Вкус твоих ран

«Видно, что духи Богемии гораздо умнее духов Англии. Кому захочется слоняться по кладбищу, имея возможность провести вечность в таком месте?» Снова подняв голову, она поняла, что вода была настолько мутной, что едва позволяла различить ее руки, и это заставило ее почувствовать себя несколько спокойнее, когда она подплыла к Эмбер, ее грива волос следовала за ней, как тень.

— Тебе потребовалось много времени, чтобы прийти ко мне, — сказала она, когда Вероника прислонилась рядом с ней к стене бассейна. — Я знаю, что последние несколько часов были сумасшедшими, но я подумала, что ты хотела бы немного поговорить, пока остальные спят.

— Я собиралась предложить, но… даже не знаю, что хотела сказать.

— Полагаю, нет смысла откладывать это. Ты же знаешь, что мне никогда не нравилось ходить вокруг да около, и тебе тоже. Если то, что произошло между нами в церкви, показалось тебе неуместным, поверь мне, мне очень жаль, но я нисколько не раскаиваюсь. — Эмбер повернулась, чтобы потушить сигарету в луже, которая образовалась рядом с бассейном. Когда она вытянула руку, Вероника бросила мимолетный взгляд на грудь своей подруги и отвела взгляд, заметив странный трепет между ног. — Я бы повторила это снова тысячу раз.

— И не было ничего плохого в том, чтобы подойти к этому вопросу так, — сказала ей Вероника, заставив ее рассмеяться. — Правда, в тот момент это показалось мне неуместным и застало врасплох, но у меня было время подумать об этом и…

— И ты решила больше не видеться со мной, как только все это закончится, и жить дальше той жизнью, которую уготовило тебе общество. Муж, дом, дети…

К её удивлению, Вероника покачала головой, еще немного погружаясь в воду, которая доходила ей почти до подбородка. После нескольких секунд молчания Эмбер сказала:

— Что же тогда происходит? Если ты не в шоке, почему не смеешь смотреть на меня?

— На самом деле я… — Вероника вытащила руки из воды, наблюдая, как кончики ее пальцев начали морщиться. — Я не очень хорошо знаю, как… как выразить то, что я чувствую. Я даже не задумывалась об этом раньше. Мне не нравятся женщины.

— Понимаю, — тихо сказала Эмбер. В ее голосе звучало смирение. — Не волнуйся, тебе не нужно больше ничего мне объяснять. Это моя вина, что я этого не предвидела.

— Мне не нравятся женщины… но мне нравишься ты, — сказала Вероника. — Очень нравишься.

Она говорила так тихо, что ее почти не было слышно среди журчания воды. Возможно, именно это заставило Эмбер удивленно уставиться на нее, пока она продолжала говорить:

— Это звучит… звучит абсурдно, не так ли? Как я могу чувствовать что-то подобное, если до сих пор меня интересовали только мужчины? Я никогда не встречала женщину, которая заставляла бы меня чувствовать себя так, как ты… как будто ты прекрасно меня знаешь, как будто ты знаешь обо мне такие вещи, которые даже не приходили мне в голову… — Она закрыла лицо руками, и вода заскользила по ее рукам. — Означает ли это, что до этого момента я жила во лжи? То, что я, казалось, чувствовала к мужчинам, на самом деле было ничем?

— Ты думаешь, из-за того, что тебя привлекает женщина, тебя перестанут интересовать мужчины? — Вероника подняла глаза и с облегчением увидела, что Эмбер улыбается ей. — Мы более сложные существа чем тебе кажется, больше чем просто тело. Если в самый неподходящий момент ты обнаружишь кого-то, кто идеально тебе подходит, то какое значение имеет мужское или женское у него тело? Разве все это не должно быть бренным по сравнению с настоящими чувствами?

— Я никогда не делала этого, — призналась Вероника, слегка покраснев. — Полагаю, прямо сейчас я покажусь тебе наивной… и я никогда не думала, что скажу это.

— Не думаю, что кто-нибудь, кто знает тебя, сможет назвать тебя наивной, — рассмеялась Эмбер. — Наивность не то же самое, что неопытность. Второе гораздо привлекательнее первого, уверяю тебя.

Она была красивее, чем когда-либо, с мокрыми светлыми волосами и этим красным ртом, о котором она не могла перестать фантазировать. Она подошла к ней чуть ближе, скользя, словно русалка, по бурлящей воде, пока Вероника не отводила от нее завороженного взгляда.

— Ты собираешься попытаться научить меня, раз я такая неопытная?

— Нет, — ответила Эмбер. — Никто не должен тебя ничему учить. Ты сама по себе совершенное существо и не нуждаешься в большем влиянии, чем твое собственное. Если ты придешь ко мне, я хочу, чтобы это было потому, что ты действительно этого хочешь. — Она нежно коснулась её лица. — Потому что мы обе этого хотим.

Вероника продолжала смотреть на неё, ничего не говоря, чувствуя, как пальцы Эмбер скользят по её щеке, а затем путешествуют по контуру ее подбородка.

«Она рисует меня, — подумала она в какой-то момент, потерявшись в её медовых глазах, — превращает меня в произведение искусства».

Прежде чем она это осознала, Вероника сократила расстояние между ними и поцеловала Эмбер. Она почувствовала, как девушка затаила дыхание, а затем так медленно, словно она была птицей, которую боялась спугнуть, подняла руки и положила ей на плечи. Влажное прикосновение ее кожи подействовало на нее возбуждающе, и мгновение спустя она притянула Веронику к себе и снова поцеловала, как в церкви, с жадностью, заставившей ее дрожать от желания.

Вероника будто снова стала подростком, которого целовали в первый раз, настолько нетерпеливым в желании все узнать, все сделать, что она почти чувствовала, будто ей не хватает рук. Когда ее грудь соприкоснулась с грудью Эмбер, все остатки здравого смысла, которые у нее могли остаться, вовсе испарились. Вероника отдалась этому удовольствию, которое, казалось, вернуло ей жизнь, которая в течение последних нескольких лет ускользала у нее из-под контроля. Она никогда не предполагала, что трансгрессия имеет такой восхитительный вкус.

Глава 24

Это был самый скучный вечер, который Елена когда-либо проводила, несмотря на то, насколько захватывающим все это показалось ей, когда они вошли в замок. Она понятия не имела, что случилось с высоким бородатым джентльменом в очках, который говорил на том же языке, что и ее отец, но была уверена, что это не могло быть настолько важным, чтобы на нее перестали обращать внимание. Ей надоело слоняться по комнате взад и вперед, и она села на одно из одеял, подперев голову кулаками, задаваясь вопросом, почему взрослые такие странные. Несколькими часами ранее все были поражены, увидев, как она появилась со своей матерью, а теперь они, казалось, забыли о ее существовании!

Внезапно что-то привлекло ее внимание: мимолетное движение у одной из дверей зала. Елена повернулась и увидела, как крысиный хвост исчез за полусгнившим деревянным листом. Внезапно взбодрившись, она бросилась туда и наклонилась, чтобы попытаться поймать ее, но крыса выскользнула из ее рук.

Она не расстроилась; она выловила достаточно мышей на чердаке дома, в котором жила и знала, что делать. У ее приемной матери они всегда вызывали отвращение, а Елена находила забавным класть их в ящик для белья, когда ее ругали за плохое поведение, что случалось пару раз в день. Это животное было намного толще, а его хвост был почти в два раза длиннее, но все же девочка продолжала преследовать крысу, зигзагами пробираясь по коридору, который становился более мрачным с каждым шагом, пока не оказалась на пятачке света, выходящем из караульного помещения.

Хвост снова исчез в темноте. Елена колебалась мгновение, оглядываясь через плечо, пока не отваживалась шагнуть в тень. Было так темно, что она едва различала свои ноги, но подумала, что если вытянет руки, то в конечном итоге найдет стену, а у подножия стен обычно располагались мышиные норы. Елена задалась вопросом, насколько будет ее настоящая мать в ярости, если она также положит крысу среди ее одежды, когда вдруг услышала звук, заставивший ее остановиться.

Это не было похоже на беготню, вызванную крысами. Это был скорее какой-то дальний стук, звук, издаваемый двумя камнями, которые ударяются друг о друга. Елена сделала один шаг вперед, но снова замерла: снова этот звук. На этот раз гораздо громче, исходящий откуда-то, казалось, из-под его ног.

— Бум, — тихо произнесла девочка. Перед ней все было темно, неподвижно. Но в недрах замка что-то происходило: шум с каждой секундой становился громче, настойчивее и настойчивее, как будто чудовище, веками спавшее в самом сердце холма, пыталось пробиться к свету.

Чудовище, которое, судя по издаваемому эхо, было намного больше крысы. Елене не нужно было видеть его, чтобы догадаться, что происходит что-то плохое.

— Бум, — повторила она еще раз, прежде чем развернуться и во весь опор побежать в караульное помещение. — Мама!

Взрослые продолжали тихо беседовать; по-видимому, не понимая, что происходит. Потрескивание костра заглушало любые другие звуки.

— Возможно, они действительно ушли из-за пожара, но не из-за ущерба, нанесенного замку, а самому городу, — говорил в это время Александр. — Я помню, как сэр Тристан рассказывал нам, когда мы впервые поднимались на холм, что почти все нынешние здания относятся к XVIII и XIX векам постройки.

— Мама, — позвала девочка. Она вцепился в черное платье Теодоры, дергая его, пытаясь привлечь ее внимание. — Gyere velem, anyu. Hallottam egy nagyon furcsa zajt kнvьl! (Пойдем со мной, мама. Я услышала очень странный шум снаружи! — венг.)

— Nem most, Helena (Не сейчас, Елена. — венг.). Не сейчас, — ответила ее мать и отвернулась, чтобы продолжить разговор с Оливером и Александром. — Это имело бы смысл, но почему Драгомираски не потрудились перестроить его, если здание в конечном итоге перешло в их руки?

Елена смотрела на них широко раскрытыми глазами, все еще теребя платье Теодоры, пока не заметила, как Лайнел на другом конце комнаты присел, чтобы покопаться в одном из чемоданов. Она бросилась к нему с криком — Папа!

— Что случилось? — спросил Лайнел и выпрямился. Елена протянула к нему руки, и Лайнел подхватил ее. — Тебя укусила одна из этих крыс? Если бы ты слушала свою маму…

— Папа, — прервала его девочка и указала пальцем на коридор. — Elхszoba zaj. Bum. (В коридоре шум. Бум. — перевод с венгерского)

Лайнел нахмурился. Елена легонько похлопала его по плечу, как бы подталкивая, и снова указала на коридор. Ничего не сказав, Лайнел удобнее пристроил ее по правую руку и молча покинул комнату. Выйдя в коридор, они замерли, не издавая ни звука, было слышно только их дыхание, пока… бум.

Он чуть не уронил девочку от испуга. Лайнел сделал шаг назад вместе с ней, с недоумением наблюдая за тьмой, сгущающейся за пределами круга света, пока не произнес:

— Дора, Оливер, Александр… идите сюда, быстро. Боюсь, что-то не так.

Тревога была настолько ощутимой в его голосе, что остальные тут же замолчали. Они поспешили в коридор, за ними последовал озадаченный Кернс.

— В чем дело? — спросил Оливер. — Ты увидел проекцию?

— Не совсем. Судя по тому, что слышно вдалеке… — еще один грохот заглушил голос Лайнела, заставив их подпрыгнуть. — Скоро у нас будут гости.

— Они пытаются проникнуть через церковный склеп? — Воскликнула Теодора. Она с недоумением посмотрела на полковника. — Я думала, что этих камней будет достаточно, чтобы помешать им войти!

— Я тоже, — ответил Кернс, нахмурившись. — Теоретически мы хорошо забаррикадировались, но если это действительно Драгомираски и, если он прибыл с достаточным количеством людей, чтобы разрушить стену… — ему не нужно было заканчивать фразу; этот грохот говорил сам за себя. — Нам лучше подготовиться к худшему.

— Куда подевалась Вероника? — Спросил вдруг Александр. — А ваша дочь, полковник?

— Эмбер отправилась осматривать Уста ада, а мисс Куиллс некоторое время назад сказала мне, что хотела бы спуститься вниз, чтобы составить ей компанию. Теперь, когда я думаю об этом, она спросила меня, можно ли взять лампу с собой… Прежде чем спуститься в склеп, придется зажечь факел.

Из-под его ног раздался очередной грохот, на этот раз такой оглушительный, что со сводов поднялось облако пыли. Кернс замолчал. Ему удалось зажечь факел, и он возглавил молчаливую свиту, которая пробиралась через недра замка, пока не достигла часовни, в которой удары становились настолько сильными, что некоторые паутинки грозили упасть с высоты. Приложив палец к губам, призывая к тишине, полковник начал спускаться по винтовой лестнице, Александр и Оливер бесшумно последовали за ним, в то время как Теодора прижимала Елену к себе, что-то шепча ей по-венгерски, а Лайнел замыкал шествие, не переставая оглядываться через плечо.

Когда они вошли в склеп Шварценбергов, их встретила свита испуганных крыс, которые сбежали по лестнице между их ботинками. А затем еще один грохот сотряс стены комнаты, заставив всех инстинктивно схватиться друг за друга.

— Боже милостивый, — прошептал Оливер, выглядывая из-за спины Александра. — Это похоже на то, как если бы пытались таранить эту гору камней.

— Леннокс, — тихо произнес полковник, и Лайнел протиснулся между своими друзьями и лестничной клеткой, чтобы подойти ближе. — У вас все еще достаточно патронов в пистолете?

— Я взял немного боеприпасов, когда мы устроились в караульном помещении, — ответил он, поднимая пистолет, который уже давно держал в руке. — А револьвер сэра Тристана?

— Он все еще у Эмбер. Мне следовало попросить передать его одному из нас.

— Мне, хотя она, вероятно, отказалась бы, — возразила Теодора. — Уверяю вас, я бы прямо сейчас отдала левую руку в обмен на то, чтобы в правой у меня был пистолет. — Сказав это, она опустила Елену на землю и посмотрела на нее. — Meg kell marad rejtve (Ты должна спрятаться. — венг.).

