Воспоминания собаки Мускуби

X Мускуби-командир

Баладзин! Баладзин!

Бум! Бум!.. Входите граждане, гражданки! Вы здесь увидите то, что никогда еще не видали…

— Но где же мы?

В Марселе в самое лучшее время ярмарки в день праздника Конституции.

Эта большая дорога называется Аллеей Капуцинов, тут-то и ярмарка.

— Баладзин! Бум!.. Бум!.. Со всех мест одинаково хорошо видно, гражданки, граждане!

Первые места — франк, вторые — 50 сантимов, третьи — 25 сантимов. Входите! Берите билеты… представление сейчас начнется… Идите, идите в большой цирк Мюссидора.

— А Мускуби? — спрашиваете вы.

— Мускуби? Посмотрите вокруг того, который зазывает публику; вот он, меланхолично сидящий на плоском седле этого маленького пони…

— Этот большой кавалерист с мордой обезьяны? Не думаю, чтобы это была Мускуби.

— Нет, но возле него вы видите несколько комичных личностей, одинаково сидящих верхом на пони: судью, танцовщицу, начальника негров, матроса, фермершу…

Затем среди всей этой банды вы видите несчастного кавалерийского командира; он в мундире с золотыми нашивками, с саблей на бону и ремешком под подбородком, который, придерживая его шлем, еще более удлиняет его грустное лицо!

А кларнет, тромбон и большой барабан тем временем издавали на эстраде всевозможные звуки, напоминавшие настоящий кошачий концерт.

Итак, этот командир и был…

Но лучше послушайте, что будет говорить дальше этот зазыватель…

— Входите, гражданки, граждане! Приходите смотреть представление, в котором принимают участие только собаки верхом на лошадях, — все верхом, пьесу, гражданки и граждане, которую мы показывали во всех пяти странах света!

Представление начнется с упражнения на трапеции гражданки Стефано, — прелестная мартышка, которая возле оркестра матерински ласкает Кюнигонду, свою дочку! И тотчас после этого будет представлен знаменитый, единственный, изумительный, неотразимый кавалерийский командир, Тертемпион, в разных новейших его творениях.

После большой военной пьесы, вы увидите Сириуса, несравненного Сириуса — лошадь командира; единственную арабскую лошадь, ведущую свою родословную по прямой линии от предков, дрессированную на свободе прелестной Миррой Мюссидор затем танцы на проволоке, исполняемые ее девятилетней сестрой, Имогеной; затем в роли мальчика змеи, ее пятилетний брат Педро.

Наконец, граждане и гражданки, мы закончим это умопомрачительное представление, — это единственное в мире:

Атакой пехоты!

Салютом знамени!

Взятием Редута!

Все это будет исполнено командиром Тартемпионом, который в последних из этих военных упражнений геройски погибнет со славой…

Входите, входите!.. сейчас начнется!.. Берите!.. берите билеты!.. Музыка вперед!..

— Итак, да, командир Тертемпион… — Это я, Мускуби!..

Вот уже много месяцев назад, как я из пастушечьей собаки сделалась кавалерийским предводителем армии цирка Мюссидора.

Да, почти год, что я сбежала из дома. Сбежала? Да, действительно, сбежала.

Но не торопитесь обвинять меня в неблагодарности. Не думайте, что тщеславие, жажда приключений оторвали меня от простой, но полезной жизни. Нет!

Хутор наш перешел к другим хозяевам, как-раз в то время, когда Кабассоль сделал в нем капитальный ремонт дома, для чего ему пришлось занять деньги. Таким образом, он вошел в долги. Он надеялся их уплатить, когда получит деньги от одного из своих друзей, который был ему должен, но этот друг его умер, не успев с ним расплатиться. Хутор за долги предназначен был к продаже. Как-то раз пришли неизвестные люди (я этого никогда не забуду!) на наш милый хутор и продали все: дом, землю, урожай, мебель, лошадей, коров, мулов, овец… все, — кончая собаками.

Ни отец, ни сын не присутствовали при продаже их имущества, — им слишком было тяжело терять все, что было полно семейных воспоминаний, — они уехали без меня…

Я в то время была у Тисте, который упросил, чтобы меня оставили у него. Несколько недель спустя после их отъезда произошла катастрофа!

И нам — всему стаду и собакам — пришлось вернуться с гор, чтобы быть проданными с молотка.

На другой день после нашего прихода началась продажа.

