Воевали мы честно

СИНЯВИНСКИЕ ОПЕРАЦИИ

В июне 1943 года снова оказались в районе Синявино. Нам была поставлена задача — расширить коридор вдоль железной дороги. По этой «Дороге Победы» город снабжался продовольствием. Узкая полоска земли, тянувшаяся от Невы параллельно берегу Ладожского озера до станции Поляны, насквозь простреливалась противником с Синявинских высот. Бои были не особенно удачными.

Как-то дежурил на рации. На соседней волне работали летчики. Разговор авиаторов всегда отличался изобилием матерных слов. Вот и тут я услышал: «„Ишачок“! „ишачок“! Сзади „мессер“. „Мессер“ сзади. Уходи!». И все это перемежалось крепкими словами. В небе над нами услышал рев моторов. Выскочив из машины, увидел, как «мессершмитт» прямо над Невой расстреливает наш истребитель. Подбитый самолет начал падать, но летчик сумел посадить машину на воду. Самолет поплыл по Неве. Пилот вылез из кабины на крыло. Тут же несколько лодок отправилось на помощь. Когда спасенный летчик был уже в лодке, истребитель пошел ко дну.

Через несколько дней нас вывели из боя. Снова вернулись в Колбино. Опять начались занятия. Парторгом взвода был Аркадий Львович Супьян. Позже мы узнали, что в действительности его звали Абрам Липович. Командир бронеавтомобиля БА-10, он по совместительству числился еще и парикмахером. Мастер он был хороший. Обслуживал, в основном, полковое начальство, но и мы иногда пользовались его услугами.

Супьян проводил с нами политзанятия. Он садился у распахнутого настежь окна и громко на всю округу выкрикивал: «Ленинградские большевики и ленинградские большевички, это такие большевики и такие большевички…» и дальше все в таком же духе. А мы в это время спокойно занимались своими делами.

22 июня 1943 года, ко второй годовщине начала войны, в газете была опубликована статья, где подводились итоги двух лет боев. На этой почве Мусиченко сцепился с мотоциклистом Логиновым. Старый большевик Логинов доказывал правдивость наших сводок, а Мусиченко уверял, что немцы точнее сообщают потери сторон. Во время работы мы часто попадали на немецкие радиостанции, ведущие передачи на русском или украинском языках. Иной раз, даже не желая того, приходилось слушать: «Увага! Увага! Передаемо останни новини. Сегодни наши доблесни винишувачи збили двадцать радянських летатив» и тому подобное.

Логинов, недолго думая, пошел к начальнику особого отдела и доложил ему о споре с Мусиченко. Мусиченко вызвали в Смерш и сняли хорошую стружку. Скорее всего, в особом отделе был разговор и с начальником связи Тимофеевым, потому что вечером Тимофеев вызвал меня к себе, забрал ключ от радиостанции и запретил без его ведома ходить на машину. Но убирать машину все равно было нужно, и через несколько дней ключ снова был у меня.

Помощнику начальника штаба Булыгину присвоили звание майора, но он не стал заменять погоны, до тех пор, пока такое же звание не присвоили его командиру и товарищу — начальнику штаба полка Брюквину. Ждать им пришлось недолго.

19 июля 1943 года мы снова оказались в районе 8-й ГЭС. Командный пункт разместился в песчаном карьере. Подогнали машину задом к обрывистой стенке карьера и развернули рацию. Целью наступления была река Мойка в районе деревушек Арбузово и Анненское. Деревни раскинулись вдоль берега Невы рядом с Невским пятачком. Поддерживали наш полк бойцы морской бригады. В первый же день боев вышли на Мойку, но дальше успех развить не удалось.