Девочка сердито покачала головой, но ее мать продолжала настаивать, пока не заставила ее пожать плечами и подняться на несколько ступенек, исчезнув за первым поворотом лестницы. Когда они перестали видеть малышку, Лайнел подошел к Теодоре.

— Что ты ей сказала? — Тихо спросил он, когда Кернс направился в другой конец склепа, за ним последовали Александр и Оливер.

— Чтобы она спряталась и ей не пришло в голову выйти, что бы она ни услышала, — ответила она. — Это будет чудо, если она меня послушает, но я должна была попытаться.

Когда они посмотрели друг другу, Лайнел обнаружил в ее глазах то же опасение, что и у него, но у них не было времени ничего сказать друг другу. В подземелье замка раздался еще один удар, за которым последовал оглушительный грохот камней, разбившихся о землю, когда нападавшие только что разрушили его оборону. Затем из отверстия на другой стороне пробился свет, и единственное, что они смогли сделать, — это поспешно спрятаться после того, как полковник погасил факел о землю, за ближайшими гробницами, которые, к счастью, были настолько огромными, что без проблем скрывали их. Лайнел потянул Теодору за собой, чтобы она прижалась к нему в темноте, продолжая сжимать пистолет в другой руке.

С замиранием сердца они наблюдали, как в проходе, проходившем через склеп между двумя рядами могил, нарисовалась удлиненная полоса света. А затем тень стройной фигуры, которую Теодора сразу узнала и теснее прижалась к Лайнелу.

— Мне ужасно жаль, что я заставил вас ждать, но нам было нелегко. Думаю, в глубине души я должен был бы гордиться тем, что меня считают достойным соперником.

Константин Драгомираски бросил второй факел в темноту. Факел покатился по центральному проходу, где продолжал гореть посреди оранжевого оазиса, отбрасывающего тени по углам. Лайнел увидел своих друзей, сидящих на корточках у подножия могилы рыцаря в доспехах.

— Меня ждал сюрприз, когда я поднялся на холм со своими людьми. Вы наделали много шума в Карловых Варах, устроив пожар, о котором сейчас все говорят. Жаль, что вам и в голову не пришло подумать о сопутствующем ущербе, который вы нанесете этой абсурдной попыткой бегства. И я говорю не только о сэре Тристане Монтроузе, от которого, когда мы проходили мимо, осталась лишь кучка пепла… — Глаза полковника сверкнули, как угли в полумраке, но Александр положил руку ему на плечо, чтобы успокоить. — Меня удивляет, что даже вы, профессор Куиллс, которого я всегда считал джентльменом, не подумали о той бедной старушке, которую приговорили к смерти, решив поселиться в ее гостинице, — продолжал князь. — Я также нахожу это нетипичным для лорда Сильверстоуна, но, полагаю, удивляться тут нечему: тот, кто всю свою жизнь был оборванцем, не может измениться в одночасье, сколько бы титулов ему ни пожаловали. Полагаю, что лучшее, что могло случиться с вашей Хлоей, — это покинуть вас.

На этот раз Оливер был близок к тому, чтобы покинуть свое убежище, но в конце концов он сдержался, стиснув зубы так крепко, что Александр, стоявший рядом с ним, почти слышал их скрежет. Хотя они не знали, сколько наемных убийц сопровождало князя, ропот, который только усиливался за его спиной, не предвещал ничего хорошего.

— Дора, — повторил Константин через несколько секунд. Лайнел услышал, как у нее замерло дыхание. — Я знаю, что ты там, Дора. Тебе не кажется, что все уже порядком затянулось?

Кернс, Александр и Оливер уставились на молодую женщину, неподвижную, как статуи Шварценбергов. Лайнел, не переставая обнимать ее, провел пальцем по спусковому крючку своего пистолета.

— Нам было весело играть в прятки, но пришло время решить этот вопрос раз и навсегда. Выходи сейчас по своей собственной воле, и я обещаю тебе, что это будет быстро. Иначе нам придётся тебя искать, и, полагаю, мне не нужно рассказывать тебе, что случится с твоими друзьями. Ты же не хочешь, чтобы они кончили, как Тристан Монтроуз, правда?

— Не слушай его, — прошептал Лайнел, притягивая ее ближе к себе. Глаза Теодоры впились в факел, обезумев от страха. — Он просто пытается тебя спровоцировать…

— Ты позволишь им расплатиться за твои ошибки? — Продолжал князь. — И это всё, что тебя волнует… включая и этого бедного дьявола, в которого, кажется, ты влюблена?

На другом конце зала Александр яростно покачал головой, а Теодора прижала руки к вискам, и после нескольких секунд молчания они услышали:

— Прекрасно. Я надеялся решить это по-хорошему, но ты не оставляешь мне другого выбора.

Пуля врезалась в плиты пола в нескольких миллиметрах от обуви молодой женщины. Теодора ахнула, отступая к стене, а Лайнел высунул голову и руку над гробницей, чтобы выстрелить в князя и его людей. Должно быть, по крайней мере одна пуля попала в цель, потому что они услышали стон у входа в склеп, а затем звук падающего тела.

Как по команде, полковник тоже покинул свое укрытие, чтобы открыть огонь. В момент хаоса, когда склеп был наполнен орудийными залпами еще двое приспешников Константина были убиты, но все равно они продолжали превосходить их численностью. Шальные пули подняли облака пыли, ударяясь о гробницы, и одна, срикошетив рядом с головой полковника, разбила краеугольный камень одного из готических сводов, взорвавшись над ними, словно фейерверк.

Они слышали крики князя, но вокруг было так много людей, что они не могли его найти. Александр схватил Оливера за плечо, чтобы развернуть его к себе.

— Мы не можем сидеть сложа руки! Скоро у нас кончатся патроны!

— И что ты предлагаешь нам делать? — спросил его друг, пригибаясь ещё сильнее, когда над его головой просвистела ещё одна пуля. — Это единственный известный нам путь к отступлению, и времени искать другой в замке нет! Они поймают нас, как только мы двинемся!

— Возможно, но, если мы поторопимся с принятием решения, они не поймают нас всех.

Кернс вмешался, не переставая стрелять:

— О чем вы говорите, профессор? Вы считаете, что кому-то из нас удастся спастись?

— Драгомираски ясно дал нам понять: он не остановится, пока Теодора не будет мертва, — продолжал Александр. — Он хочет покончить не с нами, а с ней. Если нам удастся убедить ее забрать Елену и спрятаться в замке, пока мы разберемся с людьми князя, возможно, ей удастся выбраться отсюда живой и…

Он только произнес это, как в склепе раздался крик, который на этот раз исходил не из того места, где находились их противники. Александр и Оливер повернулись в другую сторону коридора и застыли в оцепенении, когда Лайнел, уронив пистолет на пол, почти неслышно произнес «Нет…», прежде чем склониться над Теодорой. Пули продолжали пролетать над их головами, но они их больше не слышали; казалось, все замерло, пока молодая женщина не убрала руку, поднесенную к груди, и они не увидели темное пятно на ее платье. И на пальцах, которые дрожали, когда она посмотрела на Лайнела. «Нет», — снова произнес он, словно отрицание означало бы, что ничего не произошло. Кровь отхлынула от его лица. «Нет, Дора…, нет…»

Теодора приоткрыла губы, но не смогла заговорить. У нее хватило сил лишь вцепиться в руку Лайнела, когда он в ужасе схватил ее и прижал к себе.

— Дора… нет… пожалуйста, пожалуйста, скажи мне, что я не… — Когда он схватил ее, его пальцы покраснели, и это заставило его осознать реальность. — Дора…!

— Боже мой, — выдавил из себя Александр. — Они поразили ее… в самое сердце?

Забыв, что в них всё ещё стреляют, забыв, что то же самое может случиться и с ним в любой момент, он переполз на другую сторону склепа. Александр убрал руки Лайнела, чтобы взглянуть на Теодору, и увидел на ее груди огромную рану. Вся передняя часть ее платья была залита кровью, но она, казалось, не замечала этого. Она безмолвно смотрела только на Лайнела.

Было душераздирающе видеть, как она беззвучно открывает рот, словно отчаянно пытаясь подобрать последние слова, которые хотела сказать ему. Возможно, она хотела признаться ему, что любила его с давних пор, прежде чем осознала это, или, попросить его быть сильным ради нее, или, возможно, произнести имя Елены, чтобы напомнить ему об обещании. Может быть, она просто хотела заверить его, что не боится, и что всегда знала, что все закончится именно так. Что они оба были наивны, думая, что жизнь может дать им еще один шанс.

Затем Лайнел издал крик, и именно это заставило выстрелы прекратиться почти мгновенно. В тот момент Александр понял, что сколько бы лет он ни прожил, он никогда не услышит более душераздирающего звука, чем этот. Его друг крепко обнял Теодору и зарылся лицом в ее окровавленные волосы. Веки молодой женщины дрогнули и опустились, а руки заскользили по пыльным плитам. Некоторое время никто не произносил ни слова, и в склепе были слышны только рыдания Лайнела, пока Константин Драгомираски, подошедший со стороны центрального прохода, не начал неторопливо аплодировать.

— Поистине трогательная сцена. Кажется, ничто не трогало меня так сильно с тех пор, как я видел мисс Элизу О'Нил в роли Джульетты в «Ковент-Гардене».

Прежде чем полковник успел отреагировать, несколько людей князя выхватили у него револьвер и обездвижили руки. То же самое они сделали с Александром и Оливером.

— Прямо в сердце, насколько я могу судить. Кто был автором выстрела?

— Я, Ваше Высочество, — ответил мужчина, стоявший на пороге склепа и присоединившийся к Драгомираски в коридоре. Он был высоким и крепким, с очень коротко стриженными седыми волосами, сквозь которые проглядывала покрытая шрамами кожа головы. Узнав его, полковник перестал вырываться из рук своих захватчиков, и его рот широко раскрылся.

— Жено? — произнес он. — Что, черт возьми, это значит? Что ты здесь делаешь?

— Я считал вас гораздо умнее, полковник Кернс, — ответил Константин. Он остановился рядом с Лайнелом, с некоторым любопытством наблюдая, как он продолжал качать Теодору на руках, не в силах вымолвить ни слова. — Неужели вы действительно думали, что будет так легко внедрить в мой двор шпиона, который будет выполнять за вас грязную работу?

— Но это не… это не… — Кернс потерял дар речи. — Это бессмысленно!

— Я бы сказал, что именно ваши планы были бессмысленными, — заметил князь. — В следующий раз, когда попытаетесь затеять шпионскую игру, если вообще будет следующий раз, убедитесь, что шпионы знают, как правильно распознать своих союзников. Это избавит их от бесполезных действий, не говоря уже о ненужных смертях…

Он едва успел договорить, как Лайнел вскочил так быстро, что поскользнулся на крови Теодоры и бросился на князя, сжав кулаки, несмотря на то что Жено, не сводивший с него глаз, встал между ними. Жено удалось схватить Лайнела за руки с помощью двух других мужчин, хотя он неистовствовал, словно дикий зверь.

Константин, казалось, удивился только на мгновение; потом снова улыбнулся.

— Кто бы мог подумать… горе внезапно превратило его в трагического героя. Если бы я не знал вас, Леннокс, то поверил бы, что ее смерть действительно расстроила вас.

— Я убью тебя, — прошептал Лайнел, его слезы смешались с кровью Теодоры на его щеках. Потребовался еще один человек, чтобы удержать его, потому что он был готов сбить с ног тех, кто уже его удерживал. — Даже если это последнее, что я сделаю в этой жизни…!

— Она была бы горда, если мои слова вас утешат, — заверил князь. — В любом случае, я все еще должен нашей Доре одолжение, прежде чем мы распрощаемся.

Он жестом подбородка указал двум своим людям подойти к безжизненному телу молодой женщины. Лайнел снова заметался между захватчиками, когда они приблизились к ней.

— Не смейте прикасаться к ней… не смейте ничего с ней делать, сукины дети…!

— Я уже сказал, Леннокс, это одолжение. — Константин изобразил то, что, несомненно, должно было быть задумчивой улыбкой. — Много лет назад, когда она была еще напуганным ребенком, только что поселившимся в моем Будапештском дворце, я пообещал ей, что однажды она станет принцессой. Теперь, наконец, она сможет упокоится как таковой.

По еще одному знаку князя Жено подошел к одной из гробниц и отодвинул тяжелую каменную крышку с изваянием женщины. Мужчины, стоявшие рядом с телом Теодоры, молча, подняли ее, схватив за ноги и за плечи. Одна из рук молодой женщины скользнула в воздухе, а ее черные волосы упали на землю, когда ее волокли к могиле. Не в силах поверить своим глазам, Кернс, Александр и Оливер хранили молчание, пока мужчины опускали ее в гробницу с хрустом костей ее предыдущего обитателя. Что касается Лайнела, ужас, казалось, сковал его гнев.

Мгновение спустя крышка вернулась на место, и от Теодоры не осталось ничего, кроме воспоминаний.

Константин повернулся к четырем англичанам и хлопнул в ладоши.

— И теперь, когда эта маленькая церемония завершена, нам лучше отправиться в более оживленное место. Нас ждет долгое путешествие, джентльмены.

ЧАСТЬ 5

Начало

Глава 25

Сладкий запах хлороформа всё ещё щекотал ей нос, когда она перевернулась на спину и уставилась на потолок с лепниной, словно сделанной из сахара. Ей потребовалось мгновение, чтобы осознать, что она лежит на кровати с богато украшенным изголовьем, в спальне такой огромной, что в ней поместился бы весь первый этаж ее дома на Полстед-роуд. Хлоя очень медленно села, протирая глаза, чтобы убедиться, не спит ли она.

Но окружающее казалось совершенно реальным: она чувствовала, как лоскутное одеяло шуршит под чулками, и слышала каждый тихий скрип мебели в комнате, пробуждающейся одновременно с ней. Стены были обиты элегантной серебристой парчой, а хрустальная люстра расщепляла оранжевые лучи, проникавшие через большое окно справа, на сотню капель света. Девочка присела на край кровати, и убедившись, что ноги достают до пола, встала. Вдали, на берегу зеленоватой реки, она увидела комплекс зданий, настолько ощетинившийся белыми шпилями, что он напомнил ей скелет морского чудовища. Красный купол показался ей знакомым, и она наконец вспомнила: это был Будапештский парламент, который она видела в книжке с картинками, подаренной Оливером на первую годовщину свадьбы. В растерянности Хлоя потрясла головой, пытаясь избавиться от странного воспоминания. Она не понимала, что происходит, но знала, что отец не мог оставить её одну. Ей нужно было найти его, чтобы попросить отвезти домой до окончания Рождества.

