Вкус твоих ран

— Они найдут и нас, — тихо закончил за нее Лайнел. — Его наёмники наверняка доложили, что ты была со мной, когда мы убегали от них в Оксфорде.

— К тому же князь он уже достаточно хорошо нас знает, чтобы предположить, что Оливер и я обязательно вам поможем, — добавил Александр. — Скорее всего, он добивается того, чтобы полиция задержала нас, помешав отправится на поиски его и Хлои.

— Но он ошибся, полагая, что кроме вас, в деле никто не участвует, — сказал сэр Тристан, по-прежнему не выпуская ладоней Теодоры. — Небольшое упущение, которое может разрушить весь его план.

Уверенность шотландца не особо успокоила Оливера, который вскочил на ноги и, нервничая все больше, подошел к одному из окон. Профессор бросил на него утешающий взгляд и обратился к Кернсу:

— Смею напомнить вам об упомянутом звонке из Праги, полковник…

— Разумеется, — согласился Кернс. — Несколько минут назад этот человек связался с нами, и он гораздо ближе к Драгомираски, чем вы могли бы предположить. Как я и думал, новость о предполагаемом убийстве не застигла его врасплох: он догадывался о планах князя. Он сообщил, что князь, разумеется, уже не в Париже, и даже не в Будапеште, где на этой неделе пройдут похороны. Сейчас он остановился в Праге, чтобы дальше проследовать в Карловы Вары.

— Как вы сказали? — вздрогнув, пришла в себя Теодора. — Почему из всех мест, где Константин мог бы скрыться, он выбрал именно этот город?

— Не думаю, что это случайность, — ответил сэр Тристан. — Я бы даже сказал, вполне объяснимо. Помните, что три венгерских рыцаря, о которых мы говорили накануне, Баласси, Салкай и Пяст, стали замечать странности в поведении Адоржана Драгомираски в битве при Мохача, вскоре после женитьбы на Либуше фон Шварценберг. Семья девушки управляла землями именно там, где сейчас находится курорт Карловы Вары. Так что, если князь хочет замкнуть этот круг, то… хоть мы и не знаем, как именно он начался.

— Что ж, наконец-то хоть какие-то новости, — Эмбер вскинула вверх руки. — Выше нос, лорд Сильверстоун, теперь мы знаем где ваша дочь!

— Да, но ближе к ней мы так и не стали, — с сожалением ответил Оливер. — И теперь, со всей этой полицией на хвосте, мы не можем и шагу ступить в сторону границы!

К его изумлению, полковник улыбнулся и произнес:

— А кто вам сказал, что для пересечения границы Франции обязательно на нее ступать, милорд?

———

[1] «Фигаром»[1] (фр. Le Figaro) — ежедневная французская газета, основанная в 1826 году. Название получила в честь Фигаро — героя пьес Бомарше. Из его же пьесы «Женитьба Фигаро» взят девиз газеты, напечатанный прямо под её названием: «Где нет свободы критики, там никакая похвала не может быть приятна» (фр. «Sans la libertй de blвmer, il n’est point d'йloge flatteur»).

[2] Паримжская омпера (фр. Opйra de Paris), то же, что Гранд-операм (Гранд-Операм[1]; фр. Grand Opйra), в современной Франции известна как Операм Гарньем (фр. Opйra Garnier) — театр в Париже, один из самых известных и значимых театров оперы и балета мира.

Глава 13

— До сих пор не понимаю, как мы позволили втянуть себя во все это, — пробормотал Александр, когда несколько позже они вышли на обширную поляну позади дома.

Было почти так же холодно, как и утром, и при дыхании изо рта вырывался пар. Слуги де Турнелей, перекликаясь между собой, натягивали веревки, удерживающие на месте огромный воздушный шар, принадлежавший покойному графу. Король-Солнце был таким большим, что почти заслонял своей тенью особняк. От сине-золотого купола из эластичного материала отходили две дюжины трубок, подключенных к большим баллонам с углекислым газом.

— Не переживайте так, профессор Куиллс, это превосходный аэростат, — убеждал его Кернс, пока Лайнел и Оливер следовали за ними с некоторым недоверием на лицах. Последние восемь часов они только и делали, что наблюдали из окон особняка как шар понемногу обретает форму, и, тем не менее, одно дело смотреть издалека и совершенно другое — стоять в двух шагах от аэростата. Шар легко парил над их головами, удерживаемый слугами при помощи натянутого троса. — Сорок лет назад, во время франко-прусской войны, мы с Франсуа де Турнелем сражались бок о бок на этом самом аэростате, — объяснял полковник. — Во время битвы он не получил ни царапины, как ни пытались его сбить.

— Меня больше пугают не прусские снаряды, а зимние шторма, — тихо сказал Александр. — Я понимаю, что у нас нет возможности выбрать дату отправления, но учитывая то, что сейчас конец декабря, любой предательский порыв ветра может порушить все наши планы.

— Не волнуйтесь на счет этого. Мы с сэром Тристаном позаботимся о навигации. Если нынешние погодные условия сохранятся, мы доберемся до Карловых Вар за пару дней.

Теодора присоединилась к остальным с ног до головы одетая в черное и с ниспадающей на спину вдовьей вуалью. Шипя от возмущения, графиня все же согласилась поделиться с ней роскошными предметами туалета. Бриджит де Турнель шла вслед за девушкой, бросая мрачные взгляды на Лайнела. Пройдя мимо, не обратив на него внимания так, словно он был не более, чем надоедливой мухой, она подхватила под руку Кернса и последующие полчаса наблюдала как очередная группа слуг размещала в корзине аэростата ящики с продуктами, пледы и самые разнообразные навигационные приборы, от компасов и секстантов[1] до барометров.

К тому времени, как погрузили все необходимое, огромный шар Король-Солнце уже был полностью надут и был готов покорять небеса. Один за другим путешественники поднялись на борт, беспокойно прислушиваясь к скрипу пеньковых веревок. Как только убрали служившие балластом мешки с песком, стало очевидно, что места как раз достаточно для восьмерых.

— Хоть я и понимаю, что сверху все будет выглядеть совсем иначе, — сказала Вероника, подняв глаза к глубинам шара, — тем не менее, поверить не могу, что мы действительно собираемся совершить нечто подобное…

— Я тоже, но от этого становиться еще интереснее, — улыбнулась Эмбер. — Предпочту одну единственную захватывающую дух минуту целой жизни, проведенной в удобном кресле.

Пронизывающий ледяной бриз разметал ее косу, и девушка выглядела такой воодушевленной, что Вероника тоже не смогла сдержать улыбку. Графиня остановилась у корзины, наблюдая, как Кернс и сэр Тристан избавляются от последних мешком с песком.

— Бриджит, я никогда не смогу отблагодарить тебя в полной мере за то, что ты делаешь ради нас, — заверил полковник, галантно целуя ее руку. — Я уверен, что твой покойный муж сделал бы тоже самое на твоем месте.

— Прибереги свои комплименты, — перебила графиня. — Мне достаточно того, что по завершении этой истории я смогу спокойно умереть, не боясь, что застряну меж двух миров.

Дама оставалась рядом, пока полковник не зажег пламя, нагревающее углекислый газ. Почти сразу шар начала подниматься: поначалу сантиметр за сантиметром, затем, метр за метром, после чего слуги отпустили веревки, и Король-Солнце быстро взмыл к облакам, словно расступившимся при его появлении. Профессор взял за руку племянницу, услышав, как у той перехватило дыхание. Девушка широко распахнутыми от удивления глазами смотрела как особняк де Турнелей превращается в крошечную мраморную шкатулку, а окружающий его сад в скопление мириад серых и белых точек. «Не думаю, что люди когда-нибудь смогут к такому привыкнуть, — думал профессор, пока у их ног разворачивались сады Версаля, похожие на размытый облаками карандашный рисунок. — Мы никогда не сможем летать по-настоящему, сколько бы ни конструировали летательные аппараты. Это уму непостижимо.» Он взглянул на Оливера, который стоял, вцепившись обеими руками в бортик корзины и вспомнил, что есть вещи посильнее инстинкта самосохранения.

— Кажется, все идет по плану, — произнес полковник, проверив показания барометра, пока сэр Тристан заменил его у горелки. — Ветер сейчас дует по направлению к северо-востоку, так что через несколько минут мы полетим над Парижем.

— Вообще-то, его уже видно, вон там, по правую сторону, — показал сэр Тристан.

Теодора пересекла корзину и встала рядом с ним. Действительно, сквозь обрывки облаков и разлетающиеся в разные стороны испуганные птичьи стаи виднелась сероватая змейка Сены, потемневшая от дыхания тысяч каминов. Помолчав немного, Теодора произнесла:

— Полковник, давно хотела кое-что спросить, но вы были так заняты приготовлениями к путешествию, что я не посмела вас беспокоить, — Кернс ободряюще кивнул, и девушка продолжила: — Я никак не могла выкинуть из головы сказанное вами за завтраком… о человеке из ближайшего окружения князя Константина, действующего на нашей стороне.

— Я знал, что вы об этом не забудете, — улыбнулся Кернс. — Вы, наверное, извелись уже, задаваясь вопросом кто это мог быть и почему вы никогда не замечали его действий.

— Если честно, мне тоже интересно об этом узнать, — вмешался в разговор Александр с противоположной стороны корзины. — Как вам удалось ввести своего шпиона в свиту Драгомираски?

— Это совсем не наша заслуга, профессор, а его самого. Более того, этот «шпион» на самом деле является одним из старейших членов княжеского двора. Речь идет об Энгельберте Жено, личном мажордоме династии, который…

— Как вы сказали? — прозвенел возглас Теодоры, эхом отразившись в куполе аэростата. — Жено? Тот, которого я знаю, тот, …

— … который вырастил и Драгомираски, и вас с момента смерти князя Ласло и леди Альмины. Который научил вас стрелять в двенадцать лет, ездить верхом как мужчину, прятать флакон с ядом в веер и всем остальным трюкам, которые полагалось знать правой руке патрона, — он улыбнулся еще больше, видя изумление Теодоры. — Вас все еще удивляет что мы, Монтроузы, де Турнели и я, знаем об уникальных методах вашего обучения?

— Это невозможно, — Теодора посмотрела на сэра Тристана, словно надеясь, что тот опровергнет слова Кернса, но молодой человек этого не сделал. — Это просто абсурд! Нет более преданного Константину Драгомираски слуги, чем Жено! Все, что он имеет, дал ему князь!

— Тебе он тоже давал всё, и посмотри, чем это закончилось, — тихо произнес Лайнел.

— Это совсем другое, — ответила, не глядя на него, Теодора. — Я служила этой семье двадцать четыре года, Жено — гораздо дольше. Князь Ласло вытащил его из Будапештской тюрьмы. Жено был приговорен к смертной казни за убийство одного из тех революционеров, которые пытались изгнать из Венгрии династию Габсбургов[2], предков Драгомираски. Этот человек случайно убил его жену во время нападения…

— Жену, которой никогда не существовало, — поправил ее полковник, словно забавляясь ее все возрастающим удивлением. — Жено действительно убил упомянутого революционера, но сделал это лишь ради привлечения внимания Ласло Драгомираски. Он знал, что тот симпатизирует Габсбургам и не преминет воспользоваться случаем принять в свои ряды очередную марионетку для достижения своих целей. Князь из тех деятелей, которые любят окружать себя особым типом людей, такими как вы, Теодора: несгибаемых, способных противостоять любым напастям, и… находящихся в неоплатном долгу перед кланом Драгомираски.

— Вы хотите сказать, что этот тип убил человека только для того, чтобы приблизиться к князю, а затем предать его? — не веря своим ушам спросил Александр. — Насколько он вовлечен в дела ваших трех семейств?

— Он вовсе не посторонний наемник, если вас именно это удивляет, — ответил сэр Тристан, приглушая горелку. — Хоть Жено и немецкого происхождения, он является потомком той же венгерской династии, что и Кернсы — Алмоша Баласси, одного из рыцарей, казненных князем Адоржаном.

— Если все обстоит именно так, как вы говорите, — заговорила Теодора и взор девушки упал на набережную Сены. Они как раз пролетали над Парижем. — Раз Жено действительно на нашей стороне, то теперь я начинаю понимать почему той ночью…

— Почему вам удалось сбежать целой и невредимой после перестрелки? — закончил за нее сэр Тристан, и девушка кивнула. — Поверьте мне, Теодора, если бы Жено был предан своему патрону и готов выполнить его приказания, вы бы погибли, не успев сделать и шага.

Теодора была так обескуражена, что не могла вымолвить ни слова и на какое-то время Королем-Солнце завладела полная тишина. Они пронеслись над Марсовым полем, превратившимся в многоцветный муравейник, и направились дальше на восток, оставляя позади море готических шпилей и мансард. Пролетая мимо Эйфелевой башни, путники увидели множество туристов, показывающих друг другу на шар и машущих им обеими руками. Сэр Тристан поспешил накинуть на лицо Теодоры вуаль, дабы никто не смог ее узнать, взглянув на нее через бинокль.

Было так ветрено, что вуаль словно жила своей собственной жизнью и молодому человеку никак не удавалось с ней справиться. Теодора, несмотря на волнение, рассмеялась. Почему-то это эпизод еще сильнее сжал узел, который ощущал внутри себя Лайнел с тех самых пор, как стало известно об их намерении отправиться вдвоём в Карловы Вары. Вокруг возобновились разговоры, Лайнел же стоял на противоположной стороне корзины, опершись локтями о борт, и смотрел невидящим взором на пронизанный проспектами город. Впервые ему подумалось о том, что, возможно, так будет лучше. Он понял, что как бы ни старался, не сможет дать девушке то, что ей необходимо. Может, именно этот простодушный молодой человек обладает ключом к спасению Теодоры. «Наверное, лучшее, что я могу для нее сделать, это оставить ее в покое. Мы и так причинили друг другу слишком много боли.»

Ирония ситуации состояла в том, что, решив навсегда уйти с поля боя, он осознал, что никогда еще не был так в нее влюблен как сейчас. Слишком подавленный, чтобы сопротивляться, Лайнел, позабыв о своем решении больше не пить, вытащил из кармана фляжку и позволил джину заглушить боль от понимания того, что с каждой секундой он все больше отдаляется от своей мечты.

