Воспоминания участников штурма Берлина (2-е изд., перераб. и доп.)

В конце января и начале февраля 1945 г. войска 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов, преследуя разгромленные на Висле немецкие армии, форсировали на ряде участков р. Одер и захватили важные плацдармы. Войска 1-го Белорусского фронта, форсировавшие р. Одер в районах Кюстрина и Франкфурта, в ходе последующих ожесточенных боев расширили захваченные севернее и южнее Кюстрина плацдармы, образовав единый плацдарм в этом районе. Вражеская группировка, удерживавшая крепость Кюстрин, была ликвидирована. Войска 1-го Украинского фронта, форсировав р. Одер между Кебеном и Ратибором, окружили крупную группировку немцев в Бреславу и своим правым крылом к концу февраля вышли на р. Нейсе. Войска 2-го Белорусского фронта, блокировав остатки разгромленной померанской группировки немцев в районе Данцига и Гдыни, в первой половине апреля выдвинулись на нижнее течение р. Одер. Исходные позиции для завершающего удара были в руках Советского Командования.

Из дневников и писем 14 апреля 1945 г.

Я засыпал, как вдруг вбегает к нам в землянку телефонист.

— Ткаченко, быстро бери рацию и давай на машину!

Скоро вышел и наш командир полка, любимец всех гвардейцев подполковник Васильчев. С ним какой-то полковник.

Перед тем как тронуться, подполковник спросил меня:

— Ну как, Ткаченко, радиостанция в порядке?

— В порядке, — говорю, — надеюсь, не подведет, товарищ подполковник.

— Смотри же!

Это он всегда так, для порядка. Накануне мы с радиомастером Щербаком Виталием Семеновичем заменили подработанные лампы, поставили новое питание, все контакты зачистили.

Едем. До командного пункта 3 километра.

Вот и высота. Поворот налево — овраг. Машину — в укрытие, мы — на высоту.

Развернул рацию — через 30 минут у меня уже бесперебойная связь со всеми абонентами.

Душа ликует — наконец-то! а в голове мысли о далекой Сибири. Что сейчас там думает брат, вернувшийся домой после ранения? А что думают все советские люди? Наверное, их думы здесь, с нами, здесь, где немцы всю ночь бросают осветительные ракеты, страшась, как бы русские не застали их врасплох. Что ж, бросайте свои ракеты. Все равно не поможет: ваш час пришел, до него осталась считаные минуты.

В 7 часов 30 минут утра запрашиваем дивизионы о готовности. Докладывают, что готовы.

Все то и дело взглядывают на часы.

Командир полка делает рукой знак: подготовиться. У меня уже все стоят на приеме.

— Огонь!

Все наперебой отвечают:

— Приняли — огонь. Приняли — огонь. Огонь… огонь… Устремляемся к ячейке наблюдения.

Тишину прорезал резкий звук «катюш», а за ними пошло и пошло — весь плацдарм заходил ходуном. Куда ни взглянешь в поле — всюду орудийные вспышки.

Через 30 минут взлетели и рассыпались мелкими искорками сигнальные ракеты. Начался огневой вал. Поднялась пехота.

Докладывают:

— Село Альт-Тухенбанд занято. Перед хутором Хаккенов обнаружены траншеи противника и минное поле.

Я был уверен, что наступление на Берлин началось. И что же! Оказалось, что это всего-навсего разведка боем.

Итак, до наступления остались, видимо, считанные дни. Каждый из нас знает, что вот-вот на Берлин обрушится последний удар. Днем тишина, но ночью по всем дорогам в четыре, пять и шесть рядов двигаются сюда, за Одер, на «малую землю» машины всех систем и марок, пушки всяких калибров, танки, «катюши», мотопехота и просто пехота, пехота, пехота… Все это буквально втискивается в плацдарм. На каждом шагу наталкиваешься на занятные сцены. Вот стоят два майора. Оба гвардейцы, оба сталинградцы, кавалеры нескольких орденов. Один из них — танкист, другой — артиллерист. И оба азартно спорят из-за клочка земли! Что, мол, следует поставить здесь, танк или пушку? И этот незабронированный участочек сейчас еще не знает, станет ли он исходной позицией, с которой танкист даст старт своей машине на Берлин, или быть ему огневой позицией, откуда пушка будет слать уничтожающие снаряды по врагу. Мало земли на «малой земле». Ряд к ряду, сплошным частоколом выстроена и батальонная, и полковая, и дивизионная, и корпусная артиллерия. По всему видно, что подготовлен удар силы невиданной и неслыханной.