В изножье кровати в стене была дверь, и Хлоя чуть не споткнулась о ковёр, подбегая к ней. Она схватилась за ручку и изо всех сил потянула, чтобы открыть, но дверь не открылась: должно быть, она была заперта. Внезапно нахлынули воспоминания о том, когда она последний раз была взаперти, и Хлоя в панике подумала, не собираются ли они повесить её следующим утром. Она заколотила в дверь обеими руками, но и это не сработало. Никто не ответил на её зов.

Ей стало по-настоящему страшно. Оглядевшись, она поняла, что эта спальня никак не могла принадлежать маленькой девочке. Рядом с кроватью стоял туалетный столик с овальным зеркалом, уставленным баночками с кремом, флакончиками и шкатулками для драгоценностей, похожими на те, что были у тети Лили, но гораздо более изящными. Хлоя увидела заколку для волос перед зеркалом, рядом с расчёской с заглавной буквой «Т». Она взяла её, чтобы рассмотреть, и положила обратно на туалетный столик, а затем заметила вторую дверь по другую сторону столика. Она была открыта, хотя вела только в небольшую комнату, оборудованную под гардеробную, где на вешалках висели с десяток пальто, юбок и черных кружевных платьев.

Пол был усеян шляпными коробками, некоторые из которых были открыты; и среди мятой папиросной бумаги она заметила шляпу с серо-чёрными полосатыми перьями, которая заставила ее нахмуриться, потому что она тоже показалась ей знакомой. Она встречала даму в такой шляпе на лестнице замка, где жила раньше. Она только протянула руку, чтобы поднять её, как услышала за спиной звук открывающейся двери.

Она побежала обратно в спальню. Только что вошла женщина в платье с розовым узором, в сопровождении двух служанок, ожидавших на пороге. Её волосы были собраны в высокую причёску, образуя копну каштановых локонов.

— А, — произнесла она, подходя к ней. — Так это новый питомец Константина.

Хлое совсем не понравилась ее улыбка, несмотря на то, какими радостными были ямочки, появившиеся на ее щеках. Незнакомка остановилась перед ней и оглядела её с ног до головы.

— Боже мой, ты же всего лишь ребёнок. Он не сможет получить от тебя то, что ему нужно, ещё лет десять. Счастье, что у нашего хозяина такое терпение…

Хлоя отступила назад, не отрывая взгляда от глаз женщины, сильно накрашенных и зеленых, напоминавших ей поля Оксфордшира. Хотя та говорила с сильным французским акцентом, она без труда её понимала, и еще понимала, что женщина её презирает. Незнакомка наклонилась, положив руки на колени, чтобы внимательно рассмотреть Хлою.

— Ты маленькое чудовище, ты знаешь это, не так ли? — тихо спросила она. Хлоя сглотнула, не в силах вымолвить ни слова. — Конечно, ты чудовище, или, по крайней мере, та двадцатичетырёхлетняя часть тебя, которая умерла, рожая тебя. Каково это — быть здесь, внутри? — она провела перламутровым ногтем по её лбу. — Как будто две головы говорят одновременно?

— Я хочу домой к папе, — едва слышно прошептала Хлоя.

— Конечно, хочешь, — рассмеялась француженка, снова выпрямляясь. — Только у тебя теперь новый папа, дорогая. Тот, кто будет следить за тобой более внимательно, чем предыдущий, чтобы убедиться, что тебя никто не заберет. Он очень хочет встретиться с тобой. — Она взяла девочку за руку, чтобы та могла последовать за ней. — Ради твоего же блага ты не должна заставлять его ждать.

Хлоя попыталась сопротивляться, но тщетно. Женщина вытолкнула её из комнаты и повела по коридору, устланному ковром, который казался бесконечным. Она чувствовала, как ногти впиваются в кожу, но от страха не могла произнести ни слова. Двое слуг проводили их в восьмиугольный зал, который вёл в другой коридор, такой же длинный, как и предыдущий, заканчивающийся дверью, из которой доносился лёгкий аромат благовоний. Хлоя, дрожа, переступила порог и заметила, что они находятся в галерее какой-то церкви. Правая стена узкого коридора была покрыта решёткой, сквозь отверстия которой пробивался смутный свет; а посреди галереи на нее смотрел молодой человек.

Когда их взгляды встретились, Хлоя почувствовала, будто невидимые руки схватили её за лодыжки. Это было похоже на то, как смотреть в одно из тех зеркал, которые отражают искаженное изображение твоего лица. Волосы мужчины были такими же светлыми, как у девочки, и мягким каскадом ниспадали на плечи его жемчужно-серого сюртука.

— Вот она, милорд, — сказала ее спутница, отпуская ее, чтобы почтительно поклониться. — Не думаю, что она доставит вам хлопот; она все еще немного одурманена хлороформом.

— Превосходно, — ответил он. — Оставь нас, Бриджит. Ты нам пока не нужна.

Хлоя поняла, что француженке это не понравилось, хотя она кивнула и отошла на несколько футов, всё ещё не сводя глаз с мужчины.

— Иди сюда, — приказал он, протягивая руку. Хлоя не двинулась с места. — Иди сюда, я не собираюсь тебя есть, — повторил он, на этот раз с улыбкой. — Я хочу, чтобы ты увидела кое-что со мной.

Выхода, казалось, не было, поэтому девочка медленно подошла. Мужчина указал на небольшую скамеечку рядом с собой, и Хлоя взобралась на неё, приблизив лицо к крошечным отверстиям в решётке. Она с удивлением обнаружила внизу огромную церковь, скамьи которой были заполнены мужчинами и женщинами, одетыми в черное. Орган играл такую скорбную мелодию, что она тронула её душу. В этот момент она поняла, что кто-то умер и происходящее было похоронами.

— Смотри, — прошептал ей Константин Драгомираски, указывая на огромные, распахнутые настежь двери церкви. По главному нефу двигалась процессия, украшенная чёрными перьями, в сопровождении десятков скорбящих и знаменосцев; а в самом конце, на плечах восьми рыцарей, она увидела приближающийся гроб. — Ты знаешь, что это, да?

— Гроб, — ответила девочка дрожащим голосом. Гроб, похожий на гроб Рианнон.

— Там, в этом гробу, — продолжал шептать ей князь, — должен быть я, и ты тоже. И через несколько лет мы будем там, не сомневайся. Не в этом гробу, а в двух других, очень похожих, которые будут оставлены рядом, в склепе под нашими ногами. — Хлоя побледнела, и Константин улыбнулся, нежно погладив её по волосам. — Мы умрём одновременно, но нам ещё предстоит долгий путь. У нас впереди ещё много лет, чтобы узнать друг друга. На самом деле, мы могли бы начать прямо сейчас.

Он взял её за талию, чтобы усадить на табурет, затем присел на корточки, чтобы их взгляды оказались на одном уровне. Почти минуту он просто смотрел на неё, пытаясь найти на её лице что-то, чего Хлоя не понимала.

— Вот, — наконец прошептал он, положив руки ей на виски. — Вот. — Он слегка сжал их, не причиняя боли. — Скажи мне, что ты помнишь последним из своей жизни в Оксфорде?

Голос, казалось, отказывался выходить из горла, но наконец ей удалось вымолвить:

— Мой… мой дом. Моя тётя и бабушка в гостиной. И рисунки, которые я делала…

— Рисунки, которые рассказывали тебе о другой жизни, о той, которую ты вспоминаешь время от времени, даже если она кажется сном. — Хлоя кивнула. — Удивительно, насколько яркие детали, правда? Ты часто вспоминаешь ту камеру, в которой тебя заперли?

— Я… — попыталась ответить девочка, но у неё пересохло в горле. Откуда она могла знать, что её несправедливо осудили за убийство человека в садах её замка? Означало ли это, что за ней вернулись, чтобы снова запереть?

— Именно так, — произнес Константин, когда её лицо исказилось от горя. — Вижу, воспоминания еще живы, даже если имя Ферчэр тебе ни о чем не говорит. Но я хочу, чтобы ты вернулась немного дальше… в моменты твоего детства, того, что ты жила много лет назад, когда еще могла читать прошлое людей, прикасаясь к ним…

Рот Хлои медленно открылся. Почти не осознавая этого, она подняла руки и уставилась на них, недоумевая, как она могла забыть этот дар, который когда-то казался проклятием. Едва заметная улыбка появилась на губах Константина, когда он взял девочку за руки, которые всё сильнее дрожали.

— Ты никогда не задумывалась, откуда взялся этот дар? Разве тебе не казалось странным, что ни твоя мать, ни твой предполагаемый отец не обладали такой силой, как твоя? — Хлоя и на это не могла ответить. В висках начало стучать, как от зловещего удара сердца. — То, что делало тебя вундеркиндом, исключительным существом, было не в твоих руках, а в твоей крови. Той крови, что течёт сейчас в наших жилах.

— Я больше не хочу ничего слышать, — вдруг сказала Хлоя едва слышным голосом. Она закрыла голову руками, едва заметив, что француженка снова подошла ближе, озадаченная услышанным. — Не продолжайте… Я не хочу ничего вспоминать… всё, что было…

— Потому что ты часть меня, как и я часть тебя, — продолжил он. — Много веков назад мы родились одновременно, на поле битвы, где закончились дни слабого, жалкого существа, приютившего нас. Воспоминания о том дне так же живы в моей памяти, как и тогда, и я уверен, что они есть и в твоей…

Хлоя захныкала, когда стук в висках усилился, и всё вокруг померкло, запятнанное кровью и землей, перенося её на болотистый склон. Благовония исчезли, и стоны тысяч умирающих солдат сменили стон органа, их тональность была ещё более траурной, чем та, что звучала в церкви. В ужасе она смотрела, как сотни турецких солдат летят к ней на таких белых жеребцах, что кровь, брызгавшая на их бока, казалась чёрной. Наступали сумерки, и Солнце прощалось с этой сценой смерти, отражаясь от доспехов и сабель, а знамена с полумесяцем трепыхались над океаном венгерских трупов…

Ей потребовалось мгновение, чтобы осознать, что она рыдает, съежившись на табурете, словно так солдаты не смогут заметить её присутствия. Когда она наконец пришла в себя, и металлическое эхо органа снова сменило лязг оружия, она увидела, что Константин придвинулся ещё ближе, пытаясь найти в её глазах те образы, которые он не забыл. Девочка жадно хватала воздух.

— Мой муж убьёт тебя голыми руками, когда придет искать меня, — прошептала она.

По какой-то причине именно этот ответ Константин и хотел услышать. Он невольно улыбнулся, помогая ей сесть и приглаживая её золотистые волосы.

— Очень в этом сомневаюсь, Эйлиш, дорогая, — затем он указал на француженку, которая наблюдала за этой странной сценой широко раскрытыми глазами. — Бриджит, тебе лучше отвести её обратно в покои. Она только что пережила довольно тяжелое испытание.

— Милорд, — прошептала она, когда ребёнок споткнулся и вцепился в её руку, словно в спасательный круг. — Вы… уверены, что это правильно?

— Графиня де Турнель пытается преподать мне мораль? Вот это сюрприз. Я и представить себе не мог, что ты так любишь детей.

— Я имею в виду… посмотрите на неё, она еле стоит на ногах! Боже милостивый, она же всего лишь ребёнок. Наркотики и то, что вы только что с ней сделали, могли повредить её мозг…

Услышав это, Константин поднял на неё взгляд, заставивший её замолчать, затем встал. По ту сторону решётки священник читал заупокойную молитву.

— Не припомню, чтобы в твои обязанности входило высказывать своё мнение по вопросам, которые тебя не касаются.

— Мне очень жаль, милорд, — пробормотала она. — Но… вы дали мне понять, что отныне я могу быть вашей правой рукой, поэтому я и предположила…

— Что ты в итоге займешь место Доры рядом со мной? — заключил за неё Константин, и Бриджит де Турнель снова замолчала. — Если ты не заметила, это место отныне займёт Хлоя. Считай, тебе повезло, что с тобой не случилось то же самое, что и с Дорой, как только ты перестала быть мне полезной. Будь у тебя больше здравого смысла, ты бы не отказалась от вечного спасения в обмен на привилегии, которых я тебе никогда не обещал.

И, в последний раз погладив по голове плачущую Хлою, молодой человек повернулся к ним спиной, чтобы продолжить наблюдать за церемонией, и графиня поняла, что добавить ему больше нечего. В конце концов, смиренно подумала она, возвращаясь в спальню, не каждый день выпадает возможность присутствовать на собственных похоронах.

Глава 26

Острая боль в затылке была настолько сильной, что на мгновение ему показалось, будто он уснул на гвозде. Александру удалось медленно открыть глаза, подавляя стон. Он чувствовал себя так, словно его избили, хотя физический дискомфорт, который он испытывал, вскоре померк, когда воспоминание о случившемся вернулось. Драгомираски врывается в склеп Шварценбергов. Теодора лежит мертвой на руках у Лайнела, вся в крови…

Это окончательно прояснило его мысли. Оглядевшись, пытаясь приподняться на локте, он с удивлением обнаружил, что находится на открытом воздухе. На склоне, освещенном слабым сиянием Солнца, которое скоро должно было скрыться за горами. Вокруг раздавались крики и топот копыт, и профессор замер, осознав, что люди, проходившие мимо, казалось бы, не замечая его присутствия, были в тяжёлых доспехах и на лошадях, выглядевших измотанными.

«Неужели это снова со мной происходит? — подумал он, и его ужас нарастал, когда он смотрел на тела, лежащие в нескольких шагах от него, всё ещё сжимающие мечи. Он никогда раньше не видел раненых на войне, и его желудок сжался при виде их изможденных лиц и кровоточащих ран. — Что я вижу на этот раз? И что случилось с Лайнелом, Оливером и Кернсом, если я здесь один?»