——

[1] Секстамнт, секстан (от лат. sextans (род. п. sextantis) — шестой, шестая часть) — навигационный измерительный инструмент, используемый для измерения высоты Солнца и других космических объектов над горизонтом с целью определения географических координат точки, в которой производится измерение

[2] Члены династии Габсбургов — влиятельнейшей династии Священной Римской империи — избирались королями Венгрии и приносили при коронации клятву на конституции Венгерского королевства. После завоевания Габсбургами Османской Венгрии термин «Королевская Венгрия» вышел из употребления, а император стал называть свои венгерские владения «Венгерским королевством». Король из династии Габсбургов напрямую контролировал финансовые, военные и иностранные дела Королевской Венгрии, а имперские войска защищали её границы. Габсбурги не спешили давать слишком большое число помощников палатину, чтобы занимающее это место лицо не приобрело слишком большой власти. Кроме того, Габсбургов и венгров разделял т. н. «турецкий вопрос»: Вена хотела поддерживать мир с Османской империей, венгры же желали изгнать турок. Постепенно многие венгры перешли на антигабсбургские позиции.

ЧАСТЬ 3

Либуше и Адоржан

Глава 14

Последующие два дня Король-Солнце двигался по направлению к Богемии сквозь вихры ледяных ветров. В первую ночь путники так замерзли, что не могли даже разговаривать и сидели на полу корзины тесно прижавшись друг к другу и накрывшись предоставленными графиней пледами. На следующую ночь ситуация усугубилась еще больше, когда, пролетая над Нюрнбергом[1], путешественники попали в снежную бурю, которая швыряла аэростат словно бумажный пакет. Когда три часа спустя им удалось, наконец, миновать бурю, Веронику несколько раз стошнило, а ее дядя дал себе зарок больше никогда не экспериментировать с подобными изобретениями.

Когда полковник объявил о скором прибытии в Карловы Вары, все чуть не застонали от облегчения. Еще не до конца рассвело, но уже можно было различить очертания города. С запада на восток подобно змее, прорывшей глубокую борозду среди гор, город пересекала река Тепла, на обоих берегах которой располагались элегантные здания XIX века. Не было даже двух смежных домов одного цвета, из-за чего возникало ощущение диорамы[2], раскрашенной в пастельные розовые, голубые, желтые и белые цвета. Город напоминал декорации к центрально-европейской сказки, написанной аристократом, подумалось Лайнелу, заметившему тоску в глазах Теодоры, ожидающей выхода из аэростата, готовящегося приземлиться в лесистой местности к северу от города. Сколько роскошных отелей успела посетить девушка за годы, проведенные с бывшим женихом?

— Почти всегда мы останавливались в «Грандотель Пупп»[3], — ответила девушка на вопрос Кернса. — Персонал отеля знает семью Драгомираски на протяжении поколений, так что там нас всегда обслуживали по-королевски. Полагаю, что сейчас, инсценируя убийство, Константин вряд ли там покажется…

— К тому же нам следует избегать мест, где вас могут узнать, — добавил сэр Тристан. — Карловы Вары — небольшой город, в котором трудно остаться незамеченным. Среди нас самой известной персоной являетесь именно вы. Чем проще будет наше здешнее пристанище, тем лучше.

— Разве Дама-с-родинками удовлетворится кишащей клопами постелью в третьесортной гостинице? — съязвила Вероника. — Неужели вы хотите, чтобы она умерла от отвращения?

— Раз уж я выдержала то, как вас тошнило у меня под боком, то вряд ли что-то иное может лишить меня сна, — отреагировала Теодора. — Более того, хотите верьте, хотите нет, но были в моей жизни моменты, когда клопы являлись наименьшим злом из того, что я могла обнаружить в своей постели.

Тон ее был так резок, что Вероника не посмела добавить что-то еще, даже Эмбер удивленно изогнула брови. Пару минут спустя, как раз когда первые лучи Солнца осветили крыши города, шар с треском опустился на расположенную среди заснеженной рощицы поляну. Без помощи слуг де Турнелей выпустить воздух из аэростата оказалось совсем непростой задачей, тем не менее, спутники взялись за дело, сложили огромный кусок ткани и поместили в корзину, которую, в свою очередь, спрятали в зарослях. Убедившись, что никто не найдет аэростат, они подхватили багаж и двинулись к городу. Кернс шел впереди, а остальные осторожно ступали по гигантским отпечаткам его сапог на снегу.

К тому времени, как они вышли к побережью Темплы в самом центре города, Карловы Вары уже пробудились. Удивительно, насколько эти шумные улицы напоминали самые фешенебельные районы Лондона, повсюду слышалась изысканная речь обитателей Мэйфэра[4]. На площадях, где возвышались мраморные фонтаны с термальными водами, сновало множество закутанных в меха аристократов, которые останавливались время от времени, дабы пообщаться с приятелями. Почти у каждого в руках был изящный фарфоровый кувшин. Как объяснила Теодора, они делали своего рода обход по источникам. Повсюду играли оркестры, а народу было столько, что путешественникам с трудом удалось перейти на противоположную сторону реки.

Наконец, оживленные улицы остались позади, и они вошли в район попроще, где на улице Шейнерова обнаружили трехэтажную гостиницу, предлагающую пансион недалеко от реки. Пожилая улыбчивая хозяйка объяснялась с Оливером по-немецки и без конца повторяла: «Frohe Weihnachten»(С Рождеством — нем. яз.), ведя их по скрипучей лестнице наверх в комнаты. Номера оказались немногим больше корзины аэростата, но учитывая непродолжительный срок предполагаемого пребывания, этого было вполне достаточно.

— Что ж, пора приступить к делу, — сказал Кернс, когда, воздав должное горячему завтраку, все вышли снова на улицу. Несмотря на ясную погоду, было так холодно, что за ними следовала струйка пара от их дыхания. — Нам повезло, принадлежащий Драгомираски замок находится недалеко отсюда, — он ткнул пальцем в карту Карловых Вар, позаимствованную у хозяйки гостиницы. — Так что нам не придется снова идти через весь город опасаясь, что кто-нибудь может нас узнать.

— Кажется, вы говорили, что эта территория контролировалась Шварценбергами[5]? — удивленно спросил Александр, пока они шли, оставляя позади городские здания и углубляясь в поросшие лесом окрестности, где тут и там были разбросаны горстки хижин, среди которых бегали одетые в лохмотья дети. — Почему замок оказался в руках Драгомираски?

— Благодаря бракосочетанию Адоржана и Либуше, — ответил сэр Тристан. — К тому же, после смерти младшего брата Либуше семья лишилась наследника. Судя по тому, что я читал, Драгомираски достигли немалой власти в Карловых Варах, пока в 1604 году не вспыхнул пожар, уничтоживший город[6]. Все, что мы сегодня видели: здания, отели, павильоны, фонтаны с термальными водами — все было построено позже, в XVIII–XIX вв. Можно сказать, что все, что осталось от старого города — это сами источники и замок.

— У меня в голове не укладывается почему Константин никогда мне об этом не рассказывал, — недоверчиво произнесла Теодора. — Он часто исчезал на целый день, когда мы останавливались в «Грандотель Пупп», но я и подумать не могла, что он тайно посещал заброшенный замок. Начинаю понимать, что я совсем ничего не знала об этом человеке.

— Думаете, он мог разместиться там с моей дочерью? — спросил Оливер сквозь намотанный шарф. — Вполне логично предположить, что он не захочет светиться в городе…

— Если Константин Драгомираски в замке, то и Хлоя там будет, — уточнил полковник Кернс. — Сейчас мы должны осмотреться и подумать, как проникнуть на территорию замка не будучи замеченными. Через несколько часов стемнеет и мы сможем вернуться, чтобы войти и вызволить девочку.

Оливер промолчал, но по его лицу было видно, что каждый безрезультатный час становился для него сущей пыткой. Вскоре им пришлось умолкнуть, так как обозначенный в карте Кернса как «Три Креста»[7] склон оказался таким крутым, что на полпути пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Отсюда открывался потрясающий вид на город, похожий на лоскутное одеяло. Хижины оказались деревянными сараями с крытыми досками крышами, среди которых виднелось нечто, напоминающее руины церкви. Пожар и здесь оставил свой след: здание было наполовину погребено под грудой почерневших обломков, которую сейчас почти полностью замело снегом.

— Скорее всего, это часть монастыря, принадлежавшего Шварценбергам, — произнес сэр Тристан, когда они проходили мимо. — Все, что здесь было, включая фермы и дома, наверняка принадлежало местной знати, раз уж находилось под сенью замка.

— Вот только похоже, что теперь эта сень не так уж велика, — сказал Лайнел.

Он кивнул в сторону только что показавшегося на вершине холма силуэта, и все замерли. Верхняя часть зубчатой башни терялась в зарослях и казалась открытым ртом с щербатыми зубами. И это оказалось единственной уцелевшей частью замка: все было уничтожено огнем, и стоящая среди покрытых мхом и снегом каменных плит башня служила печальным напоминанием о произошедшей трагедии.

— Какого черта? — выпалил сэр Тристан, вытаращив глаза. — Что случилось с остальной частью замка? Неужели это все, что осталось?

— Не понимаю, почему это вас так удивляет, — отреагировал Лайнел, пожимая плечами. — Разве не вы нам только что рассказывали, что город был уничтожен огнем? Почему, увидев, что произошло с церковью, вы продолжали считать, что замок уцелел?

— Да потому что местные источники продолжали упоминать об этом месте, — ответил сэр Тристан. — Тот же Драгомираски возвращался сюда каждый год. Поверить не могу, что больше ничего не осталось, — он подошел к развалинам башни высотой не больше современных отелей в купальнях. — Святый боже, это настоящие руины. Еще чуть-чуть и все окончательно рухнет.

Когда остальные подошли поближе, они смогли убедиться в его правоте: конструкция под опасным углом клонилась вперед и казалось, что растительность, проникшая в щели между каменными плитами, готова превратить все в обломки. Вероятно весной, когда здесь властвует плющ, а ящерки превращают башню в свое царство, постройка вновь возвращается в мир живых, но сейчас она больше походила на гниющий труп. Даже сопровождавшие путников на протяжении всего пути птицы умолкли, словно знали, что не стоит сюда приближаться.

— Они не могут здесь прятаться, — тихо заключила Теодора. Она обошла вокруг башни сквозь заросли ежевики, — здесь даже двери никакой нет!

— Но князь должен был как-то сюда входить, — ответил Оливер. — Может, через какое-то окно, правда, отсюда я никакого окна не вижу.

— Их нет, а вот верхняя часть башни — другое дело, — сказал Лайнел, показав на полуразрушенный зубчатый верх, укрытый снегом. — Подождите здесь, я посмотрю можно ли туда влезть.

— Что ты такое говоришь? — воскликнул Александр, Теодора же повернулась к нему с беспокойством, которое Лайнел совсем не ожидал увидеть в ее взоре. — Разве ты не видишь в каком ужасном состоянии стены? Они вот-вот рассыплются в пыль!

— Я не собираюсь карабкаться по стене, я имел в виду одно из этих деревьев, — возразил Лайнел, жестом позвав друзей следовать за ним. — Видите эти дубы? Я уверен, что их ветви вполне выдержат мой вес.

— Даже так это слишком опасно, — неуверенно проговорил профессор.

— Для Лайнела это проще простого. Ты явно никогда не видел, что он лазает как обезьяна, — сказала Вероника, не уточняя, что имеет в виду увитую розами решетку, ведущую в ее спальню Кодуэллс Касла. Она похлопала по плечу приятеля, направляющегося к дубам: — Постарайся вернуться целиком.

Вместо ответа Лайнел снял шляпу, бросил ее у самого высокого дерева и стал примеряться к нижним веткам. Упершись ногой о ствол, ухватился обеими руками за ветку и начал карабкаться вверх под напряженными взглядами остальных. Подъем оказался нетрудным, хотя ветви время от времени похрустывали под весом мужчины. Наконец, встав на развилку толстых ветвей, Лайнел оказался на нужной высоте.

— По-моему, здесь нам делать нечего, — громко произнес он, наклоняясь на максимально возможное расстояние, не отпуская рук. — Внутрь проникнуть невозможно, все разрушено.

— Чего и следовало ожидать, — прокомментировала Эмбер. — Не могу представить, чтобы Драгомираски лазал по деревьям как Леннокс во время каждого визита сюда. Должен быть другой способ проникнуть в эту башню.

— Нет ли наверху каких-либо проемов? — спросил Кернс. — Окно, например?

— Нет, — ветви снова затрещали и на этот раз так сильно, что даже Вероника затаила дыхание, пока Лайнел возвращался обратно к стволу. — Здесь все в обломках и, похоже никого не было столетиями. Наверху почти столько же растительности, как и на холме. Более того, Монтроуз, я считаю, что место было заброшено гораздо раньше, чем вы думали. Впрочем, я не знаю, может ли пожар устроить такие разрушения. Мне кажется, тут произошло что-то еще.

— Может, вы и правы, — согласился шотландец, по голосу которого явно слышалось чего ему стоит хоть в чем-то согласится с Лайнелом. — Может, замок был разрушен во время гуситских войн[8], правда, происходили они гораздо раньше…

— Тристан, оставь уроки истории на потом, — остановила его Эмбер, поворачиваясь к растерянному отцу: — Похоже, экспедиция провалилась не успев начаться.

— Да уж, понятия не имею, что нам теперь делать, — признал Кернс. — Все мои планы рассыпались в прах. Я был уверен, что мы найдем Драгомираски именно тут.

— Во всяком случае, ваше контактное лицо в Праге, мажордом князя, не сомневалось в намерениях Драгомираски посетить Карловы Вары, — сказал Александр. Оливер в это самое время стоял, прикрыв ладонями лицо, и глубоко дышал, пытаясь взять себя в руки.

— Мы пришли к выводу, что он никак не может остановиться в каком-нибудь отеле, раз уж новость о его убийстве циркулирует по всей Европе, — добавила Вероника.

— Может, он остановился у кого-то из знакомых? — пожав плечами предположила Эмбер.

