Воевали мы честно

НАРВСКАЯ ОПЕРАЦИЯ

Из Карелии, после отдыха на станции Кямяря, нас решили эшелоном перебросить под Нарву. Подогнали состав. Как всегда, танки поставили на платформы, а колесные машины закрепили между платформами. Ожидая отправления, мы стояли около машины. Вдоль состава шла молоденькая железнодорожница, совсем девчонка, проверяла сцепку. Мы посмеялись: «Смотри, мол, не сломай что-нибудь!». Она шутку не приняла, сердито огрызнулась и, осмотрев сцепку, пошла дальше. Стемнело. Я забрался в кабину, прилег на сидение и уже почти заснул, когда послышался гудок паровоза. Состав дернулся и медленно тронулся вперед. И вдруг я почувствовал, что проваливаюсь вниз. Вскочив, увидел, что передняя часть машины свалилась на рельсы, а задняя продолжала стоять на отъезжающей вместе с поездом платформе. Передние колеса запрыгали по шпалам. Я открыл дверь кабины, пытаясь выпрыгнуть, но это было опасно. На перроне засвистели железнодорожники, замахали фонарями. Состав остановился. Только я успел выскочить из кабины, как поезд дал задний ход. Передние колеса развернуло и начало обдирать о перрон. Наш шофер Борисов, вскочив на подножку, пытался выровнять колеса. Опять раздались свистки, и состав встал. Нагнали солдат. На руках подняли машину и сняли с платформы. Борисов подравнял погнутую тягу, сел за руль и погнал радиостанцию на перрон. Расцепившийся эшелон соединили. Машину поставили на прежнее место, закрепили, и состав тронулся в направлении Нарвы.

На следующий день, на рассвете, проехали вдоль залива в районе Лахты. Увидели родной Васильевский остров. Состав шел по окружной железной дороге. Миновали Охту, пересекли Московский проспект у здания райсовета и по Балтийской ветке прибыли в Сланцы, небольшой городишко на западе Ленинградской области. Через несколько дней перебрались на плацдарм на западном заболоченном берегу реки Нарвы. Захвачен он был еще весной. Сейчас на этом месте плещутся воды Нарвского водохранилища. Болотистые дороги в этих местах саперы вымостили жердями, уложенными поперек друг к другу. Если ехать по такой дороге на машине, то может вытрясти всю душу. В честь ленинградских улиц старожилы плацдарма называли эти трассы «Невским проспектом» и «Садовой улицей».

В конце июля сосредоточенные на Нарвском плацдарме войска перешли в наступление. Стояла задача отрезать и взять город Нарву и, вырвавшись на оперативный простор, освободить Эстонию. Поначалу дело шло хорошо. Немцы отступали. Мы вылезли из болот. Смогли посмотреть на Нарву. Справа от нас виднелся маленький городишко с небольшими одноэтажными домами. Сразу за Нарвой возвышалось три высоты, так называемые «Голубые сопки». Две из них, 60 и 70 метров, были захвачены нашими войсками с ходу, а высота 90 метров осталась у врага. Несколько попыток взять ее были неудачны. На высоте было много глубоких бетонированных колодцев. Немцы прятались в них, пережидая артподготовку, а потом поднимались наверх и отбивали атаки. Майор Примаченко поставил командиру первой роты задачу взять высоту, обещая представить за это к званию Героя Советского Союза. Рота ворвалась на высоту и стала ее утюжить. Но поддержки танкам со стороны пехоты не последовало. Командир роты запросил помощи. Примаченко велел продержаться еще немного. Мы по своей рации тоже говорили, чтобы они держались. Одна за другой умолкали рации танкистов. Дольше всех держались ротный и еще один танк. Ответив несколько раз, Примаченко перестал отзываться на их призывы. Наконец все танки умолкли. Высота осталась у противника.