Резкий запах разложения заставил его зажать нос. Не успел он опомниться, как его рука, которую он только что положил на землю, почти по запястье погрузилась в ил, похожий на болотистый берег реки. Александр вскочил на ноги, отбросив знамя, о которое чуть не споткнулся. В воде также лежали трупы, и это позволило ему догадаться, где он находится, как и воспоминание о том, что Теодора сказала им в особняке Турнель: «Турки разгромили их в болотистых местах близ Дуная…» Некоторые из солдат, упавших в реку, пытались подняться, но их доспехи были слишком тяжелыми; профессор понимал, что это лишь вопрос времени, когда они утонут. «Я больше не в Богемии, а в Венгрии. Вернее, в том, что было Венгрией до сегодняшнего дня, до того, как её захватил Сулейман Великолепный». С огромным трудом ему удалось оторвать взгляд от павших венгров, и, повернувшись к вершине холма, он заметил несколько человек, с трудом поднимающихся на ноги. Контровой свет не позволял различить их лица, но это были не турки; они тоже были залиты кровью и одеты так же, как погибшие солдаты.

— Салкай, — услышал он голос одного из них, пытаясь помочь стоявшему рядом с ним человеку подняться. — Пойдем, друг, это еще не конец. Пяст, возьми его за другую руку.

Услышав эти имена, Александр почувствовал, как сердце его забилось. «Неужели это они? Те три венгерских рыцаря, о которых нам рассказывал сэр Тристан?»

Несмотря на отсутствие доспехов, добраться до вершины склона стоило неимоверных усилий. Дунайская грязь, казалось, была готова заманить его в ловушку, и ноги почти по колено увязали в мутной, вонючей воде. Когда он наконец добрался до вершины, почти задыхаясь, увидел, что Баласси и Пяст сумели поднять своего друга на ноги. Все трое были примерно одного возраста с Александром, крепкие и сильные, хотя усталость едва позволяла им идти. Тогда Пяст сказал:

— Куда он мог деться? Наши противники не успели же его поймать?

— Если бы они это сделали, пушки бы обязательно возвестили об этом, — ответил Баласси, хотя выглядел таким же обеспокоенным, как и сам Пяст. — В последний раз, когда мы говорили, он подходил слишком близко к берегу, и я убедил его отступить, иначе его постигнет та же участь, что и его кузена-короля. Молю Бога, чтобы на этот раз он послушал меня…

— К несчастью для него, ему ещё многое предстоит доказать, — ответил Салкай, правый глаз которого был подбит ятаганом и кровоточил. — Нам лучше попытаться найти его раньше Сулеймана. Он не мог уйти далеко.

Затем они начали спускаться по другому склону холма, прячась за чахлыми стволами деревьев, росших на нём, так что турецкие солдаты не могли их различить. Александр следовал за ними на некотором расстоянии, но ему не пришлось долго ждать; через несколько минут Баласси поднял руку, давая знак друзьям остановиться, и приложил палец к губам, прежде чем присесть. Подойдя немного ближе, Александр узнал отражение помятых, окровавленных доспехов и белизну некогда заснеженных мехов, блестевших в более сухой низине, почти полностью покрытой кустарником. Затем ему показалось, что он увидел, как кто-то покачал головой, и белоснежное сияние этих волос навело его на мысль, что это Адоржан Драгомираски. Он не понимал, почему рыцари остановились, пока не услышал его голос, и тут понял, что он не один.

— Я поклялся, что не соглашусь, и никакие твои действия меня не убедят… Я бы тысячу раз предпочел умереть сегодня в Мохаче, чем отдать душу такому чудовищу, как ты!

И снова этот бестелесный голос, голос, от которого у Александра всегда мурашки по коже.

«Какое мне дело до твоей души, глупец? Ты прекрасно знаешь, о чём я тебя прошу, и что сейчас ты между молотом и наковальней».

Когда он обернулся, чтобы посмотреть на Баласси, Салкая и Пяста понял, что они не слышат существо. Только голос князя, и именно он заставил их остановиться, когда они увидели, что рядом с ним никого нет… ни венгра, ни турка.

— Перестань преследовать меня, донимать меня… Я хочу только одного — вернуться домой!

«О, и ты думаешь, тебе удастся это сделать в твоем нынешнем состоянии? Посмотри на себя сейчас: ты полный развалюха и не продержишься и десяти секунд в схватке с противником. Очень удобно считать себя учёным, мудрецом, посвятившим свою жизнь книгам, поэтому тебе не нужно вести себя как мужчина, когда ситуация того требует, не так ли, Адоржан?»

— Я же сказал, что больше не хочу тебя слышать, демон! Исчезни!

«Мне тебя жаль, — ответил голос. — Насколько всё было бы иначе, если бы сейчас этим мечом владел твой брат Маркуш. Возможно, с сегодняшнего дня судьба Венгрии сложится совсем иначе. Возможно, он действительно вернется домой, где его будет ждать молодая жена, уверенная в том, что он герой, доблестно сражавшийся…»

Услышав это, Адоржан зарылся лицом в металлические перчатки, и Александр увидел, как дрожат его плечи, которые без тяжелых доспехов все еще были похожи на плечи подростка. Почти рядом с ним мадьяры молчали, смертельно бледные.

«И, говоря о твоей дорогой Либуше, неужели ты не задумывался в своем эгоизме о том, что будет с ней, если ты погибнешь от рук врагов?»

Опустившись на колени среди кустов, Адоржан тут же перестал рыдать. «Думаешь, Сулейман будет довольствоваться включением этой территории в состав своей Империи? Конечно, нет; он возьмет венгерскую корону и отдаст ее своей марионетке, а затем продолжит завоевывать остальной континент. Он вот-вот прибудет в Богемию и задастся вопросом, что стало с женой того князя, о котором ему столько говорили, что ему суждено стать великим воином и правителем, но чье имя навсегда осталось связанным с позором, из-за его трусливого бегства с поля брани. И он, вероятно, подумает, что, если еще одна корона для него ничего не значит, то новая жемчужина в его гареме будет радовать его куда больше…»

— Нет, — дрожащим голосом ответил Адоржан, всё ещё глядя на янычар, мчащихся по равнине на своих жеребцах, преследуя немногих оставшихся в живых венгров, пытавшихся отступить. — Не смей так говорить…!

«Это слишком жестоко для нежных ушей Его Высочества? Не лучше ли принять решение предотвратить это, пока у тебя ещё есть время?»

— Если я позволю тебе это… если я впущу тебя… — слова словно застряли в горле юноши. — Клянешься ли ты мне, что вытащишь меня отсюда живым, а потом исчезнешь?

«А заодно я уничтожу как можно больше врагов, чтобы твой народ принял тебя с почестями, а твоя Либуше заперлась с тобой в вашей спальне на месяц, — ответил голос почти скучающим тоном. — Если ты хочешь, чтобы мы это сделали, решай сейчас, и не тратить время. Мне начинает казаться, что любой другой умирающий рыцарь охотно согласился бы, а ведь здесь так много людей, с которыми я мог бы попытаться поговорить…!»

— Хорошо, — простонал Адоржан, склонив голову, и, несмотря на это, профессор заметил блеск слёз в его глазах. — Да простит меня Бог, если сможет.

Затем его шёпот перешёл в крик, а затем в визг, который эхом разнесся по холму. Молодой человек схватился за лицо, раскачиваясь взад-вперёд. С колотящимся сердцем Александр вспомнил, что случилось с ним в первую брачную ночь в Карловых Варах, когда существо овладело им. Он знал, то, чему он стал свидетелем, должно быть гораздо более мучительным, потому что на этот раз Адоржан знал, что с ним сейчас произойдет. Баласси, Салкай и Пяст отступили назад, глядя на него с ужасом на лицах, что его ничуть не удивило. Пяст поднес перчатку ко лбу, чтобы перекреститься, и Салкай, чей глаз все еще кровоточил, выпалил: — Сатана. Это, должно быть, дело рук Сатаны.

— Конечно, он не сдержал своего обещания, — услышал Александр чей-то тихий голос. — Уверена, Адоржан пожалел о своём решении через секунду после того, как принял его.

Профессор повернулся направо и удивленно вздрогнул. Либуше фон Шварценберг остановилась рядом с ним, печально наблюдая, как Адоржан, пошатываясь, спускается с холма, а на некотором расстоянии за ним следуют молчаливые мадьяры. Затем она повернулась к Александру, и профессор отступил на шаг, удивленный ее присутствием.

— Ваша подруга, та, с черными родинками на лице, была права, когда говорила вам, что в замке может быть заблудшая душа, которая хотела показать вам то, что вы увидели, — тихо сказала Либуше. На её голове не было золотой сетки для волос, и на ней не было одного из её тяжёлых вышитых платьев — только белая ночная рубашка, забрызганная кровью. — Мне жаль, что я не рассказала вам об этом с самого начала, но мне нужно было, чтобы это узнал кто-то вроде вас… чтобы узнать, что случилось с Адоржаном, прежде чем судить его.

— Как же мне не пришло в голову, что это можете быть именно вы? — спросил Александр, качая головой. — Я подозревал что это может быть странное существо, даже Адоржан… но мысль о том, что вы могли остаться заложницей замка, никогда не приходила мне в голову.

Он с удивлением увидел, что эта Либуше была старше той, что была в видениях; она уже не была только что распустившимся бутоном, а уже сформировавшимся цветком.

— Что с вами произошло? — спросил она, глядя на пятна крови. — Как вы умерли?

— Я потеряла его, — тихо ответила Либуше. — Мой настоящий муж погиб тогда, на этом поле битвы, в 1526 году, а не четыре года спустя, когда я рожала его наследника. В то время я не могла этого осознать или не хотела принять реальность, не знаю… Я не понимала, что случилось с моим Адоржаном, пока его сыну, его собственному перерождению, не исполнилось три года. Однажды ночью он улыбнулся мне так, что у меня кровь застыла в жилах, и, хотя он был ещё ребёнком, рассказал мне, что он сделал в Мохаче с моим мужем. Вся Богемия говорила о проклятии, которое пало на Шварценбергов, когда они услышали, что моё тело нашли на рассвете у подножия башни замка. Никто не входил в мои покои, чтобы убить меня, поэтому не было никакой возможности отрицать самоубийство, и, к ужасу моего отца, меня отказались хоронить в освященной могиле. Ему пришлось вырыть мне могилу собственными руками, на том самом месте, где меня нашли, а затем он вернулся в покои замка и приказал всем уйти и никогда не возвращаться. С тех пор в моем доме никто не жил, и я верила, что никто никогда не узнает о том, что произошло.

— Мы бы не смогли этого сделать, если бы не вы, — ответил профессор, расстроенный сильнее, чем мог себе позволить. — Вы собираетесь просить меня покончить с этим монстром?

— Если вы хоть немного сочувствуете нам, Адоржану и мне, умоляю вас сделать это. Потому что, пока жив Константин Драгомираски, нет спасения ни нам, ни наследникам трёх храбрецов, которые пытались снять с него проклятие.

— Адоржан тоже там застрял? Он был с вами в вашем замке?

— Нет, — голос Либуше был полон печали. — Он в аду, там, где должен быть этот проклятый демон. Он не сможет выбраться оттуда, пока вы не покончите с ним.

Сказав это, молодая женщина пошла вниз по склону холма; ее ночная рубашка шуршала, когда она продвигалась между кустами. Его взгляд не отрывался от постоянно уменьшающихся точек — Адоржана, Баласси, Салкая и Пяста, и остановился лишь только тогда, когда Александр спросил: — Почему вы выбрали меня? — Либуше обернулась, её каштановые волосы развевались вокруг. — Потому что я первым вошел в замок?

— Потому что вы мудры, как Адоржан. И потому что, даже если вы не видите их своими глазами, с вами рядом всегда два создания. Я полагала, что джентльмен, верящий в то, чего не видят другие, захочет меня выслушать.

Затем Солнце медленно угасло, скрыв кровавую и мучительную сцену Мохача, вернув Александра на его собственное поле битвы.

Глава 27

Пробуждение, на этот раз в реальном мире, было еще мучительнее, потому что он знал, что обнаружит, открыв глаза. Единственное, что его удивило, — это помещение, в котором он оказался: крошечная комнатка с побеленными стенами, без мебели и ковров, с единственным зарешеченным окном. Ночь уже сгущалась; деревья, которые можно было различить на другой стороне, были покрыты инеем, который ночь окрасила в серый цвет. Когда Александр попытался опереться рукой о каменный пол, чтобы сесть, то понял, что не может: кто-то связал ему за спиной запястья, и обрывки веревки впивались в кожу.

— Не пытайтесь бороться с этими узлами, профессор. Боюсь, у Жено всегда был врождённый талант завязывать их, даже если на этот раз это сработало против нас.

Александр повернулся, как мог. Кернс, Оливер и Лайнел тоже были там, связанные, как и он, спинами прижатые к стене у двери в импровизированную камеру. Единственная лампочка едва освещала группу, их лица были такие же измученные, как и его собственное.

— Что случилось? — тихо спросил Александр. — Где… где мы?

— Во дворце Драгомираски, в самом сердце Будапешта, — ответил Кернс, не двигаясь с места. Глядя на синяки на его лбу, Александр вспомнил, что видел, как полковник сражался врукопашную с шестью людьми князя… что же произошло в склепе? — Я очнулся первым, когда мы въезжали в город, и ничего не мог сделать, чтобы освободиться; эти ублюдки не спускали с нас глаз.

— Чёрт возьми… — профессор, зная, что это бесполезно, пытался развязать узлы, но лишь затягивал их ещё сильнее. — Но сколько часов мы ехали из Карловых Вар? Как я мог проснуться только сейчас?

— Полковник предположил, что это из-за хлороформа, — ответил Оливер. — Учитывая, как у меня раскалывается голова, я бы сказал, что нам нанесли еще парочку ударов. Что касается Лайнела… — Он повернулся к нему. — Боюсь, для него ничего не имеет значения.

Александр почувствовал, как у него сжалось сердце при взгляде на друга. Лайнел даже не поднял глаз, когда профессор сел; его голова была опущена на грудь, и, хотя чёрные волосы беспорядочно падали на лоб, он видел в его глазах блеск, который почти напугал его. Это был блеск человека, творящего бойню в собственной голове, человека, который просто ждал, когда его выпустят на волю, чтобы дать волю своим самым безжалостным инстинктам. Их взгляды были прикованы к его разорванной рубашке, и Александр, внезапно вспомнив Либуше, понял, что она была так же запятнана кровью, как ночная рубашка княгини. Кровью Теодоры.