В нашем полку, чуть ли не с самого основания, служил радист Петька Яровой. Яровый, как он говорил. Невысокий, плотный, добродушный, не особенно грамотный украинский парень. Радист он был неплохой, но часто с ним невозможно было добиться связи. Два раза убывал он из полка по ранению. Потом из госпиталя попадал в 12-й учебный полк, а оттуда снова возвращался к нам. Хотя знали танкисты, что без нашего полка не обходится ни одна серьезная операция, все равно просились обратно. Вот и Яровой — подучится в учебном полку и снова к нам. Когда последний раз стояли в Колбино, я видел, идет Яровой, несет две анодные батареи. «Петро, куда батареи несешь?», — «Да, вот, на рации — подсели. Надо бы заменить». Было видно, болел за технику. Во время Арбузово-Аннинской операции Петр нас удивил. Таблицу позывных для связи с танками составлял начальник связи Тимофеев. Иногда и мы принимали в этом участие. Наш позывной в этой операции был «Гранит», а 214 танку, где радистом был Яровой, дали позывной «Холст». Когда размножали таблицу, это слово написали не очень четко. Вызываем мы «Долото» — 212 машину, эти номера писались на борту танков. Нас не слышат. И вдруг в наушниках: «„Долото“, „Долото“! Я „Холеп“! Я „Холеп“!». И «Долото» отозвалась. Мы стали разбираться, кто же этот «Холеп». У нас в таблице такого позывного не было. Не сразу догадались, что Петр так слово «Холст» прочел. Вскоре «Холеп» помог связаться и с другой машиной. Мы восхищались Петром. И тут Яровой замолчал. Тщетно вызывали мы его. «Холеп» не отвечал. Через некоторое время мы услышали: «Гранит», «Гранит»! Я «Роза», «Холеп» горит. Никто из экипажа не спасся. Так Петро Яровой спел свою лебединую песню, перед смертью заработав так, как никогда.

Больше месяца длились тяжелейшие бои. В полку было выведено из строя в общей сложности 44 танка. Днем танки подбивали, ночью их эвакуировали и после ремонта снова бросали в бой. Но и наши танкисты уничтожили много немецкой техники, в том числе новых тяжелых танков «Тигр». Наконец бои стали затихать.

Было мое дежурство, когда заработала армейская станция. Я принял большую радиограмму. Разбудил шифровальщика Федулова. Шифровальщик, открыв глаза, велел мне взять таблицу и раскодировать радиограмму. Адресовалась она помпохозу. В радиограмме говорилось, что ввиду окончания боевых действий с сегодняшнего числа следует прекратить выдачу спирта личному составу полка. А мы в последнее время договорились выпивать положенный нам спирт по очереди. Сегодня я пью за тебя, а завтра ты за меня. И в этот день я как раз должен был получить двойную порцию. Хоть не отдавай радиограмму. Но отдать пришлось, и плакали мои сто грамм.

И снова мы в Колбино. Через пару дней нас с Володей направили в район Коркинских озер, на сбор радистов фронта. Здесь проходил обмен опытом. Мы познакомились с гвардейцами 45-й дивизии генерала Краснова. Дивизия в свое время была вывезена с полуострова Ханко. Она отличилась при прорыве блокады, за что и получила звание — гвардейская. У Краснова были огромные усы, и он считал, что все гвардейцы должны быть усатыми. По его негласному приказу все бойцы дивизии, даже молодые парнишки, должны были отращивать усы.

Гангутцы показали нам сохраненную со времен обороны Ханко листовку, которую забрасывали к финнам. Это было письмо, адресованное командующему финской армией генералу Маннергейму. Оно было написано по образу и подобию письма запорожцев турецкому султану. Составлено в сильнейших выражениях, напечатано на прекрасной бумаге и обрамлено виньетками с неприличными картинками. При чтении листовки, как и на картине Репина, все вокруг помирали со смеху.

Сборы закончили на день раньше запланированного срока. Мы решили воспользоваться командировочным удостоверением, чтобы съездить домой. Рисковали, но все обошлось.

У меня развился сильный фурункулез. Вновь сказалось отсутствие витаминов. Все тело покрылось чирьями. Долго терпел, но все же пришлось обратиться в медпункт. Показал спину медсестре Гале Петровой, хорошей, веселой девушке. Та посмотрела и с ужасом крикнула врачу: «Товарищ капитан! Посмотрите, что у Колбасова!». Врач мельком взглянула и спокойно сказала: «Ну и что? Выдай рыбий жир». Мне налили поллитровку жира, и мы всем экипажем принимали его по столовой ложке за едой. Пришлось еще два раза ходить в медпункт наполнять бутылку. Через неделю все тело очистилось от болячек.

В августе 1943 года наш взвод и рота техобеспечения были подняты среди ночи по тревоге. Стояла теплая ясная погода. На улице уже было светло. Нас повели на капустное поле около Колтуш. Еще издали мы обратили внимание на его удивительную окраску. Поле было местами голубое, местами желтое и розовое. Когда подошли ближе, выяснилось, что ночью пролетел немецкий самолет и сбросил листовки. Этими листовками и было покрыто поле. Нам поставили задачу — все собрать и, не читая, уничтожить. Конечно, с содержанием мы все равно ознакомились. На разноцветных листах было напечатано обращение командования Русской освободительной армии генералов Власова и Малышкина, в котором они призывали переходить на сторону немцев. Листовка одновременно являлась пропуском.

