогда еще не был так уверен. Я прекрасно знаю о чем говорю. Это он.

— В твоем доме осталось нечто, указывающее на него? — осторожно поинтересовался профессор. — Он был среди напавших на твою мать и Лили?

— Судя по тому, что они мне рассказали, похитители были в масках, но, в любом случае, князя среди них быть не могло. Думаете, он возьмется лично выполнять столь грязную работу?

— Оливер, это… какое-то безумие. Не знаю, задумывался ли ты о том, какие последствия могут быть, если слухи о твоих подозрениях дойдут до Константина Драгомираски? Да если об этом услышит хотя бы, например, мисс Стирлинг…

— Не волнуйтесь, профессор, теперь я уже готова поверить чему угодно в отношении князя.

Теодора вошла в комнату, волоча за собой подол слишком длинного для нее фиолетового сари. Александр подумал, что, будучи супругой англиканского викария, Хайтхани остается использовать сари лишь в качестве домашней одежды. Вслед за Теодорой шла сама Хайтхани, неся на подносе дымящиеся стаканы с пуншем.

— Очень рад, что вы уже в порядке, мисс Стирлинг, — поприветствовал ее Александр. — Мне очень жаль, что ваши прекрасные отношения с патроном закончились таким крахом…

— Теодора, — поправила она, садясь в кресло напротив Оливера.

— … Теодора. Но, даже несмотря на возникшие между вами проблемы, о причинах которых я вас расспрашивать не буду, какой смысл может быть в том, чтобы Его Высочество отправил наемников в Оксфорд ради похищения четырехлетнего ребенка?

— Смысл такой же, как и в убийстве горстки невинных людей только ради того, чтобы заставить нас поверить в историю корабля-призрака, — заметил Лайнел, беря с подноса предложенный Хайтхани напиток. — Странно, что ты успел забыть на что способен этот мерзавец.

Высказавшись, он пригубил пунш, подошел к столу и поставил туда бокал. Бренди, который не успел выпить Александр, все еще оставался на столе и Лайнел тоже решил выпить. Теодора неодобрительно взглянула на него и произнесла:

— Он уже не тот, что раньше. Совершенно не похож на человека, которого я, как мне казалось, знала так же хорошо, как и саму себя. С каждым разом он становился все более жестоким и беспощадным, все менее… человечным. Я задумалась об этом четыре года назад, после Нового Орлеана, а события последних дней подтвердили все мои сомнения, — она устало откинулась на спинку кресла. — Он более чем способен организовать чье-либо убийство ради достижения своих целей.

— Но ведь до сих пор его интересы распространялись на коллекционирование паранормальных артефактов, — ответил Александр после непродолжительного молчания. — В Хлое нет ничего, что могло бы его заинтересовать, она ничем не отличается от любой другой девочки четырех…

Его голос угас словно свеча. Профессор повернулся к неподвижно сидевшему Оливеру и увидел в его глазах подтверждение своих опасений.

— Подожди, — проговорил он, медленно подходя к молодому человеку. — По-моему, я только что понял, что происходит. Похоже, есть еще кое-что, о чем ты нам еще не поведал, верно, Оливер?

— Если ты про мою теорию относительно похищения, то нет, — ответил друг.

— Нет, я говорю о Хлое. До сих пор ты ни разу не упоминал, но… с твоей дочерью происходит что-то странное? Нечто, подобное психометрии Эйлиш?

Вместо ответа, Оливер глубоко вздохнул. Не было необходимости отвечать: боль, которую он держал в себе долгие годы, говорила сама за себя.

— Думаю, ты прав: я вынужден все вам объяснить. Но, боюсь, услышанное вам не понравится.

—

[1] Сэмюэл Джонсон (англ. Samuel Johnson; 7 [18] сентября 1709 года — 13 декабря 1784 года) — английский литературный критик, лексикограф и поэт эпохи Просвещения, чьё имя, по оценке «Британники», стало в англоязычном мире синонимом второй половины XVIII века.

Глава 6

— Я знал об этом с того самого момента, когда впервые увидел ее глаза там, в спальне, которую мы с Эйлиш так никогда и не разделили. Мы тогда только что похоронили ее, я был совершенно разбит и заставил себя думать, что увиденное было лишь плодом моего воображения. Что на самом деле ничего странного с моей дочерью не происходит, что сходство с матерью объясняется наследственностью и ничто из объяснений князя Драгомираски в Новом Орлеане не имеет к ней отношения. Я знал, что вы сочтете меня ненормальным, поэтому никому из вас не сказал о моих подозрениях. Я позволил вам думать, что меня снедает лишь смерть жены, но, с прошествием времени, ситуация осложнилась. Пока Хлоя была младенцем, я относительно легко воспринимал возгласы окружающих «Как же она похожа на Эйлиш» или «Какое для тебя утешение, что дочь стала живым воплощением ушедшей супруги». Можно подумать, мне от этого могло стать легче. Но когда она немного подросла… — Оливер немного помолчал, глядя в окно невидящим взглядом на покрытые снегом готические склепы. — Как только Хлоя начала говорить, все ее слова лишь подтверждали мои сомнения. Меня она стала называть не «папа», а «Оливер». Мои мать и сестра посчитали это очаровательным, но я… я в это время смотрел ей прямо в глаза и видел, что обращается ко мне не девочка. Внутри нее просыпалась взрослая женщина, словно бабочка, постепенно покидающая кокон, дабы обрести новое тело, которое еще ей незнакомо, но при этом возвращающаяся в уже знакомый ей мир. Это ее «Оливер» не было зовом, желающего привлечь внимание ребенка. Это было приветствие узнающей меня женщины.