Никто не знает, точнее — немногие знают, сколько осталось до первого залпа «катюш», обычно оповещающего о начале артподготовки. Но каждый из нас чувствует солдатским своим чутьем, что уже недолго ждать.

Как будто для того, чтобы согреть своим материнским теплом уставшие мускулы бойцов, выглянуло солнце. Изредка набегает пушистое облако, скользит по золотому диску и уплывает куда-то. Воздух чист, грудь дышит вольно. Кажется, что войны нет и лишь какая-то случайность завела тебя в этот далекий, чужой край. Но на плацдарме продолжается напряженная работа. На пунктах наблюдения ведется фиксация всех движений на переднем крае противника. Оптические стекла прощупывают поля, траншеи, развалины домов.

Сегодня наш полк получил приказ произвести разведку боем и взять военный городок, куда противник подтянул свежие силы.

Наш батальон выстроился на небольшой поляне в нескольких километрах от Одера. В торжественной тишине заместитель командира полка по политчасти вручил лучшему бойцу батальона Знамя Победы.

— Сталин приказал нам водрузить Знамя Победы над Берлином. Клянусь, что приказ вождя будет выполнен. Ничто не остановит нас на пути к фашистскому логову, — сказал рядовой Килин, принимая Знамя.

Еще проносятся со свистом снаряды, и сотрясается от разрывов земля, но уже двинулось вперед высоко поднятое Знамя Победы, и бойцы бросились в атаку. В самые напряженные моменты схватки с отчаянно сопротивляющимся врагом все мы видели красное полотнище впереди.

Килин первым ворвался в траншеи противника, короткой автоматной очередью уничтожил пулеметный расчет. Знамя поднялось над траншеями, но это не конец боя: впереди — строения военного городка.

Взяты уже крайние дома городка. Знаменосец исчезает между развалинами, но через несколько мгновений, весь в кирпичной пыли, он взбирается на полуразрушенный дом, и снова издалека виднеется развевающееся по ветру Знамя. Последние строения очищены, батальон выходит на железнодорожную линию и прочно закрепляется здесь в ожидании приказа.

К нам в часть приехал гвардии генерал-полковник Катуков. Мы встречали его на небольшой полянке. Генерал поздоровался с нами, а потом запросто сказал:

— Сюда, ближе ко мне!

Стройное каре смешалось, и живое плотное кольцо окружило генерала. Катуков смотрел на нас. Его смуглое лицо вдруг озарила веселая улыбка: он увидел много знакомых. Вот он поднял руку. Все замерли.

Он говорил о славных боевых традициях части, о победных днях Курской дуги, о Днестре, Западном Буге, Висле. Глаза его хитро сощурились.

— Нам предстоит еще великое дело…

Все, кто был на поляне, затаили дыхание.

— Нам выпала большая честь, — продолжал генерал, — нанести по приказу Сталина последний удар по врагу, добить его, уничтожить разбойничье гнездо.

День не был указан, и Берлин не был назван. Но генерала поняли все.

Полк в порыве наступления шел вперед и вперед, настигая и уничтожая врага. По дорогам мы видели разбитые, брошенные машины, высокие немецкие фургоны, остановленные в своем бегстве к Берлину. Немцы не могли бежать так быстро, как наступала Красная армия. Бойцы торопились к Берлину, о котором думали еще у стен Сталинграда. Усталые, в бессонные ночи по январскому снегу совершали мы многокилометровые марши, спешили, чтобы на плечах врага форсировать Одер, последний рубеж перед прыжком на Берлин.

Немцы делали все, чтобы задержать наше наступление. Но нас ничто не могло остановить, как зима не может остановить наступающую весну.