В расположении части раздался сигнал подъема. Танкисты выбежали на зарядку, а у нас на поле еще был непочатый край работы. Вскоре и танкисты присоединились к нам. Только к обеду закончили операцию.

Танкисты часто проводили учения на местности. Иногда и мы принимали участие, поддерживая связь. Обычно я держал связь со штабом армии, работал ключом. В этот раз сел на связь с танками по микрофону. Кончились занятия. Танки вернулись в расположение. К нам подошел Александр Смирнов — радист командира полка. Спросил, что за еврей работал сегодня у нас на станции. Мы удивились. Индюков сказал: «Вот, Колька работал». Смирнов не поверил: «Не может быть! Кто-то так картавил, что ничего невозможно было понять». Так я узнал, что при разговоре в микрофон картавлю.

Закончилась наша Колбинская эпопея. Три раза мы приезжали сюда. Наконец погрузились на машины и в который раз направились в сторону Синявино. Выжидательная позиция была в Первом рабочем поселке. Расположились в сосновом бору. Место было очень красивое. Песок, могучие деревья. Землянок не было, жили в машинах. Вместе с нами находились помощник начальника штаба Булыгин и начальник связи Тимофеев. Они спали на скамейках, а мы на полу в проходе. Было тесно. Переворачивались по команде. В шесть утра Булыгин включил приемник. На чистейшем русском языке мы услышали: «Внимание! Передаем важное сообщение. Сегодня наши доблестные гренадеры освободили из тюрьмы дуче Муссолини». Николай Индюков толкнул меня в бок: «Никола, слышишь?». Я ответил, что слышу. В это время раздался стук в дверь: «Радисты, завтрак получать». Была моя очередь идти на кухню. Я быстро оделся. Взял котелки и пошел. Завтрак задержался. Вернулся я не скоро. На подходе к машине повстречался боец из нашего взвода. Он сказал мне, что Трунов чего-то сболтнул и нами теперь занимается особый отдел. Оказалось, что Володя, услышав новость про Муссолини, вышел из машины и стал рассказывать об этом танкистам. Ну кто-то и доложил.

Только я появился в машине, Тимофеев со злостью сказал: «Что, доигрались? Иди к начальнику особого отдела». Пришел. Доложил о прибытии. Старший лейтенант усадил меня за стол и стал расспрашивать о происшедшем. Я рассказал, как было дело. Мол, Булыгин слушал радио. Передавали про Муссолини. Мы не разобрались, кто это передавал. Тут я пошел за завтраком, и что было дальше, не знаю.

Хорошо, начальник особого отдела старший лейтенант Галкин был мужик не глупый. Он сказал: «Слушай, Колбасов. Запретить слушать передачи я вам не могу, у вас работа такая. Но предупреди своих, чтобы ничего никому не болтали. Это плохо может кончиться». Я целиком был с ним согласен. Попрощавшись с особистом, пошел накачивать своих товарищей.

Через два дня штаб и две танковые роты были переброшены к Пятому рабочему поселку. Сам поселок был полностью уничтожен. От домов осталось лишь несколько фундаментов. Был сентябрь. С утра стояла ясная солнечная погода. На небе ни облачка. Знали, что сегодня будем атаковать Синявино. Впереди виднелась Синявинская высота. Она выделялась на горизонте, как большой ровный стол, на котором не было ни деревца, ни кустика. Все было сметено ураганом войны.

Привезли завтрак. Танкисты потянулись к кухне. И тут выяснилось, что не привезли спирт. Командиры рот, капитаны Конищев и Селиванов, приказали экипажам завтрак не получать. Танкисты ходили вокруг походной кухни и, несмотря на призывы повара «Ребята? Ну, что же вы? Получайте завтрак!», — завтрак не брали. Так случилось, что в это время командир полка майор Семеркин заболел и вести полк в бой должен был его заместитель по строевой майор Примаченко. Для майора это было как экзамен, и начинался он неудачно. Примаченко подошел к танкистам и спросил, почему они не завтракают? Ему ответили, что нет аппетита. Вот если бы был спирт, то, может, и аппетит появился бы. Примаченко вызвал помпохоза и велел немедленно доставить спирт, пригрозив, что в противном случае будут большие неприятности. Павел Данилович Примаченко, как командир, хорошо смотрелся. Он был крепкого телосложения, пользовался большим авторитетом. Не прошло и получаса, как спирт был привезен и выдан. Все стали завтракать, а помпохоз начал собирать комиссию по списанию неприкосновенного запаса — НЗ. Обычно танки еще не успевали выйти с исходных позиций, а комиссия уже готовила документы о том, что НЗ полностью уничтожен. И действительно, при атаке тушенка и печенье из НЗ сразу съедались экипажем, чтобы не допустить утраты продуктов в горящей или подбитой машине.