— Лайнел, — прошептала он, пытаясь приблизиться к нему, хотя каждая мышца в теле всё ещё болела. — Лайнел, мне так жаль, правда жаль. Я не мог поверить своим глазам, когда… когда… — Он замолчал, понимая, что никакие слова не дойдут до его сознания. Он был слишком далеко. — Кто-нибудь приходил сюда до того, как я очнулся? — спросил он остальных. — Драгомираски?

— Никто, — ответил полковник. — Полагаю, он был слишком занят подготовкой к похоронам, которые якобы хотел провести сегодня днём. Мы слышали много голосов через окно; думаем, они принадлежали людям, направлявшимся во дворец…

— Мы были удивлены, что ты всё ещё спал из-за всего этого шума, но, полагаю, это был не обычный сон, — продолжил Оливер. — Это повторилось?

Александр кивнул. Воспоминания о том, что он видел на берегах Дуная, медленно возвращались к нему, настолько яркие, что на мгновение он не совсем понял, где кончается сон и начинается явь. Через несколько минут он рассказал друзьям о том, что произошло в его видении. Тем временем полосы света, падающие на пол камеры через крошечное окошко, становились всё более косыми, постепенно поднимались по стене и наконец погасли. Когда он объяснил, что это Либуше позволила ему увидеть эти сцены, Оливер и Кернс были ошеломлены; как и профессор, они и представить себе не могли подобного.

— Вижу, я был прав, когда сказал вам в караульной комнате замка, что этому монстру, должно быть, удалось скрыться, — сказал полковник. — Другого объяснения тому, что происходит с Драгомираски просто не существует. Думаю, такому монстру, как он, не составит особого труда переселяться из одного тела в другое при рождении каждого своего отпрыска.

— По сути, то же самое он проделал с Адоржаном в Мохаче, — согласился Александр, — хотя, полагаю, с новорождёнными ему гораздо проще.

— Да, вселение в тело мужчины, особенно если он знает, что пытаются с ним сделать, должно быть, не то же самое, что вселение в тело младенца, еще не обладающего психическим сопротивлением.

— Не могу перестать думать о том, что Хайтхани рассказала нам перед отъездом из Лондона, — прошептал Оливер. Кернс и Александр повернулись к нему. — По её словам, в Индии в это верят больше, чем у нас: цикл вечного возвращения, переселение душ… Однако думать о таком явлении в 1909 году, не говоря уже о том, что говорили философы и поэты…

— Это как попасть в другое измерение, — заключил за него профессор. — В то измерение, где любой кошмар может стать реальностью, поскольку и оно оказывается реальностью.

Следующие несколько минут, которые, казалось, тянулись часами, все четверо молчали, пока не услышали эхо приближающихся к камере шагов. Затем послышался звук поворачивающегося ключа в замке и скрип дверных петель: Жено открыл дверь, впуская Константина Драгомираски. Кернс, Александр и Оливер вскочили на ноги, и даже Лайнел молча поднялся.

— Мне ужасно жаль, что заставил вас ждать, джентльмены, — приветствовал их князь, — но сегодня был просто сумасшедший день. Рад, что вы четверо наконец-то очнулись.

— Было бы слишком много просить, чтобы вы позволили нам умереть без страданий, не так ли? — возразил Кернс. — Вы явно хотите еще немного поиграть с нами, как кошка с мышами, я не прав?

— Абсолютно верно, полковник. Но у меня сейчас нет ни времени, ни желания играть в игры, какими бы надоедливыми ни оказались эти мыши. Вы здесь только потому, что причиняете слишком много хлопот, а не потому, что я хочу вам отомстить.

Он выглядел таким же спокойным, как всегда. Александр снова поразился тому, что его бледное лицо, гармоничное, как греческая скульптура, было точь-в-точь как у князя, которого он видел навсегда потерянным в Мохаче. Вместе с ним в помещение вошли полдюжины людей в чёрном и мажордом.

— Жено, — прошептал Кернс, но тот даже не взглянул на него. — Как ты мог так нас предать, когда ты также вовлечен в это, как и мы?

— Я уже объяснял вам это в склепе, полковник: вам следует быть осторожнее, вербуя членов этого странного ордена, который вы, похоже, создали, — сказал князь, а Жено промолчал. — И, говоря о склепе, я должен поблагодарить вас за то, что вы были настолько внимательны, что встретили нас, когда мы пытались попасть туда, потому что это избавило нас от необходимости идти через весь подземный комплекс.

Александр почувствовал прилив надежды. «Он не знает, что Вероника и Эмбер были с нами? Значит, они в безопасности?»

— Если подумать, я был не совсем искренен, — продолжил Константин, сцепив руки за спиной. — Одного из вас я хотел бы оставить, потому что считаю его очень полезным, а не потому, что он слишком сильно меня беспокоит. Но, учитывая нашу ситуацию, сомневаюсь, что он будет столь благодарен, как можно было бы ожидать, когда я ему все объясню. — Затем он посмотрел на Жено, чьи шрамы в тусклом свете казались ещё более заметными. — Как думаешь, нам удастся уговорить профессора Куиллса присоединиться к нам для небольшой беседы?

— Я сделаю всё возможное, Ваше Высочество, — ответил мажордом, делая шаг к Александру; его друзья, внезапно встревоженные, бросились встать перед ним.

— О чём вы говорите? — спросил Кернс. — Зачем он вам нужен?

— Ради бога, полковник, не заставляйте меня отвечать вам. Мне потребуется целая вечность, чтобы объяснить вам, и, хотя я могу посвятить этому время, сомневаюсь, что с профессором получится то же самое. Но не волнуйтесь; я не причиню ему вреда.

— Не волноваться? — воскликнул Оливер. — Как можно успокоится, зная, что мы находимся в руках такого монстра, как вы? А как же моя дочь?

— Оливер, не волнуйся, — тихо сказал Александр, и молодой человек замолчал. — Это не твоё дело, а моё. Позволь мне самому разобраться с этой ситуацией.

— Действительно мудрые слова, хотя и неудивительно, что они исходят от вас, — сказал Константин, улыбаясь. — Я с самого начала знал, что вы каким-то образом зарекомендовали себя как мозг этой команды, хотя, учитывая, чего можно ожидать от ваших товарищей, не думаю, что вам потребовалось много усилий, чтобы убедить их в вашем лидерстве. — Его улыбка стала шире, когда он повернулся к Лайнелу, который не сводил с него глаз с того момента, как тот вошел в камеру. — Забавно, что мистер Леннокс так молчалив, хотя раньше был известен своей болтливостью. Неужели мы наконец-то нашли способ лишить его дара речи?

Как и в склепе, людям князя пришлось сдерживать Лайнела, чтобы тот снова не набросился на него.

Константин тихо рассмеялся.

— По крайней мере, вы проявили здравый смысл, выбрав свою новую профессию. Мне кажется, что бокс гораздо больше подходит такому человеку, как вы, чем археология… если использовать это слово для описания вашей прежней деятельности. — Князь остановился перед Лайнелом, по-прежнему держа руки за спиной. — Вы, наверное, представляли себе будущее, в котором наша Дора будет совершать преступления рядом с вами? «Мистер и миссис Леннокс — самые известные расхитители гробниц XX века». Заголовки были бы поистине бесподобны, признаю. Жаль, что вы не сможете разграбить могилу, где мы оставили её прошлой ночью, чтобы забрать её домой.

На мгновение Александр подумал, что Лайнел взорвётся, что ярость в конце концов сведет его с ума, но, к его удивлению, дыхание молодого человека постепенно успокоилось. В глазах Константина появился насмешливый блеск, но как раз когда он собирался снова заговорить, Лайнел изо всех сил ударил его по голове, отчего князь издал удивленный крик.

Профессор открыл рот, когда князь, отшатнувшись, поднес руку к лицу. На его пальцах была кровь, хотя не было похоже, что его нос был сломан от удара. Он продолжал сверлить взглядом Лайнела, в то время как двое его людей сбили его с ног, ударив ногой в бок.

— Прекратите! — крикнул Оливер, хотя его друг не издал ни звука; удовлетворение, горящее во взгляде Лайнела, было настолько очевидным, что Константин, замерев на несколько секунд, всё ещё держа одну руку у лица, протянул другую Жено, чтобы тот отдал ему свой револьвер.

Александр, Оливер и Кернс ахнули, когда князь подошёл к Лайнелу и приставил ствол ко лбу. Тот упал на колени на каменный пол.

— Давай, — подбодрил он его без малейшего колебания в голосе. — Я знаю, ты этого хочешь, знаю, ты хотел этого с тех пор, как узнал о Новом Орлеане. Сделай это, если ты настоящий мужчина.

— Доставить вам удовольствие от столь скорого воссоединения со своей шлюхой, вместо того чтобы наслаждаться тем, как вы каждый день всё больше умираете без неё? Боюсь, что нет, — ответил Константин, хотя и не убрал револьвер. — Прикончить вас, Леннокс, было бы для вас освобождением, которого вы не заслужили. Нет, думаю, лучше наказать вас по-другому.

А затем, всё ещё глядя молодому человеку в глаза, Константин отдернул руку, и звук выстрела заставил всех вздрогнуть. Александр на мгновение потерял понимание произошедшего, и, судя по замешательству Оливера и Лайнела, они тоже; но, когда Кернс издал стон, все повернулись к нему. Полковник отступил на шаг с ошеломленным выражением лица, а затем посмотрел на растекающееся по груди пятно. Профессор открыл рот, но не смог произнести ни звука.

— Что вы сделали? — слабо воскликнул Оливер. Кернс сглотнул, его колени подкосились; он принял ту же позу, что и Лайнел, и медленно рухнул на каменные плиты. — Зачем вам было… что вы, чёрт возьми, сделали…?

— Можете обратиться со своими упреками к своему другу, а не ко мне, — отрезал князь. — Полагаю, у вас есть на это несколько часов.

Александру удалось выйти из оцепенения лишь когда полковник застонал. Зная, что Константин его не отпустит, он опустился на колени рядом с Кернсом и уставился на открытую рану возле сердца. «Так он мучает нас ещё сильнее, — подумал он, глядя на Лайнела, лицо которого было белым как стена. — Заставляет нас чувствовать только вину, чтобы едва могли вспомнить о ненависти».

Прежде чем он успел что-то сказать, князь подал знак своим людям, которые подошли к Александру и грубо подняли его на ноги.

Константин отступил в сторону.

— Похоже, наш друг уже отдал слишком много себя ради этого дела, так что нам придется заняться другими делами. — Он подбородком указал на дверь, и его приспешники подтолкнули Александра к ней. — Что-то мне подсказывает, что ночь будет очень долгой.

Глава 28

Встретив светловолосого мужчину, Хлоя думала, что ничто не напугает её сильнее, но ошиблась. Проходя по коридорам, ведущим в её комнату, рядом с графиней, которая положила руку ей на затылок так близко, что ногти почти впились в нее, Хлоя невольно задумалась, сколько времени пройдёт, прежде чем она столкнет ее с лестницы. Когда она добралась до спальни, лицо женщины было почти цвета маков. Девочка споткнулась, когда она резко отпустила её.

— «Графиня де Турнель пытается преподать мне мораль?» Кем он себя возомнил, мерзавец? — она обозвала мужчину так, что Хлоя была шокирована, хотя и не понимала, почему это было оскорблением. Затем она повернулась к ней, прижавшись к одному из столбиков кровати. — Так вот что сейчас для него самое ценное. Плаксивая девчонка, которая никогда не оценит то, что получит просто за то, что одной с ним крови. Смешно, не правда ли?

— Я хочу домой, — прошептала Хлоя, ещё больше съежившись. — Я хочу к папе…

Не успела она договорить, как женщина схватила её за руку и швырнула на кровать. Хлоя вскрикнула и поспешно свернулась калачиком у изголовья.

— Если я ещё раз услышу, как ты повторяешь это, как попугай, то заставлю тебя жалеть об этом до конца жизни, — прошипела графиня. Слёзы девочки, казалось, только разозлили её. — Ради всего Святого, неужели это действительно то, что меня ждет с этого момента? Так много усилий, чтобы в конечном итоге стать нянькой для такого уникального создания, как ты?

Она была так разъярена, что ударила рукой по одной из занавесок на кровати. Серебряная ткань выскользнула из ее захвата и стала развеваться вокруг шеста, переливаясь в слабом солнечном свете.

— Серебро, — продолжала графиня, почти про себя. — Всё серебряное и черное. Неужели нет способа покончить с ней раз и навсегда, даже теперь, когда она мертва?

Затем она начала бормотать что-то по-французски, пока Хлоя, безмолвная и оцепеневшая от страха, просто наблюдала за её движениями. Наконец графиня прислонилась к туалетному столику, пристально глядя в зеркало, словно бросая вызов тому, чтобы оно отразило женщину, которую она так ненавидела. Но через несколько минут её взгляд задержался на девочке, и гнев, казалось, постепенно утих. Всплыло воспоминание: они с Оливером гуляли вдоль озера во время медового месяца в Хайленде, и из кустов выползла змея, заставив её закричать, прыгнув в объятия Оливера. Это животное посмотрело на неё так, словно говорило: «Не волнуйся, я никуда не спешу. Я могу ждать часами, чтобы напасть на тебя, когда ты меньше всего будешь этого ожидать».

Но ямочки наконец вернулись на её лицо, когда графиня улыбнулась, и это было куда страшнее её предыдущей вспышки гнева. Хлоя даже не осмелилась вздохнуть, когда женщина повернулась и подошла к кровати.

— Ну, полагаю, в конечном счёте, ты ни в чём не виновата. Как бы мне ни было неприятно заботиться о тебе, придётся послушаться Константина. Хочешь поужинать прямо сейчас?

Хлоя никогда в жизни не была так голодна. На маленьком столике у окна стоял накрытый поднос, и графиня заставила её сесть, чтобы она съела хотя бы несколько ложек гуляша, но девочка была так напугана, что ничего не лезло в горло. Змея всё ещё была рядом, улыбаясь, пока она наполняла стакан водой и вытирала его салфеткой, а затем помогала ей надеть ночную рубашку с бантом и жемчугом, оставленную у изножья кровати.