— В Карловых Варах ни у кого нет знакомых, — ответила Теодора. — Это город-курорт — место встреч для аристократии всего мира, где все находятся проездом на время отдыха. У Константина нет здесь никаких контактов с местными.

— Но они были во время его прошлых жизней, — высказался сэр Тристан. — Не знаю, насколько безумной будет идея предположить, что в Богемии могут быть люди, знающие, что представляют из себя Драгомираски с тех пор, как они получили здесь доступ к власти.

Идея показалась настолько неожиданной, что на несколько секунд все молча стояли, окидывая взглядом руины башни. В конце концов, полковник шумно выдохнул и сказал:

— Думаю, лучше нам сейчас отсюда уйти. Я постараюсь как можно раньше попасть на почту и заказать переговоры с Прагой. Если Жено все еще там, мы узнаем последние новости.

— Если Драгомираски до сих пор не прибыл сюда, у нас будет немного времени выяснить, что же случилось с этим замком, — согласилась с ним дочь. — Мы можем вновь встретиться во время ужина в гостинице.

— Я пойду с вами, полковник, — тихо сказал Оливер. — Воспользуюсь возможностью и поговорю с матерью и сестрой, узнаю, как там дела на Полстед-роуд.

— Что ж, а я пока провожу Теодору в гостиницу, — сказал сэр Тристан.

В качестве ответа девушка прикрыла лицо вуалью. Лайнел успел заметить мимолетное раздражение на ее лице и понял, что девушке начала надоедать такая опека, даже если она исходит от столь самоотверженного молодого человека. Кернс и Оливер отправились в путь, остальные потянулись за ними.

Чтобы не отстать, Лайнел вновь ухватился за ветки. Будучи на полпути к земле, нащупывая ногой опору, он краем глаза заметил, что кто-то отстал от группы и, посмотрев через плечо, удивился, поняв, что это Теодора. Она неподвижно стояла у башни и, хоть и не было видно ее лица, явно внимательно следила за его движениями. Девушка хотела убедиться, что он без проблем спустится с дуба.

Почему-то это взволновало Лайнела, и он чуть было не попросил Теодору подождать, но тут рядом с ней появился сэр Тристан, что-то сказав ей. Девушка кивнула, но не взяла предложенную руку, а лишь повернулась и начала спускаться с холма вместе с шотландцем, на некотором расстоянии от Вероники и Эмбер. Так что все, что оставалось Лайнелу это спрыгнуть на землю, подхватить шляпу и смотреть как они удаляются от него, чувствуя напряжение, не имеющее никакого отношения ни к Шварценбергам, ни к Драгомираски, ни даже к Хлое.

————

[1] Нюмрнберг — город в Германии, расположенный на севере центральной части Баварии, на реке Пегниц. Нюрнберг является вторым по численности городом Баварии (после Мюнхена) и 14-м по Германии. Крупнейший экономический и культурный центр Франконии и её негласная «столица».

Неформальные титулы и прозвища Нюрнберга — «Сокровищница Германской империи», «Дюрерштадт», «Мейстерзингерштадт», «город Кристкиндльсмаркта», город игрушек, пряников «лебкухен» и колбасы «братвурст».

[2] Диорама (др. — греч. дйЬ (dia) — «через», «сквозь» и ὅсбмб (horama) — «вид», «зрелище») — лентообразная, изогнутая полукругом живописная картина с передним предметным планом (сооружения, реальные и бутафорские предметы). Диораму относят к массовому зрелищному искусству, в котором иллюзия присутствия зрителя в природном пространстве достигается синтезом художественных и технических средств. Если художник выполняет полный круговой обзор, то говорят о «панораме»

[3] Всемирно известный отель «Grandhotel Pupp» является одним из старейших традиционных отелей в Центральной Европе. Первым из комплекса зданий отеля «GRANDHOTEL PUPP», так называемый «Саксонский зал», был построен по заказу тогдашнего мэра города господина Деймла уже в 1701 г. Этим были положены основы целого ряда других зданий отеля. На протяжении своей истории «Grandhotel Pupp» очаровал своей атмосферой и гостеприимством многих известных деятелей, политиков, писателей и художников. Останавливались здесь: немецкий поэт и философ Иоганн Вольфганг Гете, композиторы Иоганн Себастьян Бах, Рихард Вагнер и Антонин Дворжак, писатель Франц Кафка и мастер модерна Альфонс Муха. В Парадном зале выступали с концертами скрипач-виртуоз Николо Паганини и Людвиг ван Бетховен. В настоящее время Grandhotel Pupp предлагает и организовывает игры на полях для гольфа в «Royal Golf Club» в Марианских Лазнях, «Astoria Golf Resort Cihelny» и «Golf Resort» в Карловых Варах, которые считаются самыми красивыми в Европе. Каждый год в начале июля «Grandhotel Pupp» становится центром знаменитого международного кинофестиваля в Карловых Варах. Знаменитости кинобизнеса и поклонники кино заполняют отель до последнего места. В длинном списке гостей отеля есть такие имена как Морган Фримен, Грегори Пек, Шэрон Стоун, Роберт Редфорд, Джон Малкович, Антонио Бандерас, Джуд Лоу, Рене Зельвегер, Сьюзан Сарандон и многие другие.

[4]Мемйфэр или Мемйфэйр — район в центральном Лондоне, к востоку от Гайд-парка, в «сити» Вестминстер. Ограничен с юга Грин-парком и Пикадилли, с востока — Риджент-стрит, с севера — Оксфорд-стрит, а также жилым кварталом Белгравия.

[5] Шварценберги (нем. Schwarzenberg, чеш. Schwarzenbergovй) — известный с XII века франконский дворянский род из Зайнсхайма, который позднее вступил в австрийское подданство и в XVIII–XX веках сделался крупнейшим землевладельцем Богемии. При роспуске Священной Римской империи владения дома Шварценбергов были медиатизированы по акту Рейнского союза.

[6] 13-го августа 1604 года город дотла выгорел при пожаре, при котором из 102 зданий сгорело 99.

[7] Три больших деревянных креста на вершине холма были установлены приблизительно в 1640 году как напоминание о возвращении Карловых Вар в лоно католической церкви и как символ библейской Голгофы.

[8] Гуситские войны — военные конфликты между гуситами, последователями Яна Гуса, и их внутренними и внешними противниками (католиками и Священной Римской империей), а также между гуситскими фракциями, которые происходили на территории Богемии (западная часть современной Чехии) в период с 1419 по 1434 год и в течение некоторого времени после этого. Первоначально гуситы сплочённо воевали против католиков, организовавших против них серию крестовых походов, позднее их движение разделилось на умеренных («чашников»), примирившихся с католиками, и радикалов («таборитов»), потерпевших поражение.

Глава 15

Главпочтамт[1] Карловых Вар представлял собой величественное здание лососевого цвета с белыми колоннами и находился на углу между туристическим и торговым кварталами. Он был похож на надменного аристократа, который вот уже больше сотни лет наблюдает за сменой курортных сезонов и насмехается над выстроенными вокруг него современными зданиями. Часы, расположенные в центре, показывали почти полдень, когда Кернс открыл одну из дверей и жестом пригласил Оливера войти.

— Скорее всего, нам придется подождать, но, к сожалению, если речь идет о международных звонках, то по-другому никак, — пояснял полковник, пока они шли по облицованной итальянским мрамором галерее, пересекаясь на пути с мужчинами, укутанными в тяжелые пальто, и женщинами с муфтами из дорогих мехов. — Мы можем воспользоваться моментом и выпить чего-нибудь.

— Вижу, в этой части Карловых Вар вы ориентируетесь гораздо лучше, — ответил удивленный Оливер. — С тех пор, как мы добрались до центра города, вы ни разу не сверились с картой.

— Драгомираски не единственные, кто считает это место лучшим для отдыха. Моя жена Жаклин тоже обожала здесь бывать, но с тех пор, как она умерла, мне не хотелось возвращаться сюда без нее. Вот, смотрите, кажется, это где-то здесь…

По правую сторону располагались кабинки, из которых осуществлялись международные переговоры, и мраморная стойка, у которой принимались заказы. Полковник попросил вызвать говорящего по-английски сотрудника и объяснил, что им необходимо сделать два звонка за границу, один в Прагу и другой — в Оксфорд. Сверившись со списком заказов, служащий кивнул и предложил подождать в кафетерии, пока их не позовут.

Когда мужчины вошли в предложенный зал, Оливеру показалось, что он находится в одном из тех особняков, которые он посещал время от времени с матерью и сестрой в последние годы. До сих пор у него не было ни времени, ни желания привыкнуть к роскоши, поэтому он был удивлен изобилием лепнины, количеством скульптур, расставленных по залу, а также крупных растений в кадках, разделявших столы, за которыми расположились около двух дюжин человек. Они сели за самым дальним от окна столом. Полковник заказал рюмку Бехеровки[2], местного ликёра, являвшегося настоящим шедевром, как он заверил Оливера, попросившего лишь кофе. Пока им сервировали напитки, молодой человек подумал о том, как это странно: находиться в подобном месте в окружении людей, читавших газеты, наслаждавшихся доносившейся из граммофона музыкой, обсуждавших вечеринки; обычных, нормальных людей с их ежедневными заботами, которые даже не поверили бы, услышав о причинах пребывания здесь самого Оливера и полковника.

— Волнуетесь за свою дочь, верно? — произнес полковник. — Полагаю, что чтобы я не говорил, ничто не сможет вас успокоить. Тем не менее, повторю то, что говорил еще в Париже — Хлоя не подвергается никакой опасности в руках Драгомираски, во всяком случае сейчас.

— Я не перестаю твердить это себе, но сам факт того, что моя девочка зависит от милости этого мерзавца, убивает меня, — тихо ответил Оливер.

— Это вполне объяснимо. Сколько ей, четыре?

— Исполнится пять в июне. Она еще слишком мала, чтобы осознать происходящее и наверняка до смерти перепугана моим отсутствием. Она боится темноты, но разве будет Драгомираски беспокоится о таком? Какое дело до страданий маленькой девочки человеку, способному убрать с дороги любого, вставшего у него на пути? — Оливер так разозлился, что чуть не пролил кофе. Он застыл на мгновение, глядя в окно кафетерия, и спросил: — Что случилось с вашей женой, полковник?

— Она умерла, пытаясь дать жизнь нашему второму ребенку, — слегка удивившись вопросу ответил Кернс. — Ее здоровье всегда было очень хрупким, и она не выдержала нагрузки. Ребенок последовал за ней спустя несколько часов.

— Мне очень жаль, — пробормотал Оливер. На мгновение ему показалось, что он вернулся в спальню Кодуэллс Касла и видит неподвижный силуэт Эйлиш, укрытый покрывалом. Внезапно вкус кофе показался желчью. — Я знаю, что мы… ни первые и не последние, кто проходит через подобное, но от этого не легче. Все говорят, что время лечит, но…

— Думаю, в чем-то это действительно так и есть. Человек — прирожденный борец, лорд Сильверстоун, и, если есть необходимость убедить себя в чем-то, он это делает. Возможно, это единственный способ не сойти с ума от чувства вины.

— Вины? — удивился Оливер. — Вы чувствуете себя виноватым?

— Каждую минуту своей жизни, помня о том, что Жаклин нет, потому что именно я сделал ее беременной. Помню, что первые месяцы после ее смерти прошли как в тумане. Я не мог спать, не слышал ничего из того, что говорили мне друзья. Я был потерян, не способен найти выход из этого состояния, впрочем, и не хотел я этого делать, — полковник отпил из бокала. — Все что я хотел — присоединиться к ней.

— Это… это именно то, что чувствовал и я все эти годы, — ответил Оливер. Он безотрывно смотрел на маленькую щербинку на мраморной столешнице, ибо был не в силах поднять глаза и увидеть сочувствующий взгляд полковника. — Я никогда не говорил об этом ни Александру, ни Лайнелу, но однажды я подумал, не будет ли лучше прекратить все это окончательно. Единственное, что меня удерживало, была мысль о Хлое, потому что она — все, что у меня осталось от ее матери. Но раз уж все усилия напрасны, и я не могу ее вернуть… — он помолчал немного и спросил: — Что заставило жить дальше вас, полковник?

— Эмбер, — просто ответил Кернс. — Эмбер и ответственность, которую я за нее нес. Она была совсем маленькой и не могла позаботиться о себе сама. Жаклин не стало, но оставался я, ее отец. Помню, как однажды ночью, — неожиданно для Оливера полковник улыбнулся, — я вернулся домой с туманом в голове после шатания по Булонскому лесу с бутылкой в руке. Эмбер не спала и выбежала из своей комнаты мне навстречу. Она отрезала себе волосы найденными в корзине для рукоделия ножницами, но сделала это, конечно, неровно, клочками, — Кернс усмехнулся. — Но даже так она улыбалась от уха до уха. Встав передо мной, девочка поднесла руку ко лбу и объявила: «Я готова, сэр! Можем отправляться на войну, как только прикажете!» Ей было всего семь лет. Наверное, это покажется вам странным, но то мгновение изменило все. Я увидел, как моя дочь, отбросив боль от утраты матери и брата, решила утешить меня. В течение всех последующих лет она продолжала делать то же самое, как бы я не твердил ей, что ни к чему ради этого одеваться и вести себя как мальчик. И что мне вовсе не был нужен мертвый наследник вместо живой дочери, лучшей дочери о которой мог бы мечтать любой отец.

Один из почтовых служащих подошел к дверям кафетерия и громко вызвал какого-то фон Клеттенберга, поднявшегося на зов из-за соседнего стола. Оливер по-прежнему молчал и полковник, понаблюдав за ним некоторое время, продолжил:

— У людей есть моральные обязательства, лорд Сильверстоун. Думаю, люди из тщеславия считают жизнь чем-то самим собой разумеющимся и полагают несправедливым, если ее у них отнимают. По-моему, мы все еще дышим только потому, что для этого есть какая-то причина.

— Когда я был моложе, то думал, что мое предназначение — это писать, — грустно произнес Оливер. — Я находил часы в своем дневном распорядке, дабы облечь мысли в слова, проводил бессонные ночи за письменным столом… Я не мог себя представить без литературы, но теперь…

— Почему же вы не продолжаете писать? Я не очень хорошо вас знаю, но думаю, что человек с вашим воображением способен заполнить своими произведениями целую библиотеку.