Правой рукой помпохоза был кладовщик продовольственного склада Борис Шанглер. Выглядел он лет на сорок. На складе у Шанглера всегда был порядок. Документация велась так, что никакая ревизия не могла придраться. Несколько раз мы помогали ему перегружать привезенные для полка продукты в фургон, который использовался как склад. По окончании работ Шанглер обязательно наливал помощникам водки и выдавал бутерброд на закуску. И, что удивительно, у него никогда не было недостачи.

Не успели танкисты позавтракать, как раздались залпы артподготовки. Танки, вытянувшись по единственной дороге, ведущей к высоте, пошли в атаку. Справа и слева от дороги раскинулись торфяные болота. Через несколько минут по этой же дороге прошли еще две роты из Первого поселка. Грохотали пушки, летали самолеты, били зенитки. Небо слегка покрылось облаками, и я даже подумал, что его затянуло дымкой от разрывов снарядов.

Мы с Николаем Индюковым расположили радиостанцию в бетонном колпаке, что стоял у самой дороги. На втором этаже этой огневой точки лежала маскировочная сетка, на которой мы по очереди отдыхали. До нас здесь, видно, побывали солдаты, возвращавшиеся с переднего края. В сетке было множество вшей. Мы вскоре это почувствовали. Хорошо, что операция длилась всего три дня. После сразу отправились на санобработку, чтобы избавиться от насекомых.

Синявино взяли, но дальше развить успех не удалось. Потеряв более половины танков, вышли из боя. Так что у помпохоза сорвалась большая экономия спирта.

После Синявино нас перевели на правый берег Невы. Разместились в рабочем поселке пятой ГЭС. Поселились в небольших домишках из красного кирпича. Поселок находился недалеко от Володарского моста. Наш экипаж жил на кухне в одной из квартир.

Однажды вечером во дворе мы пилили дрова. У кого-то оказался патрон осветительной ракеты. Подожгли. Патрон вспыхнул ярким светом. Прибежал комендант городка, начал разбираться: «Кто подавал сигнал?». Мы уверяли, что ничего не видели. Комендант не унимался. Это продолжалось довольно долго. Неожиданно пила наскочила на осколок в бревне. Сломался зуб. Комендант, качая головой, стал рассматривать поломанный инструмент, и на этом инцидент был исчерпан.

8 ноября нам с Володей дали увольнение домой. Чтобы сократить путь, мы не пошли через Володарский мост, а воспользовались перевозом на лодке. День провели с родными, а вечером возвращались в часть. Опаздывали. На Площади Труда в трамвай вошел патруль моряков. Нас вывели из вагона, стали проверять документы. Что-то патрулю не понравилось. Нас уже хотели задержать, но как только моряки открыли наши красноармейские книжки и увидели, что мы из 31-го гвардейского танкового полка, отношение сразу изменилось. Спросили, были ли мы под Арбузово. Оказалось, что они из морской бригады, которая вместе с нами участвовала в боях на Мойке. Расстались мы друзьями, пожелав друг другу всего наилучшего.

Офицеры жили рядом с рабочим поселком пятой ГЭС, в большом пятиэтажном доме. Несколько раз мне пришлось побывать в квартире, где остановился капитан Тимофеев. Поразила находившаяся в одной из комнат большая библиотека. Восхищали стоявшие на полках книги Александра Дюма, которые я мечтал прочитать, учась еще в школе. В детстве кроме «Трех мушкетеров» я ничего не смог достать.

В конце ноября 1943 года нас перевели на Охту. Поселили в маленьких домиках, расположенных вдоль шоссе Революции, рядом с Пороховской улицей. Родители были довольны. Они запросто могли приезжать навещать нас. Правда, по городу ездить было небезопасно. Каждый день по многу раз производились обстрелы.

На Охте мы жили среди гражданских лиц. Ходили в кинотеатр «Звездочка». Посетили баню на Мытнинской. Многие познакомились с девчатами из ПВО. Их казармы находились рядом на Ржевке.

Пришло время расстаться с Мусиченко. Его откомандировали в распоряжение ВВС. Мы крепко обнялись, и он уехал.