— Ты, должно быть, устала; день был долгим, несмотря на то что почти весь его ты провела под действием наркотиков. — Затем она отодвинула полог, чтобы Хлоя могла лечь, и девочка легла, не отрывая от неё глаз, боясь, что она снова сойдёт с ума. — Предполагаю, Константин придёт к тебе утром и объяснит, что он хочет с тобой сделать. Тебе нужно хорошо отдохнуть; князя всегда нужно встречать красиво. Но сначала — сказка.

«Сказка?» недоверчиво подумала девочка. Её серые глаза расширились, когда графиня де Турнель села на постель, разглаживая простыню одной рукой.

— Полагаю, тебе много их рассказывали, когда ты жила в Оксфорде. Так… хочешь послушать историю о принцессах, ведь ты скоро станешь одной из них?

Хлоя пожала плечами, зарывшись в кучу подушек. Это сама по себе уже сказка: змея рассказывает истории своей пленнице. Графиня смотрела на небо через окно, одетая в платье цвета индиго, бархатное, расшитое бриллиантами, словно пытаясь собраться с мыслями. Наконец она начала:

— Когда-то давным-давно, в королевстве, которое могло бы быть Францией, жила прекрасная королева, у которой было всё, чего только может желать женщина: богатство, красота, любовь короля…

— Сказки так не начинаются, — прошептала Хлоя. — Королевы всегда злые.

Графиня бросила на неё взгляд, заставивший её замолчать, но вскоре снова улыбнулась.

— Только не эта, моя дорогая. Это была во всех отношениях восхитительная королева, и все ее подданные об этом знали. Двор тоже обожал её, а муж смотрел только на неё. — Она помолчала несколько секунд, прежде чем продолжить: — Пока однажды всё не изменилось. Потому что в королевстве появилась принцесса, и никто не знал, кто она и что здесь делает, и король с королевой совершили ошибку, пригласив её в свой дворец. Ведь она была принцессой, никто бы не подумал, что с ней что-то не так. Она улыбалась всем, всегда находила доброе слово для придворных, и король был в восторге от её присутствия. И вот так начались проблемы. Король был слишком рад, а королева не понимала, что происходит. Разве у него не было жены, которую до этого все любили? Что сделала королева, что вдруг никто не обращал на неё прежнего внимания, и принцесса стала для них всем? — что-то изменилось в её выражении лица, пока она говорила, и Хлоя почувствовала это, хотя в комнате было почти темно. В глазах графини мелькнуло негодование. — Конечно, никто не обратил внимания, когда она начала предупреждать остальных, что принцесса скрывает тайны, которые могли бы их напугать. Все думали, что она завидует её очарованию. Но она всё ещё была королевой, и это налагало на нее ответственность. Она должна была защитить своё королевство и своего короля от этого обмана.

Продолжая говорить, графиня поправила подушки вокруг головы Хлои и подняла одну, которая соскользнула, прежде чем упасть на пол. Она задумчиво обняла её.

— Она решила, что, если не может рассчитывать на помощь своих подданных, у неё не будет другого выбора, кроме как сделать это самой. Принцесса отнимала у неё всё, что она хотела, и…

— Почему она не спросила принцессу, зачем она пришла в королевство? — прошептала Хлоя, и графиня моргнула. — Как королева могла быть так уверена, что она злая?

— Она была больше, чем просто зло, — возразила Бриджит де Турнель. — В мире много зла, но худшее — то, что носит улыбку своим знаменем, потому что только самые умные понимают, что за ней скрывается. У принцессы была одна из тех улыбок, красная, как кровь. Королева подумала, что это действительно кровь. И вот однажды ночью, когда король спал, мечтая об обещаниях, которые принцесса ему тайно нашептала, королева прокралась в спальню принцессы. Она слышала, что принцесса время от времени впускает солдат в свою комнату, но в тот момент там никого не было. Как принцесса посмотрела на неё, когда увидела её появление…?

Жемчужные ногти графини впились в подушку, но Хлоя не заметила, как она её подняла. Она лишь недоуменно смотрела на ее лицо.

— Она даже не смогла отреагировать, когда королева подошла к ней. Она знала, что произойдёт, и что никто не будет жалеть о ней, когда её не станет. Потому что мёртвые не умеют улыбаться, а это было оружием принцессы. Эта чёртова улыбка…

Затем она бросилась на девочку, прижимая подушку к её лицу, и Хлоя издала приглушённый тканью крик. В ужасе она начала брыкаться, пытаясь освободиться, но графиня навалилась на неё всем своим весом, и она не могла даже пошевелиться.

Она слышала, как та тяжело дышит с другой стороны подушки, сжимая её всё сильнее, в то время как Хлоя чувствовала, что задыхается. И когда у неё кончился воздух, она снова оказалась перед дублинской тюрьмой, повиснув на конце верёвки, которая кружила её перед толпой, которая только и делала, что кричала и жаждала её смерти. Лицо Оливера снова появилось среди моря голов, такое же испуганное, как и в ее воспоминаниях.

Хлоя пыталась вытащить удушающий кляп, но безуспешно. Она безжалостно царапала руки графини, с таким же успехом, как котёнок, столкнувшийся со львом. «Я не хочу, чтобы ты это видел, Оливер! Уходи, пока не поздно!» Нехватка воздуха сводила с ума, настолько, что голова, казалось, вот-вот разорвется на тысячу осколков. И всё же она продолжала беззвучно, задыхаясь, кричать. «Когда я произнесу твое имя после дождя, оно будет звучать по-особому…» Она начала балансировать на грани бессознательного состояния, когда услышала крик, и внезапно снова начала дышать.

Когда воздух вернулся в лёгкие, она почувствовала резкую боль в груди. Не в силах перестать задыхаться, Хлоя оттолкнула подушку и, оцепенев, смотрела, как кто-то тянет Бриджит де Турнель назад. Затем над плечом графини появилась светловолосая голова, покрытая черной вуалью, и через долю секунды незнакомка повалила графиню на землю и обездвижила, схватив за горло.

— Трогательная история, хотя, мне кажется, ты слишком приукрасила её, Бриджит. Ты была бы честнее, если бы сразу сказала, что королева — стерва.

Зелёные глаза графини расширились, когда она узнала этот голос. Хлоя села на кровати, всё ещё тяжело дыша, и вскрикнула, когда к ней бросилась вторая женщина, тоже в чёрном.

— Тётя Вероника! — она чуть не расплакалась и обняла молодую женщину за шею. — Тётя Вероника… Мне страшно… она хотела…

— Знаю, что она хотела сделать, дорогая. Не беспокойся об этом; уверяю тебя, она за это заплатит. — Вероника слегка отстранилась, чтобы посмотреть на неё, а затем поцеловала её со вздохом глубокого облегчения. — Боже мой, Эмбер… Если бы мы хоть немного задержались…

— Это дало бы мне идеальный повод содрать с неё шкуру живьём, — возразила Эмбер, всё ещё удерживая брыкающуюся графиню. — Но теперь мне придется довольствоваться тем, что я сверну ее мерзкую шею, как курице.

— Пойдемте, — сказала Вероника, подхватив Хлою на руки. Даже в шоке девочка не могла не подумать о том, как странно она выглядит в этой чёрной одежде, так похожей на одежду женщин, которых она видела на похоронах через решётку церкви. — Мы найдём твоего отца и остальных, и скоро мы…

— Вероника, я серьёзно, — настаивала Эмбер. — Я применяю захват, который полностью остановит кровотечение через полминуты. Хочешь, чтобы я остановилась?

Глаза и рот графини были широко раскрыты, её пальцы впивались в кожу Эмбер, но она, невозмутимая, ни на йоту не ослабляла хватку. Вероника вздохнула.

— Мне хочется сказать «нет», но… наверное, неразумно оставлять за собой след из трупов. — Эмбер с хрипом перестала душить графиню, и та, почти задыхаясь, поднесла дрожащие руки к горлу. — Вот, — сказала Вероника Эмбер, бросая ей серебряный палантин с туалетного столика. — Нам лучше позаботиться, чтобы она нас снова не предала. Одного предательства с её стороны достаточно.

— Полностью согласна, — ответила Эмбер, запихивая палантин в рот Бриджит де Турнель. Когда она начала кричать, её крик был едва слышен. — Перестань визжать, как крыса; это, должно быть, не самое ужасное, что ты ела в последние годы.

С помощью Вероники она связала руки графини за спиной, используя одну из шалей Теодоры, которые они взяли из комода, а затем проделала то же самое с её ногами. Хлоя наблюдала за ними, стоя у кровати. Когда графиня превратилась в связанную, извивающуюся, дергающуюся массу, Вероника взяла малышку на руки, и они с Эмбер тихонько открыли дверь спальни.

В коридоре никого не было видно. К удивлению Хлои, эти двое, казалось, знали, куда идут и куда им нужно спешить, чтобы избежать слуг, сновавших по просторным комнатам. Положив голову на плечо Вероники, девочка подумала, что свет горящих свечей превращает их тени в больших чёрных птиц; шелест их платьев напоминал взмахи крыльев. Наконец, когда она уже начала сомневаться, будет ли дворец вечным, они спустились по узкой лестнице и остановились в начале коридора, затаив дыхание. Перед дверью стоял слуга. Он казался полусонным и не заметил, как Эмбер прижалась к стене, пока она не нанесла ему удар, от которого тот рухнул, словно марионетка, у которой только что обрезали ниточки.

— Свобода, — сказала молодая женщина.

Вероника и Хлоя присоединились к ней, пока Эмбер наклонилась, чтобы обыскать карманы слуги. Ей потребовалось некоторое время, чтобы найти ключ от комнаты, но она наконец нашла его и встала, чтобы вставить в замок.

Открыв дверь, они обнаружили небольшую комнату, тускло освещенную одной лампочкой. Эмбер втащила потерявшего сознание слугу внутрь, в то время как Оливер и Лайнел, которые, казалось, были чем-то заняты, в недоумении смотрели на них.

— Папа! — почти взвизгнула Хлоя. Она вырвался из рук Вероники и бросилась к Оливеру, который не смог отреагировать, даже когда девочка обняла его.

— Хлоя? — спросил он ошеломленно. Она целовала его снова и снова, вцепившись в шею с такой силой, что он чуть не упал на пол, поскольку был все еще связан. — Не могу поверить… Должно быть, это… — Но потом он понял, что это правда. — Хлоя…!

— Какого чёрта вы здесь делаете? — выпалил Лайнел. — Как вы вообще сюда попали?

— Слишком долго рассказывать, — ответила Вероника, опускаясь рядом с ним на колени, чтобы развязать его верёвки. — Скажем так, вам повезло, что нас с Эмбер не было рядом, когда Драгомираски и его приспешники штурмовали замок.

— Очевидно, — ответил Лайнел, потирая ноющие запястья. Оливер, которого Эмбер тоже только что развязала, встал, крепко обнимая Хлою.

Он молча разрыдался, уткнувшись ей в волосы, прижимая её к себе, словно наконец-то вернул себе ту часть себя, которую у него украл Драгомираски. Что-то в выражении лица Лайнела, должно быть, выдало его чувства, вызванные этим зрелищем, потому что Вероника взяла его за руку.

— Не волнуйся: Елена в безопасности. Мы нашли её в часовне прямо перед тем, как спуститься в склеп. Думаю, ей потребовалось время, чтобы узнать нас, потому что она нанесла нам парочку хороших ударов.

— Мы оставили её в одной из хижин возле разрушенной церкви, с фермерами, которые предложили нам помочь, — сказала Эмбер. — Они не говорили по-английски, но…

Её голос затих, когда она заметила огромный силуэт в углу комнаты. Она не замечала его до этого момента, потому что свет лампочки погружал углы во тьму, но, когда она узнала его, кровь отхлынула от её лица.

Почти не осознавая этого, Эмбер медленно подошла к нему, когда Оливер сказал:

— Это случилось около получаса назад, когда князь пришёл за Александром… произошла небольшая стычка, Драгомираски разозлился, а потом решил преподать нам урок…

— Это была моя вина, мисс Кернс, — прошептал Лайнел. — Вы не представляете, как мне жаль.

Эмбер по-прежнему ничего не говорила. Она опустилась на колени рядом со всё ещё связанным телом полковника и осторожно повернула его, чтобы посмотреть ему в лицо. Его глаза были открыты, и с бороды стекала тонкая струйка крови. Молодая женщина глубоко вздохнула.

— Эмбер, — прошептала потрясенная Вероника, положив руку ей на плечо. Но, казалось, она не замечала ничего. Она просунула руку под голову отца, чтобы слегка приподнять его, вытирая кровь большим пальцем и, словно не веря в её реальность, глядя на кровь, пропитавшую его широкую грудь.

— Отец, — тихо произнесла она. Глаза Кернса потускнели, и когда молодая женщина наклонила голову, чтобы поцеловать его в лоб, вуаль скрыла их. — Отец, вставай же. Это ещё не конец. Мы должны прикончить этого негодяя, помнишь?

— Что с этим джентльменом, папа? — спросила Хлоя. — Кто-то его обидел?

Оливер не ответил. Пальцы Эмбер дрожали, когда она гладила отца по голове.

— Сэр, я готова… мы можем начать войну, когда вы скажете… — и она застонала, хотя, к всеобщему удивлению, так и не заплакала. — Мой полковник…

— Эмбер, мы не можем оставаться здесь, — прошептала Вероника. — В любой момент они обнаружат отсутствие слуги и придут проверить.

Ответа не последовало. Ошеломленная, Вероника обняла Эмбер. Она прижалась лицом к её плечу, прошептав что-то, чего остальные не услышали, и через несколько секунд девушка кивнула. Она позволила ей поднять себя на ноги, словно её конечности не слушались, а взгляд всё ещё был прикован к безжизненному лицу отца.

Выражение его лица напоминало человека, вернувшегося домой и обнаружившего, что храм, где он так много раз молился, разрушен до основания. Полковник был подобен обрушившейся колонне.