Дом был уже пуст.

Увидя его таким, мне хотелось самой уйти. — Все, что я любила, все уносили!..

Бижу? — Один сосед сел на него верхом…

Мои горные товарищи по одиночке уводились на веревке за ограду, я следила за ними вслед дороги, шедшей в гору, каждая шла уже с новым своим хозяином, все они оборачивались, чтобы еще раз взглянуть на дом, где они, как и я, родились.

Тисте был небогат… ведь, он был только пастухом… и подумайте!.. он все-таки купил Рублотту.

Пришла моя очередь.

Я хотела убежать, но меня посадили на цепь.

Я увидела Адмира — он был единственный, который остался в доме.

Ему и было поручено его стеречь.

Он важничал, нарядился как на праздник, в руке его была тросточка с золотым набалдашником. — подарок Роже.

— 20 франков… охотничья собака — хороший сторож для овец, кличка Мускуби, — кричал какой-то человек, стоявший на возвышении с молотком в руке.

— 25, — сказал Тисте.

— 30, — быстро возразил Адмир.

— 35… 40… 50…

Адмир и пастух, одни, вдвоем торговались из-за меня.

Их окружили. Ни тот, ни другой не хотели уступать.

Адмир дал 90 франков. В толпе начали шептаться. Меня стали трогать, рассматривать мою челюсть. Тисте посмотрел в свой кошелек.

— 100 франков!

— 120!.. — поспешил надбавить Адмир.

Обескураженный Тисте положил свой полотняный кошелек в котомку, наклонился ко мне, и когда он целовал меня между глаз, я увидала крупную слезу, катившуюся по его морщинистой щеке.

— Прощай, Муск, мы никогда больше не увидимся!

И пастух удалился.

Моим хозяином сделался Адмир.

Он схватил мою цепь, и чтобы показать мне, какая жизнь меня ожидает, — я шла за ним не спеша, — он меня изо-всей силы ударил в бок и, толкнув в пустую конюшню, крепко меня там привязал.

Уходя, он еще запер дверь, — на всякий случай.

Наконец, вот я одна! — подумала я, — и я смогу теперь бежать. Мне это не удалось, когда целая толпа народа меня окружала.

Я растянулась на земле, вытянула шею, прижала к ней остатки моих ушей, — я вспомнила, как поступил Тисте, чтобы освободить мою голову, когда я застряла в барьере железной дороги, затем я лапами ухватилась за край ошейника и стала его потихоньку стаскивать, отодвинув голову совсем назад…

Ох, это не было уже так трудно!

— Уф!.. — вот я и свободна, или почти свободна.

Мне оставалось только выйти из конюшни. Я мигом вскочила на край одного из круглых слуховых окон, в другое мгновение я коснулась толщи стены, и… вот я на дворе.

Я пустилась бежать со всех ног к забору.

За мной послышались смех, ругательства, крики; меня звали, толпа смеялась.

— Хе, Адмир, — раздался чей-то голос, — посмотри как твои 120 франков спасаются!

Насмешки усиливались. Адмира не любили в округе. Я не могла отказать себе в удовольствии посмотреть, хоть немного, на озадаченное лицо моего старого врага.

Мною одолело желание отомстить… я остановилась на ласковый зов… — Моя маленькая Муска!.. Мускета!.. Моя Мускуби!..

Я притворилась, что хочу вернуться, подпустила его к себе на два шага. За его спиной вертелся конец его палки с золотым набалдашником.

В тот момент, когда он протягивал руку, чтобы схватить меня, я отодвигалась на несколько шагов. И это повторилось раз двадцать.

Там, на дороге, ничем я не рисковала. Эта игра меня веселила. И не только меня…

Двор фермы опустел, — все пришли смотреть на это зрелище…

— Он ее поймает… — Он ее не поймает!..

Шутки, насмешки меня подзадоривали. Адмира они раздражали. Его гадкое лицо было бледно, глаза сверкали, зубы стучали. Он не мог сдержаться; он бросил свою палку, которая полетела как стрела; очевидно, он метил в меня, в мои лапы.

Но она, ударившись о землю, отскочила, и я, на лету, схватила ее зубами.

Я оказалась более ловкой, чем Адмир.

И с этой драгоценной ношей я пустилась бежать со всех ног.

Ах какой смех, какой смех раздался!..

— Трость!.. Она убегает с тростью!..