К его вящему удивлению, когда Оливер повернулся к своим друзьям, то осознал, что те смотрели на него вовсе не со скепсисом, а, скорее, с ошарашившей их растерянностью. Теодора сидела с приоткрытым от изумления ртом, и, судя по тому, как девушка побледнела, Оливер понял, что услышанное показалось ей очень даже знакомым.

— Тем не менее, я и тогда попытался себя убедить, что это невозможно. Разве мало дочерей, которые со временем вырастают в точную копию своей матери даже тогда, когда мать умирает, и у девочки не было возможности перенять ее манеры и привычки? — Молодой человек грустно покачал головой. — Я находил происходящему тысячу объяснений, любое из которых мне казалось менее страшным, чем реальность. А тем временем Хлоя повсюду следовала за мной на четвереньках, обнимала меня за ноги и мне лишь оставалось обратить, наконец, на нее внимание, потому что, несмотря на все мои страхи, я полюбил ее всей душой. Иногда, засыпая у меня на руках она вдруг смотрела на меня и говорила: «Я так скучала по тебе, пока ты был в Новом Орлеане», или могла лопотать что-то как любой младенец и вдруг стать серьезной и спросить: «Ты действительно перестал писать? Разве ты мне не обещал еще в Ирландии, что я навсегда останусь твоей музой?». Казалось, что я … схожу с ума. Более того, эти моменты, когда Хлоя становилась Эйлиш, заканчивались также быстро как начинались и она снова становилась самой собой, маленькой девочкой. Все мои попытки поговорить с Эйлиш не приносили никакого результата.

— Погоди минутку, — перебил его Александр, широко раскрыв глаза, — ты хочешь сказать, что твоя дочь не реинкарнация своей матери, а то, что в ней живут две личности?

— Две души, сменяющие друг друга так, что я никогда не могу знать на сто процентов с которой из них я разговариваю в тот или иной момент, пока она не начинает отвечать, — тихо подтвердил друг. — Абсурдность ситуации заключается в том, что после смерти Эйлиш я так хотел вновь поговорить с ней, а теперь, когда знаю где находится ее душа, очень хочу, чтобы она, наконец, обрела покой. Я любил ее больше, чем кого-либо в своей жизни, да и Хлою я полюбил задолго до ее рождения, потому что мы с Эйлиш были очень воодушевлены предстоящим родительством. Но иметь их теперь здесь обеих одновременно просто сводит с ума. И, словно этого мало, за последние несколько месяцев я понял, что наши с Эйлиш отношения — это не единственное, что помнит моя дочь.

— Ты хочешь сказать, что она хранит воспоминания о своей предыдущей жизни? До своего отъезда из Ирландии? — Удивился Август. Оливер кивнул.

— Пару месяцев назад, вернувшись из Шелдонского театра, куда меня заставила пойти Лили, я обнаружил дочь играющей на арфе Эйлиш в гостиной.

— Но это невозможно, — изумленно воскликнула Теодора. — Четырехлетняя девочка не может играть на таком сложном инструменте! Ее пальцы еще не готовы для этого!

— Да, конечно, некоторые ноты она, в силу возраста, сыграть не могла, но в то же время, играла она, словно полжизни провела за инструментом, я даже узнал произведение. Это была Caioneadh Airt Uн Laoghaire, ирландская поэма, для которой Эйлиш придумала аккомпанемент будучи еще подростком.

— Кажется, я помню эту пьесу, — удивился Лайнел. — Не та ли эта мелодия, которую ее мать просила сыграть для нас, когда пригласила в Маор Кладейш?

— Если вы ее знали, то, может, Хлоя услышала, как вы ее напеваете? — неуверенно предположила Теодора. — Не думайте, что я не принимаю всерьез ваши опасения, лорд Сильверстоун, но, очевидно, что смерть жены оказалась для вас сокрушительным ударом. Это не первый случай, когда безутешный вдовец пытается увидеть дух покойной жены в дочери.

— Было еще много чего, Теодора, очень много. Знаете, что она сказала мне вчера утром, когда мы пошли на кладбище к могиле ее матери? Что лучше бы мы принесли розовые цветы, а не белые, чтобы они не напоминали те, которые она положила на могилу своей матери, Рианнон, перед отъездом с острова? Как она могла знать о таких подробностях, если ее там не было?