И вот Одер, чужой, незнакомый. Бойцы услышали знакомый голос своего бесстрашного командира гвардии капитана Вовченко: «Вперед, товарищи!» Рота переправлялась по хрупкому льду, он ломался под тяжестью человека. На том берегу рота заняла оборону.

Группы немцев натыкались на нас. Мы открывали ураганный огонь. Немцы ложились и не вставали. Слышались крики на чужом языке и стоны раненых. Враг собирал свои силы за железной дорогой, чтобы нанести удар и опрокинуть нас в реку. Бойцы окапывались.

Ночь. В воздухе вспыхивают вражеские ракеты и гаснут; на минуту из мрака возникнет река и снова исчезнет. Проскрипит шестиствольный миномет, ударят дальнобойные орудия, пулемет прорежет смертельным огнем темноту — все сливается в привычный фронтовой гул.

Рассветает, земля поднимается от разрывов снарядов, немецкие самолеты спускаются низко, поливают свинцом.

Из леса вышли немецкие танки. Они били по каменной мельнице, где был расположен наш взвод, которым командовал Недобой. Камни рушились, но люди стояли крепко.

Немецкая рота в сопровождении танков, поддерживаемая огнем минометов и артиллерии, шла против горсточки советских воинов. Вся наша боевая техника оставалась еще на другом берегу. Переправы не было, и каждый понимал: если не удержимся — погибнем.

У ручного пулемета стоял Филипп Черный, юноша из Одесской области, вторым номером — Усманов из далеких казахских степей.

Недобой, огромный, широкоплечий, лежал, крутил усы, выжидая приближения врага.

«Огонь!» — прозвучала команда. Пулемет ударил короткими очередями. Трещали автоматы. Огонь был дружный, но нам все казалось, что этого мало. Мы работали изо всех сил. Капельки пота выступали на лбу.

На мгновенье затих пулемет — убит пулеметчик. Немцы уже у дамбы. Усманов начинает стрелять, но он тяжело ранен. Пулемет опять замолкает.

Тогда встал Недобой и, с пулеметом в одной руке, с противотанковой гранатой в другой, скомандовал: «В атаку, за мной!» Прозвучало славное русское «ура», завязалась рукопашная схватка. Немцы, потеряв около 30 солдат, отступили в лес. Однако немного спустя они снова пошли в атаку. У Недобоя осталось всего четыре бойца — это были Кудака, Вдовин, Ковалевский, Клинцев. Снова застрочил пулемет, снова полетели гранаты. Вот немцы подходят к сараю, вот они уже у колодца. Мы дали красную ракету. «Хоть бы наши с той стороны постреляли», — пронеслось в голове. И вдруг с восточного берега заиграла «катюша», «песня» ее докатилась до нас и окончилась в лесу, где стояли немецкие танки. Радостно забилось сердце. Взвились красная и зеленая ракеты. Мы двинулись вперед, к железной дороге. Там пролегал ближайший путь к вражеской столице.

Наблюдательный пункт нашего дивизиона располагался на левом берегу Одера. Я как артиллерийский разведчик выявлял огневые точки противника. Наутро была назначена атака. С рассветом наша артиллерия открыла огонь, и вслед за тем пошли вперед пехотные части. Я оставил наблюдательный пункт и двинулся вместе со стрелками.

Пехотинцы с ходу захватили первую немецкую траншею, затем с боем выгнали немцев из второй и третьей траншей и, не давая противнику придти в себя, гнали его до села Лоссов.

В горячке преследования наше подразделение вырвалось вперед и оказалось отрезанным от своих соседей.