— Без Эйлиш я писать не могу, — ответил молодой человек, разглядывая свои ладони, которые когда-то были покрыты пятнами от чернил. — Она являлась не только моей музой, но и главной слушательницей. Когда я писал, то думал не о своих читателях, а лишь о ней. Я превратил ее в главную героиню своих произведений. Ничто из моего воображения не оживет, если ее нет рядом.

У него словно нож повернулся в старой ране от нахлынувших воспоминаний: вот она сидит в ночной сорочке на постели и оживленно читает рукопись Оливера, зажав в зубах карандаш, которым время от времени делала пометки на полях. А вот они занимаются любовью среди разметавшихся простыней и страниц, и Вероника стучит им из своей мансарды, чтобы они перестали шуметь…

— Бывают моменты, когда я просыпаюсь и ощущаю ее рядом со мной, — тихо продолжил он. — Я до сих пор чувствую аромат и тепло ее кожи, и даже щекочущее прикосновение ее волос к моей груди. Я боюсь, что когда-нибудь она навсегда для меня исчезнет.

— Вы должны снова начать писать, — настаивал Кернс. — Если перенесете ее на бумагу и вновь сделаете своей музой, то она никогда не оставит вас. Подумайте об этом.

Прежде, чем Оливер успел ответить, в кафетерий вошел служащий почты и известил Кернса о готовности телефонных переговоров. Оставив пару купюр на столике, мужчины проследовали к кабинкам, в одной из которых их ожидал юноша с телефонной трубкой в руках. Когда служащий удалился. Кернс приложил трубку к уху и жестом подозвал Оливера поближе. Подчинившись, молодой человек услышал голос по ту сторону трубки:

— Говорят, что сова была раньше дочкой пекаря[3]. — Услышанное показалось таким абсурдом, что Оливер ошарашенно взглянул на полковника, но увидел, что тот улыбается.

— Мы знаем кто мы есть, но не знаем кем мы можем быть[4], — ответил Кернс.

— Шекспир? — прошептал Оливер, полковник кивнул.

— Надеюсь, ты там неплохо проводишь время, Жено.

— Не настолько, как ты, в окружении термальных источников. Мы тут прямо как в Сибири.

Доносящийся из телефонной трубки голос прерывался, словно прорубал себе дорогу среди множества разговоров на соседних линиях при помощи мачете. Тем не менее, можно было определить, что голос был низкого тембра и, похоже, принадлежал мужчине примерно одного возраста с Кернсом.

— Надеюсь, путешествие на этом твоём демоническом творении не доставило вам слишком много проблем, — продолжал Жено. — Ты там журналистов-то по дороге не растерял?

— Сейчас все в полном составе, хоть в данный момент мы и разделились. Лорд Сильверстоун сейчас здесь, со мной — хочет в Оксфорд позвонить.

Оливер услышал задумчивое «Хммм», затем Жено произнес:

— Что ж, не думаю, что от этого разговора будут какие-то последствия. Похоже, в данный момент Драгомираски не подозревает о том, что мы затеваем. Бесследно исчезнуть с лица земли оказалось не так-то просто, особенно, когда за обстоятельствами твоей смерти следит вся Европа. Как там Теодора, она в порядке? — тихо поинтересовался мажордом.

— Она все еще немного простужена после барахтанья в Сене, но в остальном вполне себе в порядке. Раздражена, да, и злится как никогда. Я бы даже сказал, что в ярости.

— Да, это моя девочка, — вздохнув, ответил Жено. — Лишь Бог знает, чего мне стоило подчиниться приказу уничтожить ее. Хорошо еще, что я отлично знал из какого теста вылеплена Теодора.

— Как насчет планов твоего патрона? Он в Праге?

— Да, и, насколько мне известно, в Карловы Вары он собирается не раньше завтрашнего дня. Он поручил мне связаться с его резиденцией в Будапеште и отдать распоряжения по поводу похорон. Так что пока я вам звоню, он точно еще здесь. Хочет убедиться, что все пройдет идеально.

— Как всегда, скрупулёзен во всем, что его интересует, — буркнул Кернс. — Ладно, у нас есть хотя бы полдня форы, чтобы заняться расследованием.

Оливер задумался, хватит ли им времени выяснить что же случилось с замком Шварценбергов. Послышался голос служащего, вызывающего его по имени. Похоже, его разговор тоже был готов. Оливер похлопал Кернса по плечу, жестом указав на соседнюю кабинку, и пошел вслед за работником. Убедившись, что вокруг нет непрошенных слушателей, он взял гудящую словно улей трубку и прошептал: «Лили?»

— Оливер! — почти завизжала сестра, чуть не заставив его подпрыгнуть. — Боже мой, Оливер, ты себе не представляешь, через что мы прошли! Мы думали, что вот-вот нагрянет полиция и скажет, что тебя нашли мертвым в какой-нибудь канаве, или тебя избили, или…

— Считается, что самый мелодраматичный в семье — это я, так что постарайся успокоиться, — не прерывая разговор, мужчина оглянулся, чтобы взглянуть на снующих по огромному залу людей. — Я не могу рассказать о том, чем именно сейчас занят, но, возможно, скоро найду Хлою. Я постараюсь вернуть ее домой.

— Оливер, я умираю от страха. Можно узнать, во что ты ввязался?

— Я и сам все время себя об этом спрашиваю, — вздохнул он. — Послушай, Лили, у меня нет времени долго разговаривать. Есть ли какие-то новости из Скотленд Ярда?

— С тех пор как ты уехал — ничего. Им не удалось установить личности проникших в дом бандитов, но, кажется, пару дней назад в доме твоего друга Лайнела обнаружили тело мужчины, одетого в такую же черную одежду, а на крыше еще одного, покрытого коркой льда. Оба были в лыжных масках, как и те, которых мы видели.

— Да, на него тоже напали в Рождественскую ночь. Тебе удалось поговорить с главным инспектором?

— С Уиллоуби? Он сейчас руководит расследованием и явно готов перевернуть с ног на голову всю страну ради обнаружения Хлои. В Оксфорде только об этом и говорят, мы едва можем выйти на улицу. Мы выходили только чтобы похоронить Мод на кладбище Сент-Джайлс, — грустно добавила девушка. — Мама подумала, что ей бы понравилось покоится рядом с Эйлиш. Она очень ее любила.

Оливер не знал, что и сказать. По ту сторону телефонного провода послышалась какая-то неразбериха и, когда разговор возобновился, говорила уже не Лили, а леди Сильверстоун.

— Оливер? — прозвучал уставший, но нетерпеливый голос. — Святые небеса, ты себе не представляешь, как я рада тебя слышать. Ты должен вернуться как можно скорее.

— Мама, я уже объяснил Лили, что сейчас очень занят. Долго объяснять, да и способ связи не самый надежный, но, думаю, мы на верном пути и …

— Оливер, — тон матери прозвучал так решительно, что молодой человек замолчал. — Я серьезно: возвращайся домой прямо сейчас. Дело не только в нашем беспокойстве за твою безопасность, но и о последствиях твоего отсутствия. Инспектор Уиллоуби постоянно спрашивает о тебе, и мы уже не знаем, как объяснить твое отсутствие.

— Что ж, скажите ему правду: я уехал попытаться спасти мою дочь. Полагаю, я имею полное на это право, с учетом того, как медленно продвигаются его агенты!

— Но он же не может не заподозрить, что происходит что-то странное, особенно после обнаружения тел в доме Лайнела. А ты знаешь, что двери были нараспашку, а хозяйка дома лежала на лестнице с пулей во лбу? И что комната твоего друга перевернута вверх дном и повсюду следы борьбы? Оливер, я знаю, что у тебя и так достаточно проблем, но дело в том, что Скотленд Ярд подозревает, что именно Лайнел убил тех людей. И если ты влезешь в это дело, то спасение Хлои усложниться еще больше. Сейчас твоя семья нуждается в тебе больше, чем друзья!

— Прошу прощения за непослушание, мама, но я уже слишком глубоко увяз. Моим приоритетом является Хлоя, и я не собираюсь отступать, зайдя так далеко, сколько бы проблем мне это ни принесло.

— Но это же полный абсурд, и ты прекрасно это понимаешь! Я понятия не имею что ты собираешься делать и почему не хочешь нам об этом рассказать, но…!

— Я вынужден закончить разговор, — заторопился Оливер, увидев, что Кернс вышел из кабинки. — Я очень занят, но попытаюсь тебя послушать и вернуться домой, как только смогу. Берегите себя.

— Подожди, Оливер! Ты так и не сказал, где ты и …

Чувствуя себя чрезвычайно виноватым, Оливер повесил трубку и пару мгновений смотрел на покачивающийся провод, пока как голос его матери постепенно растворялся в невидимом лабиринте чужих разговоров.

——

[1] Главпочтамт курорта Карловы Вары — важный рубеж, отделяющий торговую и курортную части города Карловы Вары. Почта была построена в 1903 году по планам архитектора Фридриха Зеца. В свое время это было одно из самых современных почтовых учреждений Австро-Венгрии. На высоте третьего этажа над пилястрами установлены аллегорические скульптуры, символизирующие Телеграф, Железнодорожный транспорт, Водный транспорт и Почту. Здание почты — памятник архитектуры, охраняемый законом.

[2] Бемхеровка (чеш. Becherovka, нем. Karlsbader Becher-Bitter) — чешский травяной ликёр, производящийся в Карловых Варах. Первоначально эту ликёрную настойку делали как желудочное лекарство. Крепость составляет 38 %.

[3] …Говорят, что сова была раньше дочкой пекаря.

Вот и знай после этого, что нас ожидает.

Благослови бог вашу трапезу!

Акт IV, сц. V, строки 41–43 (перевод Б. Пастернака).

Уильям Шекспир. Гамлет, принц датский

Отсылка на старую английскую легенду: Наш Спаситель зашел в пекарню, где как раз готовили хлеб, и попросил немного. Хозяйка магазина тотчас же положила для него в духовку кусок теста, но дочь отругала ее за то, что этот кусок был слишком большим, и хозяйка уменьшила его до очень маленького. Однако сразу после этого тесто начало подниматься и достигло огромных размеров. После чего дочь пекаря выкрикнула: «Ух-ух-ух», — что напомнило совиное уханье. Возможно, за эту злую выходку наш Спаситель превратил ее в эту самую птицу.

[4] Уильям Шекспир.

Глава 16

— Чтобы ты сделала, имея друга, которого любишь как брата, если видишь, что он вот-вот в очередной раз совершит страшную ошибку? — тихо поинтересовалась Вероника.

— Я бы напомнила ему, что однажды Теодора его уже бросила, а теперь ему лучше привыкать думать о ней как о миссис Монтроуз, — ответила Эмбер, пока они шли вниз по склону вслед за остальными. — Ты ведь об этом, верно?

— Ты единственная способна читать мои мысли, — вздохнув, согласилась Вероника. — Знаю, что сейчас у нас есть дела поважнее, но я слишком хорошо знаю Лайнела. Я никогда не смогу простить эту женщину, если она снова посмеется над его чувствами.

— Я бы на твоем месте держала себя в руках. Это не твоя битва, и, учитывая нынешние обстоятельства, сейчас следует озаботиться, в первую очередь, собственным выживанием.

Веронике эти слова показались очень плохим знаком, особенно учитывая, что исходили они от всегда такой решительной Эмбер, но предпочла пока ничего не спрашивать. Солнце продолжало подниматься над холмами, и волосы девушки сияли словно золотые нити. Перед выходом из гостиницы, девушка заплела их в полдюжины косичек, удерживаемых гребнем, что сделало ее еще больше похожей на работы Ботичелли. Эмбер указала в сторону показавшихся за поворотом монастырских руин.

— Кажется, пожар, о котором говорил Тристан, особенно повредил эту часть Карловых Вар. Смотри, церковь так обветшала, что я могла бы обрушить ее одним ударом ноги.

— Лучше оставить джиу-джитсу на потом. Предполагается, что мы должны оставаться незамеченными, помнишь? — Вероника оглядела обшарпанные церковные стены, давным-давно лишившиеся штукатурки. — Даже представить страшно, скольким набегам подверглись эти земли на протяжении последних веков.

— Даже не сомневайся в этом. Если б у меня была орава голодных детей, то не погнушалась бы позаимствовать тут парочку кубков, какими бы священными они ни были.

— Ты неисправима, — усмехнулась Вероника. — Ты отправишься прямиком в ад за ересь.

— Все возможно, но, думаю, что прекрасно проведу там время. Почти все, кем я восхищаюсь, окажутся там же, так что скучать не придется. — Эмбер остановилась, когда они уже почти оставили позади похожие на скелеты деревья. — Не хочешь взглянуть? — спросила она у Вероники. — Не думаю, что затерянные души монахинь будут возражать, если мы тут немного пошумим.

— Именно это я и собиралась тебе предложить, — ответила Вероника, и без лишних слов девушки свернули с тропы и пошли по безмолвной, словно застывшей во времени обширной белой пустыне. Где-то вдалеке пара закутанных в шали и платки женщин торопились к своим хижинам, не обращая внимания на заброшенный монастырь.

У входа было нагромождено столько обломков, что Веронике пришлось подождать, пока более ловкая благодаря твидовым брюкам Эмбер влезет на вершину и подаст ей руку. «Надо было позаимствовать пару штанов у дядюшки», подумала девушка, пробираясь внутрь церкви. Здание представляло собой печальное зрелище: пожар уничтожил часть сводов и выкрасил в черный цвет уцелевшие. От стоявших вдоль стен каменных изваяний остались лишь пьедесталы.

— Какой ужас! — тихо произнесла Вероника. Она, как могла, отряхнула юбку и сделала пару шагов, поворачиваясь на каблуках. — Ни один реставратор не сможет это восстановить.

— Не сказала бы, что являюсь ярым почитателем церкви, но, должна признать, выглядит все очень печально. Посмотри, скольких плит не хватает, — Эмбер указала на одну из стен. — Думаю, немалое количество местных хижин построены с использованием растащенных стройматериалов.