Поздно вечером перенесли КП на станцию Аувере-Яам, неподалеку от Голубых сопок. Станции, как таковой, не было. Не осталось ни одной постройки. На рельсах стояли две пустые платформы. Трунов установил рацию в мощном блиндаже, метрах в трехстах от станции, и держал связь с танками. Мы поставили машину недалеко от платформ. Рядом стояла 76-мм пушка. Мимо проходил к переднему краю взвод пэтээровцев. Только начали разворачивать станцию, как на нас обрушился шквал снарядов. Выскочив из машины, бросились к платформам. Под ними уже не было свободного места. Все места были заняты артиллеристами и пэтээровцами. Мы залезли на солдат сверху. Началась ругань. Но нам-то тоже надо было укрыться, хотя платформа защищала только сверху, а с боков все было открыто. Обстрел усилился. По нам били прямой наводкой. Выстрел, и тут же разрыв. Свиста снаряда не было слышно. Когда обстрел прекратился, то оказалось, что мы свободно лежим между шпалами. Каждый выкопал себе, вернее, выскреб, ямку, чтобы спрятать хотя бы голову. Сели. Закурили. Снова начался обстрел. Все опять легли на свои места. Осколки звякали по платформе. Наконец обстрел стих. Через некоторое время мы услышали голос Трунова: «Радисты здесь?». Я ответил: «Вовка, мы здесь. Залезай к нам скорее». Он забрался к нам и спросил: «А чего это вы под платформой?». Мы рассказали, как противник лупит по Аувере. «Николай, у меня в блиндаже на рации аккумулятор сел. Надо заменить. Кто пойдет?» Мне жуть как не хотелось вылезать, а послать кого-то другого было неудобно. Скажут: «Вот, мол, сам сидит, а мне идти». «Подожди, — говорю, — сейчас сходим». Он выкурил еще папиросу: «Николай, надо идти. Сейчас поверка связи будет». Не хотелось, но пришлось вылезать. Выбрались из-под платформы, зашли в машину. Вытащили из-под стола аккумулятор. Он был пробит осколком. Володя стал осматривать машину. Обнаружил еще несколько пробоин в фургоне. Я достал другой аккумулятор и стал торопить Володю. Наконец Трунов закончил осмотр машины, и мы пошли. До блиндажа нужно было идти по дороге, проходящей вдоль небольшого озера. Ровное место. Спрятаться негде. Я почти бежал, не чувствуя тяжести аккумулятора. Володька же шел вразвалочку. Я удивился его смелости и спокойствию. Наконец спустились в блиндаж. Заменили аккумулятор. Володя провел поверку связи с танкистами. Была половина двенадцатого ночи. Передавали последние известия. Мы переключились на них. В этот день 27 июня 1944 года прозвучали пять приказов Верховного Главнокомандующего. Это был единственный день за всю войну, когда в Москве прогремели пять салютов в честь освобождения городов — Львова, Даугавпилса, Шауляя, Станислава (теперь — Ивано-Франковск) и Белостока.

Пока слушали известия, за стенами блиндажа несколько раз раздавались глухие разрывы снарядов. Вошел лейтенант — водитель танка. Его вызвали, чтобы заменить погибшего танкиста. Войдя, лейтенант громко крикнул: «Кто меня вызывал?!». Начальник штаба ответил, что это он его вызвал. Лейтенант снова закричал: «Кто меня вызывал?!». Выяснилось, что он контужен и ничего не слышит. Пришлось его отпустить.

Незадолго до этого с переднего края пришел экипаж одного из танков. Танкисты доложили, что их машина подбита и сгорела. Через некоторое время мы узнали от экипажа другого танка, что машина просто стоит на нейтральной полосе без движения. Мы сначала передали в штаб, что машина сгорела, но танкисты с передовой продолжали нас уверять, что танк невредим. Экипаж брошенной машины был вызван в штаб. Оказалось, в танк попал снаряд, и запахло дымом. Экипаж, решив, что их ИС горит, покинул машину. Начштаба Брюквин отругал командира танка и велел немедленно вернуться назад. Когда танкисты пришли на передний край, увидели на нейтральной полосе, ближе к немцам стоящий в целости ИС. Добраться до танка не было возможности. Командир пошел к ближайшей машине и уговорил экипаж уничтожить злополучный танк. Двумя выстрелами ИС был подбит. Танкисты вернулись в штаб и доложили, что танк горит. После случившегося экипаж был переведен в резерв.

Прослушав известия, я пошел обратно на станцию Аувере. За полчаса, проведенные в блиндаже, я позабыл все страхи. Спокойно вернувшись к платформам и подойдя к машине, я заглянул в нее. Подошел к платформе. Окликнул ребят. Те сказали, чтобы я быстрее забирался к ним. Оказывается, только что закончился очередной обстрел. Я залез под платформу, но тут прибежал посыльный и велел быстро собираться к переезду на новый КП.

Приехали в большое имение. Вокруг огромный старый парк. Поставили машину у невысокого холма, в котором был вырыт погреб. Развернули рацию, начали работать. Рядом находились еще два штаба. Вдали раздался пушечный выстрел. Через несколько секунд послышались свист тяжелого снаряда и сильнейший взрыв. Через каждые две минуты — снова выстрел, свист и взрыв. Шел методичный обстрел района нашего расположения тяжелыми дальнобойными снарядами. Ребята, свободные от дежурства, укрылись в погребе. Заработала рация. Штаб армии передавал радиограмму. Радиограмма оказалась длинной. Пока я ее принимал, рядом несколько раз рвались снаряды. При каждом разрыве я пропускал несколько цифр. Когда закончил прием, выяснилось, что не принято несколько групп, состоящих из пяти цифр. Пришлось попросить радиста штаба армии повторить эти группы. Приняв радиограмму, передал в штаб армии сигнал «АС» — «связь временно прерываю». Отнес радиограмму начальнику штаба и тоже спустился в погреб. Погреб, врытый в склон холма, был больше похож на сарай. Передняя стенка сколочена из досок. Посередине большое окно, закрытое ставнями. После каждого взрыва ставни падали. Приходилось выходить из погреба и возвращать ставни на место. Спокойно работать в этом имении было невозможно, и начштаба Брюквин решил сменить место.

Остановились на краю большого поля. На этом пшеничном поле похоронили мы командира танковой роты Михеева. Он был очень высокого роста. Долгое время служил в нашем полку. Как ротный числился на хорошем счету, да только под Нарвой подстерегла его смерть.