Командир приказал занять круговую оборону. Мы находились на опушке леса, в лесу были немцы, в траншеях на открытом поле перед лесом тоже были немцы. Решено было прорываться всем вместе полем. С криками «Ура!», «За Сталина!» бойцы дружно бросились к траншеям. Но ураганный огонь врага прижал нас к земле. Пришлось отойти обратно к лесу. Вторая попытка тоже ни к чему не привела; много наших товарищей было убито, а остальные с трудом отползли за кусты. Осталась нас горсточка. Решили двинуться в другом направлении. По одному, по два мы стали перебегать от куста к кусту вдоль леса. Только спустились в балку, а нас там снова встретили вражеские самоходки и пехота. Пришлось залечь. Лежа, я заметил неподалеку небольшой ровик; спустился туда, дозарядил свой автомат и приготовился к драке. Немцы заметили, как я спрыгнул, и поползли ко мне. Уже стемнело, и разглядеть их было трудно, но голос и в темноте не пропадает, а они громко кричали мне, чтобы я, мол, сдавался им по доброй воле. Я подпустил их поближе и дал очередь из автомата, затем другую. Думаю, что не зря, потому что немцы поползли обратно к самоходкам. Все же противник не выпускал меня из виду, и сейчас же одна из самоходок выстрелила по мне два раза. Меня засыпало землей и оглушило. Я решил переменить позицию, надеясь, что дым от разрывов скроет меня от противника. Однако не успел я подползти к другому ровику, как немцы увидели меня и выпустили пулеметную очередь. Я почувствовал, что сильно ранен в спину; вдобавок пуля разбила мой автомат. Кое-как вполз я все же в ровик; слышу, немцы опять приближаются. Было у меня четыре гранаты. Три, одну за другой, бросил в немцев, четвертую оставил себе. Слышу, что-то очень тихо становится. Сперва, было, подумал, уж не ушли ли немцы совсем, потом понял, что у меня в голове мутится, видно, смерть близка. Что ж, тело мое мертвое пусть врагу достанется; но при мне был мой партийный билет и планшетка с данными артиллерийской разведки и картой-схемой расположения рот. Эти документы я никак не мог оставить немцам. Собрав последние силы, я раскопал рукой песчаную землю, положил в эту ямку партбилет и планшетку, накрыл землей и сам лег на это место. Тут я потерял сознание.

Очнулся я на повозке среди мертвых тел. Потом узнал, что меня подобрала наша погребальная команда, сочли за мертвеца. Совсем пришел я в себя уже в госпитале. Слышу, что меня собираются эвакуировать в тыл. Тогда я сразу подумал про свой партбилет — как же, ведь я живой, и он должен быть при мне; нет, ни за что не позволю увозить себя, пока не достану свой партбилет. Я сказал это сестре, она отослала меня к начальнику госпиталя. Начальник госпиталя выслушал меня, но ответил, что никак не разрешит мне идти куда бы то ни было в таком состоянии. Тогда я решил действовать на свой риск. Узнал, что из госпиталя направляется к Одеру машина за ранеными, украдкой залез в нее, и она довезла меня до переправы. Не успел я пройти и несколько десятков шагов, как меня задержали и доставили в штаб чужой артиллерийской части. Я объяснил, куда я иду и зачем. Так как уже смеркалось, меня оставили ночевать. Ночью я старался не подавать виду, что сильно ранен, хотя рана и болела, — очень боялся, что отправят обратно в госпиталь. Утрем мне дали провожатого, и я не без труда добрался с ним до леса, где накануне считал себя уже погибшим. Немцы постреливали довольно бойко, но я не стал ждать прекращения обстрела. Где пригнувшись, а где и ползком я пробрался к заветному рву. Планшетка с партбилетом была цела.

Порадовавшись этому, я оценил обстановку и решил, что раз уж смог выдержать такой путь, мне не стоит возвращаться теперь в госпиталь. Наш дивизион должен быть здесь неподалеку. Лучше я вернусь в свою часть, там подлечусь в санвзводе и вместе с товарищами пойду на фашистскую столицу. А то ведь из госпиталя не скоро выпустят, да и к своим, возможно, не попадешь. На мое счастье попалась двуколка из нашего дивизиона; я узнал ее по синему цвету, в который она была выкрашена. Сопровождавший меня боец окликнул ездового. Ездовой оказался знакомым. Он посмотрел на меня с большим удивлением и помог мне сесть. Он, как и все в дивизионе, считал, что меня уже нет в живых. Заместитель командира по политчасти майор Коссир, к которому я пришел, не сразу узнал меня. Только несколько минут спустя он закричал:

— Это ты, Голуненко?! — и стал всех звать посмотреть на воскресшего из мертвых. Когда меня накормили, обмыли и перевязали рану, майор Коссир предложил отправляться в госпиталь. Я взмолился, и подробно рассказал, как и для чего уже раз расстался с госпиталем.