Снег неделями проникал сквозь трещины в стенах, укрывая белизной центральную часть помещения. Вероника провела ногой по почти стертой табличке на одной из погребальных ниш. Лишь тогда она обратила внимание на сотни еле слышимых звуков внутри церкви: от звона капель подтаявшего снега до возни грачей, выстроивших гнезда среди остроконечных арок. Вдруг ее внимание привлекло какое-то движение и, повернувшись на шум, она увидела крысу, прошмыгнувшую по какой-то темной лестнице. «Должно быть, там находится склеп, — догадалась девушка. — Наверняка жители использовали гробницы в качестве фундамента. Интересно, что подумали бы усопшие, если бы им сказали обо всем этом при жизни?»

— Взгляни на эту роспись, — вернул ее к реальности голос подруги. Эмбер показывала пальцем на уцелевшие своды. — Солнце, Луна, звезды…

— Ангелы, — продолжила Вероника. И правда: несмотря на заполонившую все поверхности копоть, все еще можно было различить чьи-то лики, выглядывающие из-за золотистых пятен, изображавших когда-то небесные тела. — Знаешь, мне всегда нравилась средневековая живопись. Она такая возвышенная и совсем не похожа на современную…

— Если ты скажешь подобное твоим коллегам с Монмартра, они тут же бросят твои вещи в коробку и выдворят вон из студии. «Как ты собираешься присоединиться к революции в искусстве, если не можешь отказаться от этого балласта?»

Эмбер удалось так точно спародировать интонацию, что Вероника рассмеялась.

— Ты права, именно так они и скажут. Почему они так стараются убедить меня вступить в ряды кубистов, если знают, что меня совсем не интересует это направление?

— Может, у них верный глаз, — пожала плечами Эмбер. — Наверное, они заметили, что у тебя есть для этого стержень, хоть ты сама и не подозреваешь об этом.

Вероника покачала головой. Лицо ее приобрело мрачное, почти подавленное выражение.

— Какая ирония… Два года назад я уехала из Оксфорда, чтобы обрести себя среди французской богемы. Я верила, что на Монмартре, наконец, найду понимание, смогу быть самой собой… — она пнула камешек, который покатился к отвалившейся голове какой-то статуи. — Но дело в том, что со своими приятелями из Бато-Лавуар я чувствую себя точно также, как и в Англии, где друзья дяди Александра смотрели на меня с осуждением за то, что не такой должна быть добропорядочная мисс. Для Оксфорда я слишком несдержанна, а для Парижа недостаточно революционна, — девушка разочарованно вздохнула. — С ума сойти можно.

— А почему бы тебе не быть просто Вероникой Куиллс? — спросила Эмбер, что заставило девушку отвести взгляд от каменной кладки. — Почему ты считаешь себя обязанной что-то кому-то доказывать, чтобы чувствовать себя счастливой?

Удивительно, но она никогда об этом не задумывалась. Вероника открыла рот чтобы ответить, но не нашла что сказать. Может потому, что все люди через это прошли. А, может потому, что она никогда не была особенной, а лишь одной из многих.

— Не понимаю, зачем ты покупаешь кисти, — продолжила Эмбер. — Ты так экспрессивна, что лучшие работы рисуешь выражением своего лица каждый раз, когда говоришь. — Вероника улыбнулась, услышав такие слова. — Если хочешь знать мое мнение, то я бы сказала, что ты теряешь время. Великие художники никогда не нуждались в правилах, писаных для остальных, они создавали свои собственные.

— Я никогда не смотрела на вещи с такой стороны, — признала Вероника, ощутив вдруг воодушевление. — Но, думаю, ты попала в самую точку: может, решение как раз и заключается в том, чтобы сделать что-то по-настоящему свое, когда вернусь в Париж, и тогда все посчитают меня настоящим бунтарем.

— Ну, наконец enfant terrible[1], — Эмбер перелезла через еще одну груду обломков и подошла ближе. — Я могу помочь тебе, если хочешь.

— Я была бы тебе очень благодарна. Ты действительно потрясающая модель, хоть и не…

Голос ее затих, когда Эмбер, не отрывая взгляд от лица подруги показавшийся той странным взгляд, протянула ладонь и провела Веронике по щеке. Видя Эмбер так близко, Вероника снова подумала о том, какие красные у нее губы, и что если бы она все еще рисовала в Бато-Лавуаре, то пришлось бы смешать для них новый цвет.

— Что ты…? — начала она, но слова оказались поглощены ртом Эмбер.

Сказать, что Вероника была удивлена, все равно, что не сказать ничего. Она была так изумлена, что не среагировала даже тогда, когда Эмбер подошла еще ближе, запустила пальцы в ее непокорную шевелюру и стала целовать с большим нетерпением.

— Эмбер, — едва дыша проговорила Вероника, — Эмб… — и вновь слова заглушили губы со вкусом странной смеси меда и табака, которые, как осознала девушка, оказались более искусными, чем любые другие, когда-либо целовавшие ее. Даже сам Лайнел, являющийся экспертом в подобных делах, не обладал таким мастерством. — Погоди… подожди минутку, — удалось, наконец, вымолвить Веронике, отстранив немного Эмбер. — Это не…

— Что, недостаточно революционно? — закончила за нее Эмбер, улыбаясь, что удивило Веронику еще больше. — Надо же, а я-то думала, что открою тебе целый мир. Думаю, нам стоит вернуться в гостиницу и …

— Нет, я не это имела в виду, — поспешно возразила Вероника. — Когда я говорила о твоей помощи, то вовсе не думала о… Я вовсе не из таких женщин, я никогда не…

— Я так и поняла. Да я рассветы видала бледнее, чем румянец на твоих щеках.

Ошеломленная Вероника приложила к щекам ладони и отвернулась, Эмбер же рассмеялась. Сердце билось так, что едва не превратило ребра в лохмотья. «Это от стыда, — убеждала она себя. — От чего же еще?»

— Послушай, мне жаль, что я создала у тебя неверное впечатление о себе, но, по-моему, мы видим наши отношения в разном ключе, — произнесла девушка, тряхнув головой. — Не буду отрицать, что в последнее время я очень сблизилась с тобой, но я всегда считала тебя чем-то вроде… родственной души, единомышленника…

— Именно так и я тебя вижу, — с еще большей непринужденностью ответила Эмбер. — Что ничуть не помешало мне провести последние дни умирая от желания сделать то, что я сделала.

— Но с чего ты вообще взяла, что я могу быть заинтересована в…? Я имею в виду, что такие вещи, наверное, заметны? Почему ты решила, что мне захочется чего-то такого?

— Именно потому, что ты сама мне недавно сказала: я способна читать твои мысли.

Шокированная еще больше Вероника даже не успела ничего сказать: до них вдруг донесся глухой шум приближающихся к церкви шагов. В любых других обстоятельствах подобный звук показался бы безобидным, но сейчас у нее буквально кровь застыла в жилах. Девушка увидела, что Эмбер тоже напряглась, но ограничилась лишь тем, что поднесла палец к сомкнутым губам, призывая к молчанию, и жестом поманила Веронику следовать за ней.

Проклиная себя за неосмотрительность, девушка бесшумно поспешила за подругой по крутым, уходящим вглубь помещения лестницам. Как она и предполагала, лестницы вели в склеп, куда едва проникали лучи солнца. В темноте невозможно было разглядеть что-либо, кроме каких-то бесформенных очертаний, Эмбер тянула ее за руку, увлекая за собой все дальше.

Постепенно шаги стихли. Девушки застыли на несколько секунд, спрятавшись за чем-то, похожим на статую, пока до них не донесся звук, приведший Веронику в ужас: визитеры начали карабкаться по груде обломков.

— Вот дерьмо, — произнесла Эмбер. Вероника заметила в ее руке отблеск металла и поняла, что та вытащила пистолет из внутреннего кармана. — Замри.

— Может, это просто парочка любопытных, — едва слышно сказала Вероника. — Карловы Вары переполнены туристами… Может, кому-то захотелось прогуляться по холмам и …

— Умолкни, — тем же тоном произнесла Эмбер. — Я уже не доверяю даже собственной тени.

Вероника послушалась. Сейчас, опираясь руками о плечи Эмбер, сжавшись в комок на покрытом пылью и паутиной полу, девушке трудно было представить, что несколько минут назад она трепетала от ощущения губ подруги. Глаза постепенно привыкали к темноте, и Вероника стала разглядывать покрытые каменными плитами стены склепа. Некоторые плиты превратились в обломки, и девушка с отвращением заметила, что сквозь дыры виднелись кости, завернутые в полуистлевшие саваны. Часть надгробных плит с готическими надписями были свалены в самом темном углу, скорее всего, грабителями.

Послышался новый звук, перепугавший девушек до полусмерти: шаги, на этот раз внутри церкви, расходящихся в разных направлениях и сопровождаемых едва слышным шепотом.

— Вставай, — произнесла Эмбер, дернув спутницу за руку, и повела ее в тот самый угол, где лежали плиты. — Я только что заметила проход в той стене, за надгробиями. Если постараемся не шуметь, то сможем спрятаться с другой стороны.

— Тут есть еще одна комната? — удивилась Вероника, послушно помогая сдвинуть плиту, которая, будучи полуразрушенной, оказалась не очень тяжелой. К счастью, Эмбер оказалась права — за плитами оказалось свободное пространство. — Думаешь, они ничего не заметят, если спустятся сюда?

— Остается надеяться, что нет. Молись богу, если еще помнишь, как это делается, ибо мне показалось, что говорят визитеры по-венгерски.

Они оставили обломки убранной плиты рядом со статуей, за которой перед этим прятались, и Эмбер словно змея проскользнула в открытый ими проход. Он оказался таким узким, что пришлось протискиваться, но уже через несколько секунд девушки очутились по другую сторону. В новом склепе также было огромное количество обломков плит и подруги прикрыли ими проход. Теперь помещение освещалось лишь едва проникающим в щели светом.

Девушки спрятались как раз вовремя: пара ног, исследовавшая церковь, уже поднималась по лестнице, как вдруг остановилась на верхней ступеньке. Прикрыв глаза, Вероника затаила дыхание и сжалась в комок за спиной Эмбер.

Через пару мгновений, показавшихся вечностью, громкий голос что-то сказал своим спутникам, те ответили, и, наконец, все ушли. Веронике пришлось изо всех сил постараться, чтобы удержать возглас облегчения.

— Они уходят… Поверить не могу: я и правда думала, что мы пропали.

— Этого не случится, пока это, — Эмбер подняла пистолет, — не опустеет окончательно и пока я не забуду джиу-джитсу. В любом случае, может ты и права и это были всего лишь туристы. Тем не менее, хорошо, что мы спрятались, чтобы избежать…

Она не договорила. Вероника ткнула ее в плечо и, повернувшись в сторону подруги, Эмбер увидела, что та стоит, осматривая помещение широко распахнутыми глазами. Удивленная Эмбер не сразу поняла, что случилось. В этой части склепа захоронения были сделаны не просто в нишах: вереница усыпальниц оказалась такой длинной, что не было видно, где же она заканчивается. Более того, надгробия были украшены дворянскими гербами, а каменные эффигии[2] выглядели так, словно были готовы в любой момент подняться и отправиться в бой.

— Этот склеп принадлежит не церкви, Эмбер, — прошептала Вероника. — И похоронены тут не монахи, а Шварценберги. И, кажется, находимся мы в их замке.

——

[1] Enfant terrible (иногда это крылатое выражение встречается в русской транслитерации — анфамн теримбль или анфамн терримбль) — несносный (избалованный, капризный, озорной, непоседливый) ребёнок, происходит от французского выражения, появившегося в XIX веке, которое буквально означает «ужасный ребёнок». В научных изданиях Enfant terrible классифицируется как пример фразеологизма-варваризма — устойчивого оборота, попавшего в русский язык из различных западноевропейских языков без перевода.

[2] Эффимгия (от лат. effigies), или скульптумрное надгромбие — скульптурное изображение умершего, выполненное из камня или дерева. Выполнялось в лежащем, коленопреклонённом или стоящем виде. Скульптурные надгробия также могут иметь форму бюста. Очень часто фигуры изображаются со скрещенными руками или соединёнными в молитве ладонями. Эффигией также называли куклу усопшего, которая использовалась в ритуальных целях.

Глава 17

Отделаться от сэра Тристана оказалось непростой задачей, но закаленной многочисленными шпионскими миссиями Теодоре удалось улучить нужный момент. Воздав должное сервированному хозяйкой гостиницы рагу, девушка пару часов подождала остальных в своей комнате, затем начала бродить туда-сюда под внимательным взглядом молодого человека и жаловаться на небольшую головную боль, что наконец вынудило-таки шотландца неохотно оставить ее в покое. Убедившись, что сэр Тристан находится в гостиной, Теодора открыла окно и, с трудом придерживая тяжелые, отделанные черным кружевом юбки, которые она протащила по всему склону Три Креста, выбралась на карниз. К счастью, комната находилась на первом этаже, да и опыт с водосточной трубой, приобретенный на пару с Лайнелом, не прошел даром. Полминуты спустя, девушка уже быстро шла по городу, направляясь туда, куда собиралась попасть с момента приземления аэростата: к скромному жилищу на улице Сладкова, на той стороне Карловых Вар, где, как она была уверена, никто ее сейчас не ждал.

Солнце уже стояло высоко и толстый слой льда, сковавший реку Темплу, на котором резвились дети, сверкал так, что глазам было больно. Теодора проверила, насколько хорошо укрывает ее вуаль, прежде чем выйти к переполненной в этот час людьми набережную. Она без труда прокладывала себе путь сквозь толпу, ибо никто не смел беспокоить вдову в глубоком трауре. Такое отношение очень порадовало девушку, так как вокруг оказалось слишком много знакомых лиц, которые непременно узнали бы ее без маскировки.

«В сопровождении Константина все было бы совсем иначе,» — подумала Теодора, остановившись у одного из музыкальных киосков: она заметила пару герцогинь, которым была представлена в прошлом году в Грандотеле Пупп, и решила держаться от них подальше. — Сейчас бы мы были бы мужем и женой, а все эти люди припадали бы к нашим ногам в ожидании приглашения во дворец по случаю окончания сезона». Она продолжила свой путь, низко опустив голову — пришлось пройти мимо джентльмена с пышными усами, который когда-то приглашал ее на танец. «Как же так случилось, что теперь все это кажется мне ярмаркой тщеславия?»