Мы обратили внимание, что медсестра Галя Петрова зачастила к нам на радиостанцию. До этого она нас своим вниманием не баловала, а тут придет, сядет и слушает наши переговоры с танкистами. Вскоре мы поняли, что ее интересует голос командира полка. Галя и раньше влюблялась, ну а теперь вот случился роман с командиром полка.

Ночью стали менять командный пункт. Вел нас сам начальник штаба, а он прекрасно читал карты. Возможно, обстановка на фронте была не ясной, но мы заблудились. Глубокой ночью в чистом поле начальник штаба приказал взять оружие и приготовиться к круговой обороне. Наш полковой врач, капитан медслужбы, призналась медсестре Гале, что она не умеет обращаться с пистолетом. Галя показала ей, как заряжать и стрелять. Получилось так, что, тренируясь, врач случайно нажала на спусковой крючок. Раздался выстрел, пуля пробила ногу. Рану перевязали, и утром, когда обстановка прояснилась, раненого врача отправили в госпиталь. Замполит пытался раздуть дело о самостреле, но в конце концов все завершилось благополучно, а в полку вскоре появился новый врач.

Бои продолжались. Вечером помощник начальника штаба капитан Аркадий Лондон, взяв с собою Трунова, пошел на передний край, чтобы наладить взаимодействие с другими частями. Там они оказались в такой передряге, что чуть не попали в руки немцев. В суматохе потеряли друг друга. Был момент, когда Володя лежал в кювете, а по другой стороне дороги шли фрицы. Кто-то пришел к нам на радиостанцию и сообщил, что видели, как Трунова убили. Это был страшный удар. Столько времени вместе, и вдруг такое известие. Мы сидели в машине, ничего не соображая. Предстояло написать письмо его матери, а мы не находили слов для такого послания. Как сообщить ей о гибели единственного сына? В это время открылась дверь, и в машину зашел Володька. Мы обалдели! Мы не могли поверить своим глазам! А он с удивлением спросил, что это на него так уставились. Мы объяснили, что переживаем весть о его гибели. Володя рассказал, что слухи о его гибели сильно преувеличены и он только ранен. Действительно, из спины торчал маленький осколочек. Мы его выдернули. Санитарка сделала перевязку, и рана довольно быстро зажила.

Нас вывели из боя и отправили в сторону Кингисеппа. В свободное время ходили к реке Нарва. Посмотрели на крепость Ивангорода, находившуюся на острове посреди реки. Побродили у стен краснокирпичной Кренгольмской мануфактуры. В лесу, где мы стояли, было очень много спелой брусники. Набрав котелок ягод, мы засыпали бруснику дневной нормой сахара и варили на экипаж варенье. Вспоминалось что-то родное, домашнее.

Рядом проходило шоссе. Однажды оттуда послышалась песня. Впечатление было такое, будто идет, по крайней мере, рота солдат. Начинал запевала, встревал подголосок и затем подхватывали остальные. Когда поющие появились в промежутке между деревьями, оказалось, шло всего-то шесть человек, а пели так, что удивили всех нас.

Надо сказать, что во время войны на фронте любили музыку и песни. Большим уважением пользовались гармонисты. При каждом удобном случае вокруг них собирался народ, и все с удовольствием слушали музыку. Командир полка Семеркин часто во время перерывов между боями вызывал к себе командира орудия, хорошо игравшего на гитаре и прекрасно исполнявшего блатные песни.

Петь любили все. Пели про Ермака и ямщиков, «По диким степям Забайкалья», «Землянку» и «Огонек». Очень часто пели украинские песни «Ой, при лужке, при лужке», «Ой, да пид горою, казаки идут», «Ой, ты, Галя, Галя молодая».

На мотив махновской песни «Любо, братцы, любо…» вместо строк «а первая пуля ранила меня…» пели:

И припев:

Припев тот же.

Припев тот же.

У этих последних куплетов конец припева такой: «…с нашим командиром не приходится тужить!».

Чаще всего и особенно накануне боя пели на мотив песни коногона из фильма «Большая жизнь»:

На фронте все постоянно находились рядом со смертью. В любое время, в самом неожиданном месте она могла подстеречь человека. Поэтому, наверное, эта песня и еще «Землянка», где говорилось: «А до смерти четыре шага», пользовались самым большим успехом. Люди как бы хотели подчеркнуть: «Вот, смерть рядом, а мы не трусим, мы честно делаем свое дело».

После короткого отдыха эшелоном прибыли в недавно освобожденный Псков. Во время стоянки на железнодорожном узле раздалась команда: «Воздух!». Состав сразу же вышел за пределы станции и остановился в чистом поле. Бойцы спрыгнули с платформ и залегли вдоль железнодорожного полотна. Над городом повисли огромные люстры осветительных ракет. Слышен был грохот рвущихся бомб. Наконец ракеты погасли, налет прекратился. Прогудел паровоз. Мы забрались обратно на платформы и тронулись дальше. На рассвете проехали станцию Печоры. На станции Пылва выгрузились и своим ходом пошли к Тарту.