— Ты говорил, что они искали моего дядю, — прошептала Вероника, не переставая обнимать Эмбер. — Ты знаешь, куда они его увели и что от него хотел князь?

— Нет, — ответил Оливер. — По правде говоря, всё это довольно странно. Драгомираски сказал, что хочет с ним поговорить, что, по его мнению, Александр может быть ему полезен… У меня такое чувство, что у него есть какое-то предложение.

— Но мы не можем отправиться на его поиски, если с нами будет Хлоя, — продолжала говорить взволнованная Вероника. — Думаю, нам сначала нужно выбраться отсюда, чтобы доставить ее в безопасное место.

— Маловероятно, что полиция нас послушает, если мы сразу пойдём и расскажем им, что происходит во дворце, — сказал Оливер, подходя к двери вместе с девочкой, — но, полагаю, пустая могила будет считаться неопровержимым доказательством.

Он осторожно повернул ручку и выглянул в коридор: там никого не было. Лайнел последовал за ним, словно лунатик, всё ещё не теряя темного блеска в глазах. Вероника уже собиралась выйти, когда заметила, что Эмбер не следует за ней. Она остановилась у двери, всё ещё не в силах оторвать взгляд от тела Кернса.

— Обещаю, мы не оставим его здесь, — прошептала молодая женщина, положив руку ей на спину, чтобы направить её. — После того как освободим моего дядю, вернемся, чтобы забрать твоего отца домой. Мы сделаем так, чтобы он гордился подвигом своего солдата.

Слабая улыбка Эмбер была словно открытая рана на её лице, но она кивнула и позволила Веронике вывести себя из комнаты. Она не могла не думать о всех павших, которых они оставляют позади, и о том, сколько ещё их будет.

Глава 29

Вид полковника, падающего прямо на его глазах, настолько ошеломил Александра, что Жено пришлось положить руку ему на спину, чтобы заставить идти за князем. Драгомираски все еще прижимал к носу носовой платок, который перестал кровоточить.

— Любопытно, что даже сейчас, будучи почти старыми знакомыми, вы всё ещё можете меня удивить, — раздраженно признал он и спрятал платок обратно в карман. — Ваш друг Леннокс заслуживает памятника безрассудству, не говоря уже о крайней глупости.

— Чего ожидать от человека, у которого вы отняли самое дорогое? — возразил Александр, дрожащим от ярости голосом. — Как вы могли приказать убить Теодору, женщину, которую собирались сделать своей женой?

— Он же первым отнял её у меня, — возразил Константин. — И, честно говоря, я должен был бы его почти благодарить. Её маленькая оплошность в Новом Орлеане стала первым признаком того, что всё идёт не так, как хотелось бы. В итоге, она оказалась гораздо менее… благодарной, чем я себе представлял. До сих пор обидно, что, вложив столько сил в ее образование, она проявила столь неискушенные вкусы в выборе друзей. Ты согласен со мной, Жено?

— Конечно, Ваше Высочество, — просто ответил мажордом, продолжая идти за Александром. Профессор подумал, что тот следит за ремнём на его запястьях.

— Если мы доставляем вам столько хлопот, почему бы вам просто не покончить с этим и не распрощаться с нами, как с Кернсом и с ней? — продолжил он. — Зачем мы вам?

— Ваши друзья мне ни к чему, но с вами ситуация иная. У меня большие планы на будущее, и, если я могу рассчитывать на жизни мистера Леннокса и лорда Сильверстоуна, чтобы убедить вас принять моё предложение, я не собираюсь от них так скоро отказываться.

Это прозвучало так зловеще, что профессор не осмелился ничего сказать. Он продолжал двигаться между князем и Жено через череду коридоров, служебных лестниц и похожих на кладовые помещений, которые всё глубже и глубже уходили под землю. Как он заметил в замке Шварценбергов, здесь тоже в какой-то момент вокруг них не осталось окон, и Александр понял, что они находятся ниже уровня земли. «Из нашей камеры были видны верхушки деревьев, значит, мы были на первом этаже, ну, максимум на втором, — размышлял он, продолжая следовать за Константином. — В этом дворце тоже есть подземные ходы?».

— Мы прибыли, — сказал князь через несколько минут. Он только что остановился перед простой металлической дверью, которую открыл ключом из одного из карманов жилета. — Не думаю, что вы понимаете, насколько это знак доверия с моей стороны, — продолжил он, отступая в сторону, чтобы пропустить Александра первым. — Но, если вам интересно, никто, кроме меня и Жено, до сих пор не входил в эту комнату. Даже Дора.

Учитывая простоту двери, Александр ожидал оказаться в комнате, похожей на келью, которую он занимал с друзьями, поэтому был ошеломлён открывшимся видом. Комната представляла собой огромное помещение, напоминающее базилику, и это впечатление усиливалось тем, что единственным, что поддерживало вес огромного купола, покрывавшего её, величественного и напоминавшего ему Святую Софию в Константинополе, были четыре колонны, настолько тонкие, что профессор задался вопросом, какой архитектор осмелился бы выбрать такие опоры. Но по-настоящему поразила не сама комната, а то, что в ней находилось — своего рода личный музей, который заставил его застыть с открытым ртом, пока он шел к центру.

Повсюду были полки, буфеты, письменные столы и столики, среди которых было разложено множество предметов, напоминавших ему о коллекции произведений искусства, которую графиня де Турнель показывала им в своём особняке. Но вещи, которые князь Драгомираски собирал на протяжении веков, не имели никакого отношения к голландской живописи. Помимо выцветших картин и изъеденных молью фолиантов, о которых молодой человек, судя по тому, что на них не было ни пылинки, бережно заботился, Александр увидел и куда менее прозаичные вещи. В стеклянном ящике, почти такого же роста, как он сам, свернувшись калачиком и съежившись, как изюм, покоилась доколумбовая мумия женщины с ещё пышной шевелюрой черных волос; зрелище это не было бы столь пугающим, если бы не две пары рук, обхвативших ее колени. Чуть дальше он разглядел гигантский скелет, который сначала напомнил ему Диппи, диплодока из лондонского Музея естественной истории, но потом он заметил пару больших, похожих на крылья, выростов, торчащих из извилистого позвоночника. В комнату внесли и поставили на подиум целую каюту, окна в ней были разбиты, а дымоход почти разрушен, словно чудовищный коготь пытался разорвать его на части. А рядом, возвышаясь над этой мешаниной, Александр увидел образ, заставивший его ахнуть, потому что это был тот самый, что являлся ему в видениях: портрет Адоржана Драгомираски, который Теодора купила у Монтроузов четырьмя годами ранее, и который он видел на фотографии в Новом Орлеане. Доспехи, покрытые плащом из белых мехов, были теми, которые князь носил в битве при Мохаче, но они ещё не были помяты и запятнаны кровью. «Должно быть, это был настоящий Адоржан, а не тот монстр, который узурпировал его личность, тот, который сейчас у меня за спиной».

Он уже собирался повернуться, когда услышал рядом тихий шёпот. Александр наклонил голову и увидел, что остановился рядом с фарфоровой куклой, ростом выше Хлои, которая, откинувшись в кресле, перелистывала страницы «Руководства для элегантных женщин» баронессы д’Оршан. Движения её механических пальцев были настолько естественными, что профессор в изумлении отступил на шаг.

— Итальянского производства, — услышал он голос Константина, подошедшего с той же улыбкой, с какой энтомолог показал бы своих самых ценных бабочек специалисту в этой области. — Я обнаружил её несколько месяцев назад в Венецианской лагуне, и, по правде говоря, её было нелегко починить; механизм был сильно повреждён. — В этот момент кукла медленно выпрямила голову, чтобы посмотреть на них, и князь рассмеялся, увидев выражение лица Александра. — Не завязывайте с ней разговор, а то она всю ночь будет говорить.

— Должно быть, это те самые диковинки, которые вы собирали все эти годы, — заметил профессор. На небольшом столике он заметил египетское зеркало с ручкой в ​​форме фигурки богини Нефтис, которое показалось бы Лайнелу и Теодоре очень знакомым. — И что, все эти предметы обладают сверхъестественными свойствами?

— Можно и так сказать. Как писал ваш любимый бард: «Есть на свете больше вещей, друг Горацио, чем можно представить себе в нашей философии»[1]. Полагаю, материалист увидел бы в этой комнате лишь груду древностей, ценность которых не превышает той, что им дало время. Мы же с вами знаем, что они представляют собой нечто гораздо большее, и что их свойства могут быть изучены наукой.

— Наукой? — спросил Александр, внезапно поняв. — Понимаю… Вас интересует не их сверхъестественная составляющая, а то, что вы, возможно, сможете из них извлечь.

— Это так. Будучи знакомы с кругами английских спиритуалистов, вы знаете, что, как было доказано, эктоплазму можно измерить. То же самое может относиться и к невидимой ауре, окружающей некоторые физические объекты, столь же удивительные, как сами призраки.

— Да, я не раз слышал эту теорию о том, что проклятые реликвии, дома с привидениями или кладбища, полные заблудших душ, обладают собственной энергией, которую люди не способны воспринять, но которую машина, предназначенная для этой цели, зафиксировала бы. — Александр на мгновение замолчал. — Возможности были бы ещё шире, если бы кто-то создал устройство, способное улавливать эту энергию, обрабатывать её и направлять…

— Именно, профессор Куиллс. Вижу, я не ошибся, пригласив вас в своё святилище: вы обладаете проницательностью настоящего гения. Поэтому я верю, что вы будете мне полезны.

Пока он говорил, Константин пробирался между столами и витринами к креслу под портретом Адоржана. Жено, запиравший дверь, стоял позади него, скрестив руки.

— Мне стало известно, что вы недавно вернулись к своим прежним преподавательским обязанностям в Магдален-колледже, — начал князь, поигрывая этрусским кольцом, которое он достал из соседнего шкафа. — Я рад, что у педагогического состава хватило здравого смысла восстановить своего блудного сына, особенно когда он оказался умнее их всех вместе взятых. Однако не буду отрицать, что, по моему мнению, то, что вы делаете, является печальной потерей для человечества.

— Преподавание энергетической физики кажется вам абсурдным? — резко ответил Александр. — Вы когда-нибудь задумывались, что станет с технологической гонкой, которая идёт в цивилизованных странах, если учёные не сделают новых открытий?

— Csekйlysйg (Сущий пустяк — венг.), как мы здесь говорим. Сущий пустяк по сравнению с тем, что можно извлечь из той другой плоскости, о которой учёные, похоже, никогда не задумываются, — князь положил кольцо. — Предлагаю вам работать на меня, профессор Куиллс. Вы именно тот человек, которого я искал для осуществления плана, над которым так усердно работал.

— Направление энергии, заключенной во всех этих предметах. Теперь я понимаю, почему эта комната — эпицентр дворца. — Александр огляделся. — Вам нужен какой-то катализатор, чтобы эта энергия продолжала существовать.

Взгляд профессора скользнул по тончайшим колоннам, исчезавшим в сплетении нервюр[2] вокруг купола. Высоко над их головами люди, работавшие на Драгомираски, продолжали свои дела, не подозревая о том, что бьется под землей, словно зверь, готовый пробудиться от тысячелетнего сна.

— Вижу, вы понимаете, о чём я вас прошу, и что это будет для вас непростым испытанием, — продолжал князь, не отрывая взгляда от Александра. — Ну так что?

— Вам действительно нужен мой ответ? Вы сами не догадываетесь?

— У меня есть предположение, но я бы предпочел услышать его от вас, — улыбнулся молодой человек. — Я убеждён, что это может стать началом очень выгодного для нас обоих соглашения.

— Мне, однако, это кажется дурной шуткой. Простите, что я не считаю вас таким уж умным, каким вы, похоже, меня считаете, но только глупец поверит, что я способен работать на того, кто похитил дочь одного из моих лучших друзей, убил женщину, которую любил другой мой друг, и попутно убил всех невинных людей, которые попадались ему на пути. — Александр покачал головой, не обращая внимания на изумление князя. — Единственное, что вы внушаете мне «Ваше Высочество» — это отвращение.

Следующие несколько секунд никто не произнес ни слова, и комната наполнилась шелестом страниц, которые продолжала переворачивать фарфоровая кукла. Наконец, князь Драгомираски наклонился вперед, опершись локтями на колени.

— Мужчины, — выплюнул он, всё ещё сверля Александра взглядом. — Всегда такие гордые и такие безрассудные, даже когда находитесь на краю пропасти. Что ещё нужно, чтобы понять, что вы всего лишь крошечные насекомые в этой вселенной?

— Забавно, что именно этого, превращения в насекомое, вы больше всего желали за то время, что провели в Устах ада. Это довольно парадоксально, вам не кажется?

Это снова лишило князя дара речи, и даже Жено, казалось, был озадачен.

— Откуда вы это узнали? — спросил Константин. — Что вы нашли в замке Шварценбергов, что позволило вам узнать, кто я на самом деле?

— По правде говоря, я до сих пор не уверен, какова ваша природа, — спокойно сказал Александр. — Полагаю, в Богемии есть свои демоны, как и русалки и другие существа, неизвестные в Англии. Вы, возможно, своего рода Мефистофель, хотя и отрицали это перед Адоржаном в его первую брачную ночь. Уверен, что вы не потерянная душа; я думал об этом в последнее время, и было бы странно для того, кто познал, что значит быть человеком, отчаиваться, узнав, каково это — обладать телом. Вы говорите, что мы безрассудны, но, возможно, вам стоит взглянуть в зеркало и понять, что ваша ахиллесова пята — это именно то беспокойство, которое всё больше вас поглощает.

— Беспокойство? — князь рассмеялся, хотя Александра ему не удалось обмануть; впервые он выглядел как молодой человек своего возраста, обеспокоенный и неуверенный в том, что слышит. — Как вы можете так говорить после того, как я совершил то, в чём вы меня обвиняете? В какой момент, вы, когда-либо, замечали во мне какие-либо слабости?

— Даже если я не видел этого своими глазами, я знаю, что они у вас есть, — сказал профессор, глубоко вздохнув, прежде чем добавить: — У одной было имя. Её звали Рианнон.

Константин снова растерялся. Его большие серые глаза вдруг напомнили ему глаза Эйлиш, хотя им не хватало её невинности.