Мысль показалась столь неожиданной, что девушка вновь остановилась на мгновение, но затем заставила себя двигаться дальше мимо столпившихся у ледяной дорожки туристов. В памяти вспыхнуло еще одно воспоминание: ей 12 лет и Жено, мажордом, учит ее кататься на коньках, подаренных Константином, которому в ту пору было всего пять лет, но при этом он обладал разумом взрослого. В тот день играли квартет Дворжака[1], вокруг царило прекрасное настроение по случаю Кануна Рождества, пошел снег, и Теодора с Жено столько смеялись, лежа на изрезанном коньками льду, что у них чуть ребра не разболелись. Девушка многое бы отдала, чтобы повернуть время вспять и предупредить ту Теодору, что она выбрала не тех и казавшиеся тогда хорошими оказались плохими. Что Константин никогда не оценит ее преданности, а сама Теодора причинит много зла людям, ради слепого выполнения его приказов. «Если бы за каждое, разбитое мною по твоей прихоти, сердце, давали монету, я бы стала самой богатой женщиной в Карловых Варах. Вот только не все сердца одинаковы. Не все могут излечиться. Самые дорогие — не могут».

Теодора добралась до роскошной колоннады, обрамлявшей пять термальных фонтанов, где, казалось, никого не было. Девушка пошла сквозь мраморный лес, вытирая глаза под густой вуалью, удивляясь, что все еще была способна плакать. К тому же, по сравнению с проблемами лорда Сильверстоуна, у нее не было никакого права жаловаться на трудности, которые она сама же себе и создала.

«Может, это наказание, которое я заслужила. Иметь на расстоянии протянутой руки то, что желала больше всего на свете и потерять навсегда, ошибившись в своих приоритетах». Вдруг Теодора услышала, что кто-то зовет ее, но не как Элизабет Маргарет Стирлинг, а по настоящему имени. У нее чуть сердце не остановилось, но, обернувшись, девушка, со смесью облегчения и разочарования, узнала сэра Тристана.

— Иначе и быть не могло, — смирилась с неизбежным Теодора. — С моей стороны было бы бесполезно просить вас не стучать мне в дверь, дабы убедиться, что меня не похитили через окно.

— Я обещал полковнику позаботиться о вас, и, даже если мне придется превратиться в вашу тень, я выполню свое обещание, — сухо ответил молодой человек. При этом он так явно был рад обнаружить ее в целости и сохранности, что Теодора почувствовала укол совести. — Не понимаю, зачем вам так рисковать, почему вы вышли на улицу в одиночку?

— Я уже объяснила в Париже: есть дела, требующие немедленного разрешения, — девушка снова тронулась в путь через колоннаду, мужчина последовал за ней. — Слишком долго рассказывать…

— Вам не кажется, что, отбросив, наконец, излишнюю скрытность и недосказанность, мы покончим со всем гораздо быстрее?

Теодора не ответила. Где-то там, на другом берегу Теплы, отели начали зажигать фонари, отражавшиеся на льду лужицами жидкого золота. Оставив позади один из фонтанов, крошечная струйка которого сочилась на мраморный поддон, Теодора произнесла:

— Вам ни к чему сопровождать меня. Жаль, что вынуждена показать себя неблагодарной, но я не намерена давать объяснения моим действиям.

— Если не желаете подвергаться допросу, можем идти молча, — пожав плечами ответил сэр Тристан. — Я уже давно понял, что вы словно переполненный секретами сфинкс. Я и не собираюсь раскрывать их все, а лишь хочу защитить вас.

Произнес он это столь искренне и смиренно, что Теодора почувствовала, как по щекам разливается румянец. «Вот видишь? Даже теперь ты не способна хорошо обращаться с людьми».

— Простите меня, — тихо ответила девушка, тронув мужчину за плечо. Сэр Тристан удивленно взглянул на нее. — Не обращайте внимания: последние события совершенно выбили меня из колеи, и я уже не в состоянии отличить, где друг, а где враг. После всего, что натворил Константин, мне трудно поверить, что кто-то по-настоящему беспокоится обо мне.

— Что ж, вам достаточно лишь оглядеться по сторонам. Вы удивитесь, насколько вы дороги для некоторых из нас. Настолько, чтобы рисковать всем ради вас.

Теодоре понадобилось несколько мгновений, чтобы проникнуть в глубокий смысл его слов, а поняв, девушка остановилась и медленно подняла глаза на молодого человека. «Не думает же он о…»

— Думаю, нам лучше… лучше поторопиться. Если вы действительно собираетесь идти со мной, давайте постараемся сделать все побыстрее, прежде чем остальные…

— Постойте, — прошептал сэр Тристан, что окончательно подтвердило ее худшие опасения. Он взял ее за руку и увлек в самый отдаленный уголок колоннады, где никто не мог их увидеть. — Я давно хочу с вами поговорить. Сегодня я сотни раз пытался это сделать, но вы так нервничали, что не мог выбрать подходящего момента.

— Я более, чем уверена, что и сейчас он не очень подходящий, — сказала Теодора, внимательно наблюдая за множеством людей, проходивших мимо здания. — Если вы, конечно, не о погоде собираетесь говорить, то вряд ли будет целесообразно…

Голос ее затих, когда, не сводя с Теодоры глаз и не выпуская ее руку, сэр Тристан опустился на колено прямо на каменном полу.

— А, — удалось вымолвить Теодоре, — вижу, что метеорология вас не очень интересует.

— Вы не можете заставить меня и дальше сдерживать чувства, — прошептал шотландец, орошая поцелуями пальцы девушки. — Вы знаете, что я влюблен в вас с тех пор, как впервые увидел. Я почти заставил себя вас забыть, принять, что вы принадлежите другому, но увидев вновь…, — он покачал головой. — Думаю, это второй шанс, который судьба подарила нам обоим, Теодора. Я могу стать хорошим мужем, если вы позволите мне попытаться. Уверен, что сделаю вас счастливой.

— А я знаю, что найдутся тысячи девушек, готовых полжизни отдать, чтобы быть рядом с таким, как вы. — Теодора потянула его за руку, чтобы поднять на ноги, но мужчина остался стоять на коленях. — Ради всего святого, не усложняйте ситуацию еще больше…

— Полагаю, вас трудно чем-либо удивить. Должно быть, Вы получили дюжины предложений руки и сердца. — «Сто шесть», подумала Теодора, но вслух ничего не сказала. — Я люблю вас и готов защищать ценой своей жизни. Когда все закончится, мне бы хотелось, чтобы мой дом стал вашим. Все, что у меня есть, все, что я есть …

— Хотите напомнить мне как прекрасен ваш замок в Эдинбурге и как было бы здорово наполнить его коридоры полдюжиной детишек? — она изобразила улыбку. — Вам нет необходимости убеждать меня в том, что являетесь прекрасной партией. Я прекрасно это знаю. Но поверьте, худшее из того, что я могла бы вам сделать, это сказать «Да».

Сэр Тристан был так ошарашен, что Теодора решила объясниться. На этот раз ей удалось поднять его с колен.

— Как раз перед вашим появлением я размышляла о том, какой эгоисткой я была всю свою жизнь. Я не хочу и дальше совершать плохие поступки, сэр Тристан. Может, чуть раньше, услышав ваше предложение, я сочла бы его наилучшим выходом из своего положения. Но я не думаю, что такой человек как вы заслуживает подобного отношения.

— Если это вопрос времени, я готов ждать сколько угодно.

— Боюсь, дело не в этом. Мое решение останется неизменным и через месяц, и через год. — Сэр Тристан по-прежнему ничего не понимал, поэтому Теодора тихо добавила: — Я не могу вам ответить взаимностью, потому что люблю другого. Я полагала, вы это заметили.

Последовало продолжительное молчание. Столь глубокое, что бульканье фонтанов показалось почти оглушительным. Сэр Тристан открыл рот, но лишь с большим трудом смог облечь в слова свои мысли.

— Леннокс, — произнес он, наконец. — Я подозревал это, но увидев, как он обращался с вами в особняке, решил, что вы теперь и словом с ним не обмолвитесь. Ни один мужчина не смеет так разговаривать с дамой!

— Что ж, — вздохнула Теодора. — Боюсь, у него есть все причины для ярости. Мы как раз поссорились перед тем, как полковник нас нашел, и между нами осталось много невыясненных моментов. Четыре года назад, — продолжила она, отбрасывая вуаль назад, — я причинила ему сильнейшую боль. Я бросила его в Новом Орлеане после того, как он сказал, что любит меня и готов на все, ради того, чтобы быть рядом со мной. Знаю, что он никогда не испытывал ничего подобного и признаться в этом стоило огромных усилий с его стороны.

— Если ваши чувства были взаимны, почему же вы ушли с патроном? — спросил сэр Тристан, нахмурив брови. — Потому, что он мог предложить вам лучшую жизнь, чем Леннокс?

— Думаю, именно так он и думает, — Теодора устало провела рукой по глазам. — Но дело в том, что той ночью мы узнали, что Константин расправился с невинными людьми только ради того, чтобы мы поверили в историю с кораблем-призраком. Если он был способен на такое, как я могла надеяться, что он не будет мстить Лайнелу?

— Так вот в чем была причина? — удивился сэр Тристан. — Вы не хотели, чтобы Драгомираски узнал, что ваше сердце принадлежит другому?

— Да, я заставила и Лайнела поверить в это. Все эти годы он ненавидел меня, не зная, что остается жив только потому, что я отдала себя в обмен на него. Когда мы встретились в Оксфорде, и я хотела рассказать правду, то поняла, что он никогда мне не поверит. Я причинила ему столько боли, что он не смеет верить мне, и самое худшее, что я прекрасно понимаю почему.

— Поэтому вы решили отказаться от Леннокса, чтобы больше не причинять ему боли? — помолчав немного, сэр Тристан добавил: — Какая огромная и глупая любовь, и как не подходит она вам, Теодора. Думаю, не родился еще достойный вас мужчина.

— Да, именно так я и сделала, — грустно улыбнулась девушка. — Но, к счастью для него, он никогда не узнает о том, что я вам сейчас рассказала. Так будет лучше, я и так создала ему много проблем. — Она приподнялась на цыпочки и поцеловала сэра Тристана в щеку. — Очень скоро появится женщина, которая сделает вас счастливым. И когда это произойдет, вы порадуетесь, что я вам отказала.

— Очень в этом сомневаюсь, — просто ответил мужчина. Хоть воспитание и не позволяло ему открыто демонстрировать свои эмоции, Теодора без труда прочла на его лице крушение надежд после осознания того, что он потерял девушку навсегда. — Вы все еще хотите, чтобы я пошел с вами?

— Уверяю вас, в этом нет необходимости. Никто не узнает меня в этой одежде, а к вечеру я вернусь в гостиницу. Благодарю за предложение мне помочь.

— Всегда к вашим услугам, — ответил сэр Тристан. Выдержав короткую, но неловкую паузу, он вновь взял руку девушки, поднес ее к губам в последний раз, развернулся и ушел.

В его походке чувствовались благородство и уверенность даже после того, как его сердце разбилось на осколки. Теодоре даже стало жаль, что она не могла любить его. Тем не менее, она чувствовала полное согласие с самой собой, убежденная в правильности своего поступка. «Кто знает, может, для него еще не слишком поздно вернуть Изабель,» — подумала она, делая шаг назад и глядя как светлые кудри сэра Тристана растворяются в толпе. — «Конечно, она все еще сердится на него за разрыв помолвки, но…»

Вдруг Теодора натолкнулась на что-то спиной. Она была так погружена в свои мысли, что не сразу поняла, что это вовсе не колонна.

— Что…? — начала было она, но вдруг встретилась лицом к лицу с Лайнелом и почти оцепенела от ужаса. — Но что… что ты тут… какого черта ты тут делаешь?

— Тоже самое, что и сэр Тристан: беспокоюсь о тебе, — ответил он, улыбаясь. — Возвращаясь в гостиницу, я увидел, как ты сбежала через окно. Правда, следовать за тобой оказалось не так легко.

— Ты… ты все это время был поблизости? — И когда Лайнел заухмылялся еще сильнее, Теодора вскрикнула, закрыв лицо руками. — Да как ты посмел? Разве я недостаточно над тобой насмехалась?

Ее недовольство возросло еще больше, когда Лайнел рассмеялся. Он протянул руку, чтобы поймать Теодору, но она отступила прежде, чем он успел к ней прикоснуться.

— Не приближайся ко мне! Как ты можешь быть таким мерзавцем? Как ты можешь вести себя как ни в чем не бывало… смеясь мне в лицо, глядя мне в глаза, словно…? — Не в силах держать себя в руках, она сильно ударила его в грудь. — Может, тебе это и смешно, но я не собираюсь позволить тебе и дальше смеяться надо мной! Если ты хочешь, чтобы я пала еще ниже, можешь рассказать всему свету как жалко я сейчас выгляжу!

Взбешенная, девушка продолжала осыпать Лайнела ударами, пока тот не сгреб ее в объятия, лишив возможности двигаться. Теодора чуть не плакала от ярости, стараясь вывернуться, а когда попыталась заговорить вновь, его губы слегка прикоснулись к ней, почти лишив дыхания. Крик протеста замер в ее груди. Несколько мгновений она была не в состоянии реагировать даже тогда, когда ощутила во рту вкус слез, причем не было уверенности, что слезы эти принадлежали только ей. Немного погодя, ошеломленная Теодора, вытаращив глаза, смотрела на Лайнела, который остановился и стоял, прижавшись к ней и прерывисто дыша. На этот раз Теодора обхватила руками его голову и притянула к себе, покрывая поцелуями. Сейчас, в полной безопасности его объятий она поняла, что главный фарс ее жизни окончен. Мисс Стирлинг умерла и Теодоре больше никогда не придется ее воскрешать.