^{— Трость!.. Она убегает с тростью!..}

Они смеялись до упада, они, наверно, смеялись весь день и весь вечер.

В тот же день, немного до заката солнца, я прибежала в красивый городок, который, как я потом узнала, назывался Монпелье.

Праздничная ярмарка, на красивой площади около цитадели[2], только что закрылась.

Приступали к разборке театров.

Перед одной из цирковых палаток, которая была больше других, спали собаки.

Их было полдюжины, все они были разного роста и разношерстные. Я подошла к ним и улеглась около дерева. Первая, которая проснулась, подошла ко мне; мы скоро познакомились. Я ей рассказала все мои приключения; когда же проснулись другие, я и им повторила свой рассказ.

Ночь еще не наступила, а я уже решила, что разделю с ними хорошую или плохую их участь. Но Мюссидор, их хозяин, а главное директор цирка, согласятся ли они взять меня? Я почему-то в этом не сомневалась.

Мюссидору понравился цвет моей шерсти, а мой хвост в виде султана, огненного цвета, решил мою судьбу.

На другое утро он подошел ко мне с большим котлом, наполненным вкусным супом, и предложил мне разделить его вместе с лучшими силами его труппы.

Несколько часов спустя, я уже сидела в одном из трех огромных фургонов, которые направлялись в новые страны, И тотчас меня начали обучать новому ремеслу.

Не прошло и пятнадцати дней, как я уже могла держаться на галопирующей лошади, несмотря на мой большой рост; в конце второго месяца никто из труппы не мог так легко вскакивать на спину моего Сириуса, когда тот проскакивал мимо. В следующую весну, — о, мои дорогие горы, как я скучала по вас! — я уже в глазах публики приобрела славу замечательного балагура и веселого клоуна.

Я действительно, с большим комизмом, подражала всем трюкам Мирры, старшей дочери Мюссидора, и ее младшего брата Педро, — мальчика-змеи, получившего такое прозвище вследствие того, что он умел ерзать по земле. Он это делал не оттого, что его к этому приучили, а просто из удовольствия.

Мюссидор, обучая меня, никогда меня не бил, а угощал меня лакомствами, позволяя спать на коврике у его кровати. Он ни одного шага не делал без меня.

Я его очень любила, так же, как и всех моих товарищей — добрых спутников, кроме, быть может, Стефано, — мартышки с претензиями, которая вместо того, чтобы с нами играть, брала газету, делая вид, что читает, держа ее вверх ногами, и постоянно лгала.

Обо мне писали в газетах; мое имя крупными буквами выделялось на верху афиши.

Когда, с музыкой во главе, мы объезжали города в большом белом, украшенном флагами, фургоне, которым управлял Мюссидор, громко выкрикивая цирковые новости, я сразу узнавала афиши нашего цирка, среди всех других, наклеенных вперемежку на стенах домов и заборов.

Я знала, что первая строка с крупными буквами обозначала мое новое прозвище Командир Тартемпион. — Таким образом, стоило мне только взглянуть на эти крупные буквы, чтобы вспомнить себя, И я себе говорила: — Может быть, это и называется читать.

Рассматривая афиши цирка, я была изумлена, как маленькие дети, проходя мимо, сразу одним взглядом отыскивали среди множества афиш те, на которых красовалось имя Тертемпион. — Какое чудо!..

Я просила мадам Стефано, ту самую, которая имела претензию читать, показать мне мое имя. Она пальцем указала на одно место внизу афиши.

Этого мне было достаточно! Я знала больше ее, — этой милой дамы.

Часто, после полудня, лежа на подмостках перед входной дверью цирка, я разглядывала огромный плакат, наклеенный около кассы, где жена Мюссидора получала входную плату.

Мне было досадно, и я не могла успокоиться: мальчуганы умели читать, а я нет.

Между тем, я знала, что на конце этой линии, — я отлично это видела, — слово Тартемпион было написано. Закрывая глаза, я вспоминала форму утолщенных букв, почти в конце имелся кружок; я так хорошо помнила эти прямые и наклонные палочки, что среди всех других всегда узнавала те, которые составляли «Тартемпион». И мне казалось, что я уже много знаю. Я с таким упорством хотела непременно выучить все эти буквы. Они стали мне казаться менее непонятными после того, как я, благодаря моим наблюдениям и терпению, отгадала слово Тартемпион.

Выучиться читать… Но как это сделать?