— Вы, конечно же, встречались с ней в Ирландии, — наконец, сказал князь. Его голос стал гораздо тише, почти шёпотом. — Полагаю, она отзывалась обо мне в самых худших выражениях. Должно быть, она всю жизнь думала, что я бросил её, потому что каким-то образом узнал, что она носит моего ребёнка, даже если на самом деле я узнал об этом только сейчас…

— Нет, — перебил Александр. — Она не держала на вас зла. К сожалению для неё, вы были единственной любовью всей её жизни. Она могла бы быть счастлива с мужчиной, за которого вышла замуж, защищая свою честь, но не стала, потому что никогда не могла вас забыть.

Он поклялся никогда не разглашать то, что Рианнон Бин И Лэри рассказала ему в часовне своего замка, но Александр понимал, что больше нет смысла хранить эти тайны. Он увидел, что молодой человек сглотнул, и понял, что прав.

— Вы тоже её любили, — продолжил он. — Я прекрасно понимаю; иначе быть не могло. Рианнон была для вас не как Теодора, всего лишь инструментом. Не как леди Альмина, которая интересовала вас только своим даром предвидения; даже не как Либуше фон Шварценберг, ради которой вы затеяли это безумие. Для вас Рианнон была единственной, потому что вы больше никогда не относились ни к одной другой женщине, как к равной себе.

— Хватит! — Константин поднял руку так дрожа, что Жено, молча слушавший их, наклонился ближе, чтобы убедиться, что всё в порядке. — Вы сами не понимаете, о чём говорите.

— Я могу доказать вам, если вы мне не верите, — продолжил профессор. — Возможно, для вас слабости — это нечто постыдное, но для Рианнон воспоминания имели огромное значение. Я ношу одно из них с собой, в кармане.

— Что это…? — начал князь, но закончил жестом Жено, чтобы тот подошёл к Александру. — Хорошо, покажите мне. Жено, развяжи его.

Когда мажордом перерезал верёвки, Александр с облегчением вздохнул. Он потёр руки, всё ещё чувствуя на себе нетерпеливый взгляд Константина, прежде чем порыться в одном из карманов, вытащить что-то, блеснувшее в свете свечей, и вложить это в руку князя.

— Он был при ней в момент смерти, но я посчитал неуместным хоронить её вместе с ним. Я подумал, что её дочь будет рада когда-нибудь узнать правду.

Константин не ответил. Он смотрел на серебряный медальон, откидывая полуразбитую крышку, закрывавшую миниатюру его портрета. Долгое время, почти целую минуту, он оставался совершенно неподвижным, и Александр с Жено молчали. Волосы альбиноса, ниспадающие на его лицо, не позволяли им разглядеть его, но профессор мог представить себе бурю эмоций, которая его сотрясала.

— Я начинаю думать, Александр Куиллс, что вы заслуживаете почётного места в одной из моих витрин. Возможно, вы сейчас самое удивительное, что здесь есть. — Затем он снова посмотрел на него, и Александр удивился, что его внезапное хрупкое выражение стало ещё более выраженным. — Откуда вы обо всём этом узнали?

— Мне сама Рианнон рассказала, когда мы были в Ирландии. А что касается вашей странной натуры, то скажем так, что в те дни, что мы провели в Карловых Варах, и даже этой ночью, до того, как вы пришли меня искать, у меня была возможность связаться с человеком, который хорошо вас знал, еще в те времена, когда вы были всего лишь бестелесным голосом, бродившим вокруг источников.

— Адоржан, — прошептал князь. — Я должен был знать, что он всё ещё там. Я должен был знать, что он не успокоится, пока не отомстит, пока не отомстит за свою Либуше.

Профессор нахмурился в недоумении. Было ясно, что князю и в голову не приходило, что им могла помочь именно Либуше, и что сама мысль о том, что Адоржан Драгомираски все еще привязан к этому измерению, вызывала у него тревогу, которую Александр и представить себе не мог.

— Вы его боитесь?

— Если вам удалось связаться с его духом в той камере, полагаю, он всё ещё привязан к вам. — Князь внезапно встал и сошел с подиума, взмахивая полами своего костюма. — Давайте проверим, говорите ли вы правду.

— Что? — удивился профессор. — Хотите проверить, нет ли здесь призрака?

— Я не прошу от вас ничего, к чему вы не привыкли. Возможно, вы кое-что обо мне знаете, но я также решил изучить вашу работу, о чём я вам ясно дал понять в Новом Орлеане. Разве вы не находите вокруг себя ничего знакомого, профессор?

Всё больше теряясь в догадках, Александр стал нервно озираться, пока, чувствуя, как сердце замирает, не заметил что-то на другом столике. Что-то вроде металлического ящика длиной почти метр, со смотровым окошком на одном конце и рядом пружин, которые, вспомнив то, что всегда снилось ему во сне, заставили его содрогнуться.

— Это… это один из моих спинтарископов! — он недоуменно посмотрел на князя. — Как он у вас оказался? Вы обыскали Кодуэллс Касл?

— Мне не пришлось вламываться к вам в дом, чтобы забрать его. Я знаю, вы изобрели несколько разных моделей, так что, полагаю, неудивительно, что я с самого начала не мог понять, какая именно эта. — Молодой человек остановился по другую сторону столика, хлопнув по аппарату. — Это та модель, которую вы представили в патентном бюро Стейпл-Инн в 1900 году. Первая, из созданных вами.

— Не могу поверить, — пробормотал Александр. — Все изобретения, поданные в бюро, надежно хранятся там под охраной с момента подачи патента!

— Вы всё ещё удивляетесь, что мне достаётся то, что недоступно другим? Нет ничего, чего нельзя было бы достичь властью или деньгами. Наличие и того, и другого одновременно — лучшее рекомендательное письмо.

Александр всё ещё не мог поверить тому, что находится перед ним. Прошло девять лет с тех пор, как он прикасался к этой машине. Он всё ещё помнил проблемы с металлическими пластинами, покрывавшими её, и расположением пружин, которые чуть позже, в тот роковой день, когда Беатрис и Роксана остались наедине со спинтарископом в подвале, разрушили его мир за считанные секунды. Но Константин не знал, что произошло, а даже если бы и знал, ему было бы всё равно; он хотел лишь, чтобы Александр доказал ему правильность своих предположений.

— Докажите мне, — произнес он, положив обе руки на столик. — Я больше ни о чём вас не прошу, профессор Куиллс. Докажите мне, что Адоржан здесь.

Александр оставался неподвижным несколько секунд. Наконец, он провёл пальцами правой руки по ряду пружин, словно убеждаясь, что на этот раз это не сон. В его сознании они были ярче, чем когда-либо, и он почти слышал смех Роксаны и тихий голос Беатрис, велевший ему отойти. «Если папа просит тебя держаться подальше от этой машины, значит, на то есть причина», — предупредила она ее в последнем сне. Профессор глубоко вздохнул, его указательный палец замер над последней пружиной. «Как думаешь, что произойдёт, если я прикоснусь к этой? — спросила девочка. — Я тоже увижу призраков?» Ему потребовалось мгновение, чтобы осознать, что его сердце бьётся на удивление спокойно по сравнению с тем быстрым биением, которое он ощущал всего несколько секунд назад. Возможно, потому, что он никогда не был так уверен в том, что должен сделать.

Профессор медленно поднял голову, глядя Константину в глаза; ни один из них не произнес ни слова. Выражение его лица было спокойным; у князя, напротив, была смесь нетерпения, беспокойства и страха. Но затем Александр заметил, что Жено тоже смотрит на него, кивая головой за спиной юноши. Большего ему и не требовалось, чтобы понять: он не предатель, и если он и появился с Константином в замке прошлой ночью, то лишь потому, что только так мог отвести от себя подозрения. Именно поэтому ему пришлось покончить с женщиной, которую он воспитал почти как родную дочь…

Ещё многое оставалось непонятным, много вопросов, на которые, как он теперь знал, не будет ответов, по крайней мере, в этом мире. Как ни странно, он никогда ещё не был так обеспокоен отсутствием абсолютного знания. Улыбнувшись так, что Константин нахмурился, Александр дёрнул последний рычаг.

------

[1] Шекспир «Гамлет»

[2] нервюра — выступающее ребро готического каркасного крестового свода либо каменная арка, укрепляющая такие рёбра.

Глава 30

Графиня де Турнель перестала кричать только тогда, когда почувствовала, что горло саднит. Почти ослепленная яростью, она извернулась, чтобы добраться до двери спальни, но разъяренная дочь Кернса позаботилась о том, чтобы та не смогла ослабить узлы, которые ее удерживали. «Как я могла оказаться в таком положении?» — подумала она в момент просветления, и от этого её глаза наполнились слезами ещё сильнее. Потратив годы на подготовку ко всему этому, отказавшись от всего, чтобы стать новой мисс Стирлинг; даже от мужа, которого она никогда не любила, Франсуа де Турнель понял это, когда начал действовать мышьяк; даже от спасения собственной души… как двум таким легкомысленным идиоткам удалось её победить?

Позорный образ, который она являла в этот момент, тревожил её не так сильно, как то, что мог с ней сделать Константин, ведь графиня предполагала, что через несколько минут он пойдёт проведать свою маленькую невесту и обнаружит, что из-за халатности той, которая стремилась стать его правой рукой, ключевая часть его плана исчезла. Она закрыла глаза и заставила себя дышать спокойно, чтобы успокоиться. Как бы ни осложнялись обстоятельства, у неё всё ещё оставалось несколько козырей в рукаве, например, тот факт, что ни дочь Кернса, ни племянница безумного профессора не были знакомы с дворцом. Если ей удастся освободиться, возможно, она сможет поднять тревогу, чтобы слуги помогли ей найти их прежде, чем они успеют сбежать с ребёнком, и тогда репрессии её хозяина будут гораздо менее суровыми. Она приподнялась на локте, как могла, осматривая комнату в поисках чего-нибудь острого, что могло бы пригодиться, но нашла лишь богато украшенную железную решётку камина. «Ну, наверное, это лучше, чем ничего», — сказала она себе, сгибая ноги и медленно перебираясь обратно на ковёр, где её оставили лежать. За дверью взад-вперёд ходили дворцовые слуги, тихо переговариваясь, и в какой-то момент она даже услышала, как служанка хихикает над чем-то, что ей только что шепнули на ухо. «Когда я выберусь отсюда, посмотрим, кто будет смеяться больше. Ты узнаешь, с кем имеешь дело!»

Казалось, ей потребовалась целая вечность, чтобы дотянуться до каминной решетки, но наконец ей удалось поднять ноги и поставить их по обе стороны от одного из заостренных украшений. Кружевная шаль врезалась ей в кожу, когда она нажимала, и графиня издала жалобный стон, приглушенный кляпом. Тем не менее, она продолжала двигать ногами, пытаясь разорвать ткань, пока, с облегчением вздрогнув, не услышала, как рвутся первые нити. Она продолжала двигаться изо всех сил, прислушиваясь к звукам по ту сторону двери, и наконец, давление ткани на лодыжках ослабло настолько, что она смогла сбросить её. Она размышляла, сколько времени потребуется, чтобы сделать то же самое с руками, и не грозит ли ей обжечься углями в камине, когда уловила звук, заставивший её остановиться.

На этот раз это были не голоса. Графиня в растерянности уставилась на пол спальни, под которым, как ей показалось, раздался странный звук. Словно эхо взрыва затерялось в коридорах внизу, как это часто случается в глубинах океана. «Что это, чёрт возьми, было?»

Через несколько секунд она поняла, что ничего серьёзного, учитывая, что дворец стоял совершенно неподвижно. Пожав красивыми плечами, она с трудом села и приблизила запястья к раскаленным прутьям ограждения, застонав, когда они коснулись её голой кожи.

Но она снова остановилась, и на этот раз поняла, что происходит. Рядом с ней на ковер упал небольшой водопад штукатурки, а затем ещё два — на кровать. Когда она подняла голову, Бриджит де Турнель широко раскрыла глаза. Посередине потолка только что появилась широкая трещина, которая, словно вспышка молнии, расползлась по углам по мере того, как усиливался штукатурный дождь. Она размышляла о том, что происходит, и были ли Драгомираски настолько небрежны со своим дворцом, что не беспокоились о его разрушении, когда еще один удар сотряс спальню, на этот раз такой сильный, что она потеряла равновесие.

В растерянности она наблюдала, как первые осколки лепнины падают с потолка, разбивая вдребезги мебель. В тот же миг по правой стене, той, что выходила в сад, пошли трещины, с грохотом разбив эркер. Кляп едва сдерживал крик, когда на неё обрушилось острое стекло, и она едва успела сжаться, с ужасом осознав, что дворец вот-вот рухнет.

Кое-как ей удалось доползти до одного из углов и замереть там, дрожа с головы до ног, не в силах выбраться, потому что руки её всё ещё были связаны, и не в силах позвать на помощь, потому что рот всё ещё был заклеен. Вскоре пол в центре комнаты обрушился, и графиня с ужасом смотрела, как кровать, принадлежавшая Теодоре, рухнула на пол вместе с остатками потолка. Именно тогда, наблюдая, как с высоты падает огромный молдинг со скульптурными розами, она поняла, что её единственным утешением было то, что женщина, которую она ненавидела больше всего, умерла раньше неё. В конце концов, сказала она себе, закрывая глаза за мгновение до того, как град обломков раздавил её, и уходя, зная, что её поражение можно считать победой.

Глава 31

— На мгновение мы подумали, что не успеем на похороны, — объяснила Вероника, когда они поспешили по тому же коридору, по которому прошли несколько минут назад, и начали подниматься по узкой лестнице. Комнаты на этом этаже и на втором, судя по виду на сад из окон, были гораздо элегантнее, но, к счастью, и там было пусто. — Нам удалось успеть на последний поезд из Карловых Вар до рассвета, а прибыв в Будапешт, мы купили траурную одежду в универмаге на проспекте Андраши и пробрались на мессу, которая началась через несколько минут в дворцовой церкви. Никто не заметил нашего присутствия; казалось, почти весь город пришел проститься с князем, и здание было забито до отказа. После того, как пустой гроб опустили в склеп, скорбящие начали возлагать венки и зажигать свечи к могиле, и именно тогда мы с Эмбер незаметно ускользнули от остальных.