———

[1] Антонимн Двьржак (чеш. Antonнn Leopold Dvoшбk (инф.); 8 сентября 1841 года — 1 мая 1904 года) — чешский композитор, представитель романтизма. В его произведениях широко используются мотивы и элементы народной музыки Моравии и Богемии. Вместе с Б. Сметаной является создателем чешской национальной музыкальной школы. К числу наиболее известных работ Дворжака относятся Симфония № 9 «Из Нового света» (написанная в США), опера «Русалка», Концерт для виолончели с оркестром, «Американский» струнный квартет, Реквием, Stabat Mater и «Славянские танцы».

Глава 18

Ветер, пронизывающий улицу Шейнерова, оказался таким холодным, что Александр едва мог согнуть пальцы, когда вернулся в гостиницу. Дрожа, словно осенний лист, он вошел в маленькую гостиную, в которой совсем недавно находился сэр Тристан, и устроился в кресле поближе к камину, протягивая руки к огню, пытаясь поскорее согреться. «Мы были слишком оптимистичны, договариваясь собраться вновь к ужину, — подумал он, взглянув на висевшие над очагом деревянные часы с резными фигурками. — Разве можно раскрыть замыслы князя всего за один день?»

Профессор голову сломал, размышляя о нем и Хлое, пока бродил по городу, но, похоже, единственное, что им оставалось, так это набраться терпения. На одном из столиков лежали газеты, и профессор решил их просмотреть, хоть они и были на чешском. Похоже, новость о смерти Константина Драгомираски по-прежнему давала много повод для разговоров: в номере «Лидове новины»[1] Александр обнаружил имя князя на первой полосе, хоть и не понял о чем шла речь.

«Дневник Брно»[1] также опубликовал статью о князе, присовокупив фото Теодоры, которое заставило болезненно сжаться сердце профессора: подтвердились опасения о том, что по всей Европе девушку считают убийцей. Поколебавшись немного, Александр вырвал соответствующую страницу, скомкал ее и бросил в камин. Положение девушки, которую он по-прежнему считал почти подругой, и так было слишком тяжелым, чтобы подвергать ее еще большему унижению.

Голова тяжелела с каждой минутой так, что мужчине пришлось подпереть ее руками и ненадолго прикрыть глаза. Две ночи, проведенные на борту Короля-Солнце обернулись настоящей катастрофой, особенно для него: ему снились такие кошмары, что только чудом никто этого не заметил. Он снова оказался в подвале Кодуэллс Касла вместе с женой и дочерью, рассказывая им про новый спинтарископ, в то время как пальцы его касались переключателя созданной машины. Именно так, как он и рассказывал Августу: до нажатия кнопки, спровоцировавшей унесший жизни Беатрис и Роксаны взрыв, остается лишь одно мгновение. Александр словно со стороны видит самого себя, протягивающего руку к этой кнопке, и ему кажется, что он мог бы предотвратить трагедию, но при этом четко осознает, что это сон и ничего нельзя изменить…

— Nechceљ nмco teplйho? (Не желаете ли чего-нибудь горячего? — чеш.) — вдруг услышал он. К нему подошла улыбающаяся хозяйка гостиницы, обхватившая себя руками, словно от холода. — Кофе?

— Да, будьте любезны, — благодарно ответил Александр. Старушка ушла к стойке и вскоре вернулась с дымящейся чашкой. Возможно, благодаря добавленному ликёру, профессор вскоре почувствовал, как по всему телу постепенно распространилось тепло, а разум прояснился. «Август был прав, сказав, что история Оливера и Эйлиш слишком на меня подействовала», подумал он, уставившись на запотевшие окна гостиной, за которыми силуэты проходивших мимо людей казались призрачными. На самом деле, именно так он и существовал вот уже почти целое десятилетие: ничего вокруг, лишь тени.

Глупо было заниматься самобичеванием, истязая себя день за днем из-за того, что невозможно изменить. «Беатрис сочла бы это потерей времени. Она всегда была практичнее меня». Немного успокоившись, Александр поднес к губам чашку, но чуть ее не опрокинул: дверь гостиницы распахнулась так резко, что принявшаяся было вязать хозяйка вскрикнула от неожиданности.

— Дядюшка! — это оказалась Вероника, вбежавшая с разрумянившимися щеками. Она явно запыхалась, как и Эмбер. — Наконец мы тебя нашли… Я боялась, что ты с остальными и мы уже не знали где вас искать…

— Случилось что-то серьезное? — поинтересовался сбитый с толку профессор. — Где вы были?

— В… в церкви, которая находится у замка, на холме Три Креста…, которая почти разрушена пожаром. — Вероника рухнула в кресло рядом с Александром. Подол юбки оказался совершенно изодран: девушка явно бежала со всех ног. — Помнишь, что рассказывал сэр Тристан пару часов назад? Что все тамошние постройки могли принадлежать Шварценбергам?

— А затем Драгомираски, — кивнул Александр, все еще не понимая к чему ведет племянница. — Неужели вы нашли в этих руинах следы, указывающие на князя?

— Да, но не на того, кто следует за нами по пятам, а на его предков, — ответила Эмбер. — Принадлежащая церкви усыпальница разрушена, но там до сих пор сохранились захоронения, которые принадлежат явно не монахам, а благородным господам. Часть склепа соединена с замком, правда, мы пока не знаем можно ли туда попасть — везде полно обломков.

Александр чуть не выронил чашку от удивления. Слегка успокоившаяся Вероника, перегнувшись через подлокотники, рассказала, что они обнаружили во втором подземном зале, скрываясь от чужаков, которые, возможно, не имели никакого отношения к Константину Драгомираски. Профессор был впечатлен.

— Думаешь, именно так князь попадает в замок?

— Трудно сказать, — ответила Вероника, скрестив руки на груди. — Есть вероятность, что он просто нанял парочку местных присматривать за руинами время от времени. Мы обнаружили проход совершенно случайно. Может, туда веками никто не заглядывал, а мы тут уже напридумывали. Но, в любом случае, надо там осмотреться.

— Да, разумеется, — согласился Александр, ставя чашку на стол рядом с газетами. — Каждая минута на счету. Чем раньше мы все выясним, тем лучше.

— Разве не лучше будет дождаться остальных? — удивилась Вероника.

— Чтобы Оливер преисполнился надежд и затем обнаружил, что в замок проникнуть невозможно, и мы по-прежнему не знаем, как найти Хлою? Нет, по-моему, это будет слишком жестоко. Он и так слишком сейчас нервничает.

— Думаю, мы могли бы успеть сходить туда до ужина, — предложила Эмбер. — Мы не так уж и далеко оттуда и вполне успеем там оглядеться.

— Уверен, что наша хозяйка сможет одолжить нам небольшую лампу, — произнес, поднимаясь на ноги, профессор. — Было бы безумием блуждать по этим переходам в тем…

Его прервал грохот распахнувшейся входной двери, напустившей в помещение холодного воздуха. Александр, Вероника и Эмбер повернулись на звук и увидели Лайнела с Теодорой. «Что, черт возьми, на этот раз?» — подумал, забеспокоившись, профессор. Он сделал было шаг в направлении вновь прибывших, но тут Лайнел, взяв у изумленной хозяйки ключ от комнаты, схватил Теодору за руку и потащил к лестнице. Там он взвалил ее на плечо и понес наверх, а девушка смеялась, волоча вуаль по ступеням.

— Потрясающе… Притворюсь, будто я не видела того, что, как мне кажется, я только что видела, — произнесла Вероника, нарушив воцарившееся молчание. Она повернулась к своему дяде: — Думаю, нам следует отправиться в путь. Это примирение обещает быть триумфальным.

— Бедный Тристан, — прокомментировала Эмбер, выходя на улицу. — Боюсь, у него не было ни единого шанса.

На улице было так холодно, что им пришлось повыше поднять воротники пальто и лишь потом отправиться в путь — впереди Эмбер, а за ней Куиллсы. За последние пару часов температура сильно упала и часть снежного покрова затянуло коркой льда, поэтому путникам пришлось взбираться на холм держась за руки, чтобы не поскользнуться, лавируя меж бледных, словно призраки, деревьев. В небе висела заледеневшая луна, отбрасывающая серебристый свет на склон, где местами виднелись огоньки окон хижин.

Наконец, из темноты проступили очертания полуразрушенной церкви, и троица осторожно перелезла через груду обломков при входе и оказалась внутри помещения. Судя по всему, здесь по-прежнему никого не было.

— Даже грачи улетели, — произнесла Вероника, оглядываясь вокруг с плохо скрываемым нетерпением. Она указала на лестницы в глубине. — Спуск в склеп там. Уходя, мы попытались замаскировать обломками каменных плит проход в секцию, где находятся захоронения Шварценбергов.

— Отлично придумано, — прошептал Александр. После пары безуспешных попыток ему удалось зажечь лампу, осветив оставленные пожаром разрушения. — Смотрите куда наступаете: эти ступени выглядят ненадежными.

Один за другим они осторожно спустились, держась за стены. Упомянутые Вероникой каменные плиты, покрытые готическими письменами, стояли там, где их оставили девушки, прикрывая трещину, различимую лишь с очень близкого расстояния. Исследователям удалось бесшумно отодвинуть их и оставить в первом зале среди других обломков прежде, чем проникнуть в соседнее помещение. Александр онемел от изумления, увидев замысловатое убранство зала и огромных усыпальниц, в которых могло бы поместиться до трех человек одновременно.

— Святый Боже! Это… это же невероятное открытие! — Он поднял лампу повыше, чтобы убедиться, что здесь никого нет. Зал оказался таким большим, что темнота не позволяла разглядеть, где же он заканчивается. — Поверить не могу, что до сих пор ни одному археологу не пришло в голову исследовать окрестности замка! Знал бы Лайнел!

— Не волнуйся, сейчас он чрезвычайно занят исследованием кое-чего другого, — буркнула его племянница, снимая с волос прилипшую паутину. — Может, начнем наконец?

— Будет лучше, если вы подождете меня здесь, — произнес профессор, и девушки непонимающе посмотрели на него. — Мы не знаем, что ждет нас впереди, так что нет смысла подвергаться ненужному риску всем вместе.

— Да, что ты такое говоришь? — возмутилась Вероника. Ее голос создал столько эхо, что Александр поспешил прикрыть ей рот рукой. — Теперь ты, значит, решил изобразить из себя героя, — продолжила она, отстраняя его ладонь, — и оставить нас тут, сгорая от нетерпения?

— Не преувеличивай: моргнуть не успеете, как я вернусь. Мне будет спокойнее, зная, что вы здесь и позовете на помощь в случае необходимости.

Вероника недовольно посмотрела на него, но не нашлась, что ответить даже тогда, когда дядюшка поцеловал ее в лоб и перехватил поудобнее лампу.

— Постойте, профессор, — вдруг окликнула его Эмбер, и Александр остановился. Он с удивлением смотрел как девушка вынимает из-за пазухи твидового пиджака пистолет. — Мы не знаем, заметил ли кто в этих переходах наше появление, — она протянула Александру оружие. — Лучше вам быть готовым ко всему.

Профессор нерешительно посмотрел на нее, но, в конце концов, отрицательно покачал головой.

— Я бы предпочел, чтобы именно у вас было больше возможности себя защитить. Позаботьтесь о моей племяннице в мое отсутствие, мисс Кернс. Пообещайте, что не оставите ее ни на минуту.

— С превеликим удовольствием, — заверила его Эмбер.

Александр был озадачен, даже в полумраке заметив, как покраснела Вероника, но для расспросов времени уже не было. Кивнув на прощание, он осторожно двинулся вперед по пыльному помещению, казавшемуся бесконечным. Девушки смотрели как он идет между двумя вереницами захоронений в окружении светового пятна, которое время от времени пересекали привлеченные светом крысы. Александру всегда были противны эти создания, но сейчас он больше был озабочен происходящим вокруг.

Приподняв лампу повыше, профессор обнаружил, что во втором зале усыпальниц разрушений было намного меньше. По всей видимости, местные сюда не добрались, во всяком случае, могилы казались нетронутыми, украшения были на своих местах. Повсюду было столько плотной, пыльной паутины, что время от времени Александру приходилось расчищать себе дорогу, убирая ее руками. «Возможно, мисс Кернс права и Драгомираски здесь не бывает», — подумал он, рассматривая каменные эффигии по обе стороны: дамы с четками в руках, рыцари, одной рукой опирающиеся на рукоять меча, а другой держащие огромные, почти полностью укрывающие их щиты. — Странно осознавать, что здесь, в самом сердце холма, под снегами и пожарами, покоятся Шварценберги, не ведая, что происходит во внешнем мире». Наконец, спустя, как ему показалось, целую вечность, свет лампы озарил выточенную из камня арку и уходящий в темноту лестничный пролет. Здесь вековой слой оказался таким толстым, что, начав подниматься по лестнице, Александр почувствовал, как ноги его утопают в грязи.

Ступеньки были истоптаны тысячами ног тех, кто их когда-то выточил, а стены вокруг винтовой лестницы оказались покрытыми паутиной, как и в склепе. Услышав, как под ногой хрустнула каменная плита, профессор затаил дыхание и тут заметил нечто, заставившее его остановиться. Прямо над его головой, на последнем изгибе лестницы появился еле заметный свет.

У Александра внутри все оборвалось, он поспешил прижаться к стене, но ничего не услышал. Ни звука шагов, ни голосов, ничего, кроме писка, снующих по склепам крыс. «Но ведь свет не зажегся сам по себе. В замке, должно быть, кто-то есть, если я действительно нахожусь в нем.» Он задумался было, не вернуться ли к Веронике и Эмбер, но он слишком далеко зашел, чтобы поворачивать назад. Нервно сглотнув, профессор возобновил свой путь, не сводя взор с желтоватого отблеска, который становился все ярче, по мере приближения к помещению, к которому привела лестница.

Он увидел, что оказался в часовне, очень похожей на церковь на холме, только поменьше и с более грубой отделкой. На расположенном по левую руку алтаре пылали два канделябра, отбрасывающие на стены танцующие тени. Рядом с проемом, через который только что вошел Александр, в крестильной купели поблескивала золотистыми отсветами вода. «Здесь только что кто-то был,» — подумал он и сделал шаг вперед, разглядывая висящие на стенах большие штандарты: два с серебристыми жезлами на голубом фоне и два с серебристой же башней на черной горе. «Наверное, это принадлежало Шварценбергам,» — подумал Александр, осторожно дотрагиваясь до ближайшего штандарта, и вдруг заметил, что в часовне он не один.