Майор Коссир выслушал и сказал:

— Я не врач… Но верю, что если так дорожишь честью коммуниста и своей частью — выживешь…

Мне разрешили лечиться при своей части, и в бой за Берлин я пошел со своим старым партбилетом.

Немцы встречались с командиром нашей разведывательной роты старшим лейтенантом Королем еще под Сталинградом, где он впервые прославился как один из самых смелых и хитрых разведчиков. Он служил тогда в нашей же роте, был рядовым, потом сержантом. Запомнились немцам встречи с Королем и на Курской дуге. С тех пор под командой Короля мы натренировались в разведке в самых разнообразных условиях местности — и в голой степи, и в развалинах городов, и в лесах, и в болотах. Но в таких условиях, как на Одере, нам еще никогда не приходилось добывать языков.

Это было в конце марта, после разгрома немцев в Померании. Наша часть вышла к Одеру в районе города Шведт. Здесь вдоль реки тянулись три дамбы. Они были взорваны, вода размыла насыпь и затопила местность. Наши войска занимали уже часть второй дамбы. В другой ее части, отдаленной от нас протоком метров в двести шириной, еще сидели в траншеях немцы. Нам было приказано взять из их траншей контрольного пленного.

Лейтенант Семенов, командир взвода, под командой которого мы выполняли это задание, был учеником Короля; он тоже выдвинулся на войне из рядовых. Как и Король, он всегда придумывал что-нибудь неожиданное для противника. На этот раз он решил перетащить лодки через дамбу, спуститься вниз по течению, прикрываясь от немцев затопленным леском, и высадиться в тылу у них. Место высадки было определено после долгого наблюдения за противником, которое мы вели с первой дамбы. Нас было 18 человек. Мы отплыли ночью в четырех лодках. Каждый разведчик имел автомат, пистолет, шесть гранат, кортик или финку. Мы были уже метрах в тридцати от намеченного места высадки, когда заметили силуэты шести немцев. Один из них сейчас же окликнул нас. Бойцы сжали зубы и налегли на весла. Уже слышно было, как немцы разговаривают, видимо, они спорили, что им делать. Хотя в лодке и не ответили на оклик, стрелять они не решались, очевидно, думали, что все-таки это, скорее всего, плывут свои. Ведь мы приближались к ним со стороны немецкого берега. Когда немцы окликнули нас вторично, мы были уже на таком расстоянии от берега, что могли выпрыгнуть из лодок. Стоя по грудь в воде, мы открыли огонь из автоматов.

Немцы оставили на берегу пулемет и побежали. Один из разведчиков, Головенько, кинулся на затаившегося в кустах немца. Немец выстрелил в него в упор. Раненный в грудь, Головенько ударил немца прикладом по каске и схватил его за глотку. На помощь к Головенько подбежали лейтенант Семенов и сержант Акулов, остальные сейчас же залегли вправо и влево от места схватки, не подпускали сюда противника. Немец оказался здоровенным парнем, из моряков, переброшенных на Одер с Балтики. Сопротивлялся он бешено, но его все-таки скрутили и бросили в лодку.

Задание выполнено, но возвращаться всем сразу нельзя было, немцы могли перестрелять нас, пока мы отплывали бы от берега. Поэтому лейтенант Семенов разместил на двух лотках пленного, взял с собой нескольких раненых бойцов, а мне, Акулову и остальных бойцам приказал оставаться на берегу в качестве прикрытия.

Отбиваясь от немцев, которые начали подползать к нам, мы израсходовали все патроны и гранаты, осталось только холодное оружие — финки и кортики. Лодок с отплывшими разведчиками уже не было видно. Надо было отплывать и нам. Лодок у нас было две. Они стояли у берега в разных местах. На пути к одной из них в пустой траншее появились немцы. Они не подпускали нас к этой лодке. Что делать? В одной лодке всем невозможно было поместиться.