— А ты уверен, что не рассказывал ей об этом? — поинтересовался Александр.

— Я ей вообще никогда про Ирландию не рассказывал, — с горечью ответил Оливер. — Полагаю, что в глубине души я слишком боялся обнаружить насколько хорошо она уже знает обо всем, что там случилось.

— Может, она узнавала все это от Мод, — предположил Август. — Ведь она тоже была с нами на похоронах миссис О’Лэри. Если Хлоя когда-нибудь слышала ее разговоры с твоей матерью или сестрой, то могла узнать о белых цветах и…

— Нет, Август, она сама мне сказала, что никто с ней об этом не говорил. «Я помню это точно также как и все, что связано с мамой», — Оливер тяжело вздохнул. — Если бы дело было только в одном лишь необъяснимом феномене, я бы не заподозрил Константина Драгомираски, несмотря на то что знаю, насколько его интересуют подобные вещи. Но у меня из головы не выходит мысль о том, что они принадлежат одной семье, и то, что происходит с ним могло произойти и с Эйлиш.

— Подождите, — еле слышно переспросила Теодора, вцепившись в подлокотники кресла. — Что вы имеете в виду, говоря об «одной семье». Какое отношение Константин имеет к…

— Он является дядей Хлои, — обреченно ответил Оливер. — Эйлиш была старшей сестрой вашего патрона или, если точнее, сводной сестрой. Короче говоря, ее настоящим отцом был Ласло Драгомираски.

— Нет, — пробормотала Теодора. — Быть такого не может. Ваша жена была О’Лэри, лорд Сильверстоун! Ее отцом был владелец замка, в котором мы познакомились!

— Он был им для окружающих, включая саму Эйлиш…, но это была всего лишь история, придуманная Кормаком О’Лэри и его женой, чтобы избежать сплетен. Александр поведал мне об это перед возвращением из Нового Орлеана, потому что мать Эйлиш рассказала ему обо всем незадолго до смерти. — Пояснил Оливер. — У Рианнон была связь с князем Ласло, которая прервалась, когда он решил ее бросить. На тот момент никто не знал о беременности и до сих пор мы полагали, что об этом по-прежнему никто не знает…

— Тем не менее, он узнал, — закончил за него Александр. — Узнал, что где-то есть маленькая частичка его души, отщепленная от него двадцать четыре года назад, часть его самого, которая жила в Эйлиш, а потом, после ее смерти, перешла к Хлое. Поэтому Хлоя — это словно новая Эйлиш, точно также, как и Константин — это новый Ласло. История повторяется.

— «Новая жизнь после новой смерти», — добавил Лайнел. — Именно так он сказал нам тогда, на берегах Миссисипи… что Драгомираски обречены на реинкарнацию.

Судя по выражению лица Теодоры, она не была бы ошарашена больше, даже если б, например, прямо сейчас спрыгнула с поезда на полном ходу. Хайтхани, придя в себя после изумления, вмешалась:

— Все это, конечно, интересно, но мне с трудом верится, что в Европе, в 1909 году может произойти нечто подобное. Может, все-таки, дело в цепи нелепых случайностей.

— Да, вся эта реинкарнация звучит очень странно, — согласился Август.

— Нет, Август, я говорю не про реинкарнацию. В Индии все верят в цикл вечного возвращения, в возможность душ переселяться из тела умершего, в тело родившегося. Но расщепление души? Душа, разделенная на две ветви без потери силы и целостности для каждой из них?

— А может… может как раз что-то и было нарушено? — произнес Оливер, и взоры присутствующих обратились на него. — Может, именно это сподвигло Драгомираски похитить мою дочь. Уверенность в том, что по ее вине он ощущает себя неполноценным… — он простонал от безысходности. — Господь всемогущий!

— Означает ли это, что он собирается снова объединить две ветви? — сам себе не веря сказал Лайнел. — И будет растить Хлою, чтобы однажды, когда она вырастет…?

— Нет, — поспешил перебить его Александр, увидев побледневшего как мел Оливера. — Константин Драгомираски всегда планировал жениться на Теодоре. Он же сам называл ее своей нареченной, когда мы с ним познакомились!

— Если приказ пристрелить меня среди ночи является современным способом ухаживания, то да, можно считать, что мы помолвлены.

Теодора говорила с такой болью и грустью, что присутствующие не знали, что и сказать.

— Поверить не могу в то, что слышу. Этот мерзавец покушался на вашу жизнь? — после затянувшегося молчания спросил Александр.

— Три дня назад, когда я вернулась в наши парижские апартаменты на острове Сен-Луи, он ждал меня в своем кабинете, — объяснила девушка. — Поначалу я ничего странного не заметила. Мы поговорили о том, о сем, я рассказывала ему, как ходила за покупками, что заказала Уорту подвенечное платье… пока он не произнес нечто, совершенно выбившее меня из колеи, — тут она взглянула на Оливера. — Он спросил почему я не проинформировала его о том, что вашу тещу зовут Рианнон. Я даже не сразу поняла к чему это, но…