У профессора чуть сердце не остановилось, когда он узнал Константина Драгомираски. Князь стоял у алтаря, сомкнув руки за спиной, и пристально смотрел на большое деревянное распятие. Александр не сразу заметил князя, так как шелк его хубона[2] сливался с отблесками серебряных узоров престола[3].

Александр отступил назад, в ужасе размышляя о том, как ему выбраться отсюда живым. Почему он не послушался совета Вероники дождаться наступления ночи?

— Вы пунктуальны как летняя пора, — сказал Константин. — Должен признать, что эти мгновения показались мне вечностью.

Обернувшись, профессор с изумлением обнаружил, что улыбающийся князь обращался не к нему: в часовню только что вошел кто-то еще. Девушка лет пятнадцати, тоже с улыбкой на устах, приближалась к алтарю, волоча за собой шлейф очень старинного, искусно расшитого платья.

Вид необычных одеяний обоих персонажей навел Александра на странную мысль: «Ничто из видимого мной не может быть настоящим. Все происходит не сейчас, а в далеком прошлом». Он еще раз взглянул на князя и понял, что это не Константин, а его предок, о котором рассказывал сэр Тристан: Адоржан Драгомираски. Изумление его возросло еще больше, когда князь прошел мимо него к девушке, встал на колени и поцеловал ей руку. «Никто не замечает моего присутствия!» — понял ошарашенный профессор.

— Либуше фон Шварценберг, — промолвил Адоржан, поднимая взор на девушку. — Я бы солгал, сказав, что последние несколько часов не был лишен покоя, думая о нашей встрече, и я счастлив, что мы, наконец, встретились без свидетелей.

— Я полностью с вами согласна, — улыбнулась девушка. — Именно поэтому я осмелилась назначить встречу здесь, наедине, хоть мое поведение могло показаться вам неподобающим.

— Принимая во внимание, что через несколько дней мы соединим наши тела и души, не думаю, что нам стоит беспокоится о подобной чепухе, — князь окинул ее долгим взглядом и добавил: — В реальности вы еще прекраснее, чем на присланном мне портрете, для которого вы позировали с флёрдоранжем[4] в волосах. Мне следовало бы создать новый язык, дабы достойно описать небесное видение, представшее сейчас предо мной.

Покрасневшая от смущения девушка рассмеялась. Чудесные каштановые волосы, скрепленные отделанным золотыми нитями гребнем, затрепетали.

— Вы велеречивы, словно поэт, мой господин. Интересно, что никто из тех, кого я о вас расспрашивала, не говорили, что вы так искусно обращаетесь со словами.

— Вы… расспрашивали обо мне? — похоже, это обеспокоило князя, которого Либуше заставила подняться на ноги. — Что именно вам обо мне говорили?

— Глядя на выражение вашего лица, можно подумать, вам есть, что скрывать, — вновь рассмеялась девушка. — Что странного в том, что девушка хочет побольше узнать о своем нареченном?

— Вы неверно поняли меня, — поспешил возразить Адоржан. — Я лишь имел в виду, что не совсем уверен в том, что вы услышали именно то, что хотели бы услышать, особенно если говорили обо мне с моим отцом, которого всегда интересовали только охота, турниры и война. Мне служит утешением, что не я являюсь его наследником, а мой старший брат Маркуш.

— И для меня — это тоже утешение, если это правда, что ваши наставники считают вас ученым человеком, знающим и науку Евклида, и философию Платона, и даже название каждой звезды на нашем небосклоне. — Даже на расстоянии Александр видел блеск ее глаз. — Я слышала, что вы способны извлекать тайны из недр земли, а когда-нибудь заставите и небеса раскрыть свои секреты. Скажите, разве могла такая как я не полюбить вас, даже не зная лично.

— Вы… Вы оставили меня без слов, — еле выговорил, сбитый с толку молодой человек. — Вы представить себе не можете, что бы я отдал ради того, чтобы соответствовать вашему обо мне мнению. Только я не совсем понимаю, что вы имели в виду, говоря «такая как я»?

Улыбка Либуше медленно угасла. Александр отступил еще на шаг, когда девушка отошла от князя и молча направилась к алтарю.

— Полагаю, раз уж мы теперь знакомы, будет справедливо, если вы кое-что обо мне узнаете, — Адоржан присоединился к ней. Девушка, поиграв немного со стекающими по подсвечнику каплями расплавленного воска, прошептала: — С тех пор, как отец решил выдать меня замуж, я знала, что не смогу обручиться с человеком, который не будет знать, что со мной происходит, как бы меня ни заставляли.

— Что же с вами происходит? — поинтересовался Адоржан. Либуше снова умолкла и князь, поборов сопротивление, взял ее за руку. — Моя госпожа, что с вами?

— Я боюсь, — едва слышно ответила девушка. — Я боюсь, что теряю разум.

Адоржан онемел, и тогда Либуше повернулась к нему лицом с полными слез глазами.

— Мне нужны ваши знания, мой господин. Я думала, что смогу держать все под контролем, но с каждым разом становится все сложнее не обращать внимание на… голоса, которые я беспрестанно слышу вокруг. Священнослужители говорят, что души тех, кто вел безупречную жизнь, возносятся на небеса, как только покидают тела. Но я знаю, что это не так… во всяком случае, не всегда. — Либуше поднесла руку князя к своей увлажнившейся щеке. — Я слышу их, Адоржан, даже когда они заперты в своих могилах. Но самое ужасное, что они… они узнали об этом.

— Но это невозможно, — пробормотал Адоржан, когда подавленная девушка умолкла. — Моя госпожа, мы хотите сказать, что вы что-то вроде… ясновидящей?

— Можно и так сказать, — согласилась Либуше. — Другие, думаю, назвали бы меня ведьмой.

Александр осторожно выдохнул. Уверившись, что никто его не видит, он подошел поближе, чтобы не упустить ничего из разговора.

— Кто-то уже называл вас так? Члены вашей семьи, например? Они знают, что…?

— Нет! — Либуше, похоже, пришла в ужас от одной только мысли об этом. — Мой отец считается самым благочестивым человеком в Богемии, вы знаете это как никто другой. Если вдруг станет известно, что его дочь обратила свой взор в мир теней… Мой господин, это нас уничтожит, может, даже предадут анафеме[5]. Нет, никто не должен ничего узнать.

— Но мне вы решили открыться, даже до того, как стали моей супругой.

— Потому что не хочу подвергать вас опасности. К тому же, как это абсурдно ни звучало, я надеялась, что вы найдете способ мне помочь. Может, вы, будучи таким образованным…

— Госпожа моя, ничто не сделает меня счастливее, чем возможность облегчить ваши страдания, но каким бы сведущим вы меня не считали в области алхимии, я никогда не сталкивался ни с чем, связанным с потусторонним миром. Но все это лишь делает вас еще более притягательной в моих глазах.

Либуше недоверчиво посмотрела на него.

— Что вы такое говорите? Неужели вы по-прежнему желаете обвенчаться со мной?

— Мы оба — странные создания, так что не думаю, что возможен более подходящий союз, — Адоржан взял за руку все еще не верящую своему счастью девушку. — Я готов разгадывать вашу тайну всю жизнь. Позвольте мне помочь вам, Либуше, не только в качестве супруга, но и как друг.

— Друг? — повторила девушка, озарив лицо улыбкой. — Вряд ли найдется другой супруг, высказавший подобное желание. Вы действительно необыкновенны.

— Теперь вы нравитесь мне еще больше, — улыбнулся Адоржан, но затем вновь заговорил серьезно: — Есть ли вероятность того, что ваши ощущения связаны не с вами лично, а с местом вашего проживания? Слышите ли вы голоса в других местах?

— У меня не было возможности проверить. Все началось, когда я вернулась домой после того, как провела несколько лет в Шарварском замке с Дороттьей Канизай, — Либуше слегка изогнула бровь. — Если хорошо подумать, то вы, должно быть, правы, в этих землях есть что-то странное, может, дело в термальных источниках, которые являются открытыми вратами в преисподнюю, или же… В любом случае, здесь обитают не только затерянные души. Есть еще и другие, очень странные сущности, которых не может распознать никто, кроме меня.

— Другие сущности? — переспросил озадаченный князь. — Что вы имеете в виду?

— Думаю, будет лучше, если вы сами во всем убедитесь, — вздохнула Либуше и, взяв Адоржана за руку, повела его к выходу из часовни. — Вы сможете их ощутить, но не увидеть.

Они покинули помещение, прошли по лестнице, очень похожей на ту, что соединяла часовню с усыпальницей, и вышли в широкий коридор, украшенный коврами и факелами, подвешенными на металлических кольцах. Повсюду сновали слуги с подносами сыров, кувшинами с вином и фруктовыми вазами. Судя по их взглядам на молодую пару, сама идея прогулки жениха и невесты без присутствия дуэньи казалась им поистине скандальной. Впрочем, Либуше, не говоря ни слова никому из прислуги, проследовала вместе с Адоржаном по целому лабиринту извилистых коридоров, пока, наконец, жестом не призвала спутника замедлить шаг.

В одном из темных закоулков обнаружилась еще одна винтовая лестница. Девушка начала по ней спускаться в сопровождении князя, Александр последовал за ними.

— Вы наверняка слышали историю почти двухсотлетней давности о том, что император Карл IV, узнав о благотворном воздействии здешних термальных вод, решил основать здесь город, — объяснила Либуше. — С тех пор было обнаружено множество новых источников, но самый первый находится прямо у нас под ногами.

— Означает ли это, что ваш фамильный замок построен прямо над источником?

— Точнее было бы сказать «вокруг». Кажется, что все сделано рукой человека, но на самом деле, все что мы сейчас видим сотворила природа.

Слова Либуше обескуражили Александра, но, внимательно оглядев коридор, который они только что прошли, он заметил деталь, на которую в начале не обратил внимание: по пути им ни разу не попалось окно. Стены и часовни, и коридоров представляли собой монолит, а единственным источником освещения служили факелы. «Значит, в наше время замок вовсе не разрушен, — со все растущим изумлением осознал Александр. — Он по-прежнему существует под землей. Он выстроен прямо в скале с использованием естественных туннелей, сотворенных эрозией термальными водами!»

Он был так поражен своим открытием, что даже не заметил, как Либуше и Адоржан остановились и чуть с ними не столкнулся. Либуше достала из складок своего одеяния ключ и отомкнула железную решетку в конце лестницы. Адоржан помог ее отворить, а девушка прошептала:

— То, что я вам сейчас покажу является своего рода семейной тайной. Если сервы [6] моего отца узнают, что здесь находится, то в считанные часы замок опустеет, — она начала спускаться по грубо вырезанным в скале ступеням, опираясь рукой о стену. — Мои предки окрестили это место «Уста Ада».

Адоржан удивленно приподнял брови, но проследовал за девушкой без вопросов. Александр не знал, что именно он ожидал там увидеть, но уж точно не это. На профессора обрушилась волна горячего воздуха, от которого сразу же запотели очки и пришлось их снять. Протерев и вновь надев очки, Александр разглядел, что они оказались в чем-то вроде грота. Ступени привели к узкой тропе, пролегающей через лес сталактитов и сталагмитов. Здесь тоже повсюду были факелы и их пламя отбрасывало множество похожих на монстров теней на стены.

По правую сторону находилось нечто, похожее на золотую пластину, сверкающую под лучами Солнца, Александр распознал в этом водоем. Где-то вдалеке журчала струя воды, оттуда же вырывались клубы пара, заполонившие пещеру. Либуше, придерживая подол платья, пошла к воде, князь, помешкав немного, последовал за ней.

— Мне говорили, что остальные термальные источники не так полезны, но находятся в более доступных людям местах, и… наверняка они гораздо чище, чем этот, — девушка слегка нахмурилась. — Боюсь, что подземные воды выносят на поверхность не только минералы.

— Вы имеете в виду эти… эти сущности, о которых говорили ранее?

Она кивнула и остановилась в конце тропы, на плоском камне, выступающем над поверхностью воды. Благодаря потокам воздуха, складки одежды плотнее облегали фигурку девушки.

— Стойте, где стоите и скажите, что почувствуете. Я знаю, что не единственная, кто может ощущать, но до сих пор никто не слышал их так, как я.

Адоржан послушался, и Александр потихоньку подошел к ним как можно ближе. Прошло не меньше минуты, прежде чем он начал замечать что-то странное: среди клубов пара вдруг промелькнула и вновь исчезла струя холодного воздуха. Вначале профессор решил, что ему показалось, но тут появился новый ледяной вихрь, коснувшийся уха Александра и вернувшийся к девушке. В замешательстве он повернулся к князю и понял, что тот почувствовал тоже самое.

— Что… что это такое? — Адоржан поднял ладонь, но тут же ее отдернул, словно коснулся густой массы ледяного воздуха. — Здесь обитают духи?

— Местные называют их русалками[7], — ответила Либуше, не сводя взор с булькающей у ее ног воды. — Наверное, их можно считать привидениями, неприкаянными душами, утонувших в термальных водах девушек, не нашедших покоя. Вы никогда о них не слышали?

— Кажется, один из моих учителей упоминал о подобных существах, обитающих в Богемии, но, признаться, я всегда считал это сказками, — Адоржан явно был обескуражен, находясь на перепутье между наукой и увиденным собственными глазами. — Вы способны их видеть?

— Нет, но я могу их слышать. Они не причиняют вред, если вы именно об этом хотели спросить, — девушка присела на корточки у кромки воды и опустила ладонь в озеро. — Уже давным-давно перестали они быть смертными и наши переживания кажутся им ненужной суетой, но они всегда радуются, когда я их навещаю.

Александр заметил, что на поверхности воды появились концентрические круги. То, что в это месте обитают невидимые глазу существа, показалось ему невероятным. Судя по всему, князь думал тоже самое, но, помимо этого, в его глазах явно читалось все возрастающее восхищение, не имеющее никакого отношения к потустороннему миру.