Многие годы я ничего не знал о дальнейшей судьбе Мусиченко. Только сейчас, в 2016 году, когда появился доступ к военным архивам, мне сообщили, что Мусиченко направили стрелком-радистом в штурмовую авиацию. Мы простились с ним в декабре 1943 года, а через месяц, 19 января 1944 года, Федор Акимович Мусиченко погиб при выполнении боевого задания, его самолет был сбит заградительным огнем противника.

Ушел на повышение начальник штаба Булыгин. Он стал начальником штаба 46-го танкового полка и там служил до конца войны. Много лет спустя Булыгин попал под суд за валютные махинации и был приговорен к расстрелу.

На Охте мы встретили новый 1944 год. Впервые прозвучал по радио гимн Советского Союза «Союз нерушимый республик свободных». Мы много занимались. Ходили на ученья на Ржевку.

Как-то ночью ротные Конищев и Селиванов ушли на танке в самоволку. На КПП их попытались задержать, но они сломали шлагбаум и уехали. Был скандал, но его замяли.

5 января полк подтянули поближе к Пулково. Мы остановились в Благодатном переулке. Николай Индюков оказался совсем рядом со своим домом. Даже ходил домой ночевать.

12 января отдали на зарядку аккумуляторы. Для накала ламп радиостанций использовались танковые кислотные аккумуляторы. Переносили их вдвоем. Они были тяжелые, свыше 50 кг, но зато энергии хватало надолго. К этим же аккумуляторам подсоединялись для освещения машины или землянки. Для питания электронных радиоламп применялись батареи БАС-90. Элементы этих батарей мы использовали для зарядки фонариков.

На следующий день мы отправились получать аккумуляторы из зарядки. Пришли, но их еще не успели зарядить. От нечего делать вышли на Московский проспект. На углу оказалась парикмахерская. Как раз мы получили зарплату и решили перед боями подстричься. Зашли, сели. В парикмахерской несколько человек ожидали своей очереди. Мы начали подшучивать над девчатами-мастерами. Они отвечали. Зацепили сидящего молодого офицера, тот начал сердиться. Это нас только раззадорило. Все хохотали. Лишь сидевший в очереди старик, покачав головой, сказал: «Ребята, не к добру смеетесь». Мы ответили: «Знаем, батя» и продолжили шутить. Володя сел в кресло, а девушка-мастер от смеха не могла его стричь. Смеялись все, и только старик твердил свое: «Ох, ребята! Не к добру смеетесь!». Наконец мы подстриглись. К этому времени аккумуляторы были заряжены, и мы отвезли их на радиостанцию.

Вечером к нам подогнали броневик Трутнева. Началась погрузка имущества. Предстояло ехать на Пулковские высоты, там автоматчики подготовили для нас землянки. Часов в одиннадцать вечера двинулись в путь. Не успели выехать на Московский проспект, как распаялся прихваченный морозом радиатор. Командир взвода Грязнов побежал в часть и пригнал броневик, водителем которого был наш Володин. Перегрузились. Поехали дальше. На Московском проспекте полетело сцепление. Володин, повозившись, подтянул его. На Средней Рогатке, там, где сейчас на площади Победы стоит памятник, сцепление окончательно вышло из строя. Грязнов на попутке поехал в часть за новым броневиком. Через час машину привел Емельянов. Снова перегрузились. Добравшись до Пулково, повернули направо, и, когда уже поехали вдоль высоты, броневик неожиданно соскользнул в кювет. Мы уже стали вспоминать слова старика. Пришлось повозиться, прежде чем удалось вытолкать броневик из канавы. Наконец к четырем часам утра прибыли на место. Быстро разгрузились и, отправив броневик назад, начали осваивать землянку.

Первым делом необходимо было установить антенну. В полной темноте, изредка прерываемой светом ракет, вылезли наверх землянки, забили в мерзлый грунт кол, привязали изолятор и стали вставлять штыри антенны. В этот момент вдали разорвалась мина. Потом другая. Разрывы ложились все ближе и ближе. Чувствовалось, сейчас накроют. Прямо с крыши землянки, не сбегая на лестницу, нырнули под бревенчатый накат. Грохнул взрыв, и разрывы покатились дальше. Когда обстрел затих, мы вылезли из укрытия. От вбитого нами кола остались лишь щепки. Пришлось вкапывать новый. Установили антенну, подключили станцию. Рассвело. Кухня остановилась вдали от нас, на склоне холма. Мы с Николаем взяли котелки и пошли получать завтрак.

Пока ходили на кухню, «заиграли» «катюши», началась артподготовка. Когда возвращались к землянке, немцы огрызнулись. Пришлось полежать, переждать пока закончится обстрел.