Метрах в четырехстах от того места, где все это происходило, на другой стороне протоки стояла наша 45-миллиметровая пушка. Перед выходом в разведку лейтенант Семенов договорился с артиллеристами, чтобы в случае чего они помогли нам огнем. Артиллеристы заранее пристрелялись по немецкой траншее, у которой мы решили высадиться. Теперь у нас вся надежда была на них.

По воде звук хорошо разносится. Выскочив на обрыв, Акулов закричал так, что артиллеристы сразу поняли, в чем дело. Они сделали по траншее три выстрела. Более метких выстрелов я никогда не видел.

У меня сердце взыграло, когда они с первого же выстрела угодили как раз в то место, где сидели немцы.

Мы сейчас же бросились в реку и по горло в воде подобрались к лодке. Перетащив эту лодку к первой, наша группа благополучно отвалила от дамбы и вслед за лейтенантом Семеновым скрылась в затопленном лесочке.

Не знаю, по каким признакам, но немцы догадались, что этой ночью на дамбе были разведчики известного им еще по Сталинграду Короля. А о том, что они догадались, мы узнали от пленных, которых мы немало выкрадывали здесь на Одере из окопов и блиндажей, бесшумно подплывая к ним на лодках вдоль дамбы.

После жаркого боя, во время которого у каждого солдата было на устах «Даешь Берлин!», мы заняли на своем плацдарме небольшую высоту и сейчас же, несмотря на страшную усталость, стали здесь закрепляться.

Ночью на стороне противника продолжала гореть зажженная во время дневного боя деревня, и в свете пожара видны были немцы, бегавшие по переднему краю. Крики их доносились до наших окопов вместе с гулом машин и танков. По всему видно было, что немцы не успокоились и будут контратаковать.

В 4 часа противник начал артналеты. Он то обрушивал шквальный огонь на тылы, то переносил его на передний край, то снова обстреливал огневые позиции. Потом он двинул на наш батальон танки. Их было больше 30, и за ними шла пехота. Враг был задержан огнем, однако группе немцев в количестве 70 человек удалось прорваться к КП батальона, находившемуся в 200 метрах от переднего края.

Домик, в котором помещался КП, стоял на открытом месте. С двух сторон к нему примыкали сараи. В этот момент они горели. Рядом с домом была мелкая канава, поросшая деревьями. Прорвавшись к КП, немцы заняли эту канаву и стали обстреливать дом, освещенный пожаром. Положение наше было тяжелым, но капитан Шинкаренко спросил спокойно:

— Есть связь с ротами? — и приказал дать Чайку.

У телефона капитан Афанасьев.

— Как у вас дела? — спросил Шинкаренко.

— в порядке, — ответил капитан Афанасьев.

В это время немцы стали подползать к дому и бросать гранаты.

— Все в оборону! — закричал парторг батальона Обухов.

Шинкаренко вызвал огонь минометной батареи. Мы на скорую руку рыли окопчики и отстреливались от противника. На помощь пришла самоходка. Она ударила по канаве, в которой засели немцы. Когда вокруг дома начали рваться наши мины, заместитель командира батальона гвардии капитан Сорокин, высоко подняв в руке пистолет, крикнул:

— Вперед, товарищи, слава Сталину!

Когда я бежал, мне казалось, что мой автомат сам выполняет требование своего хозяина, и я только боялся отстать от моего друга Николая Екимова, бежавшего рядом со мной.

Ни один из прорвавшихся к КП немцев не ушел отсюда живым.

На переднем крае тем временем снова разгорался бой. К высоте, которая отныне должна была оставаться нашей, снова подходили лощиной немецкие танки. После нападения на КП телефонная связь с высшим «хозяйством» была прервана, пришлось переключаться на радио. Связавшись и доложив командованию обстановку, радист вдруг ловит позывные эскадрильи «Ильюшиных».

— Вот это подмога! — с удовлетворением говорит капитан Шинкаренко.

Между летчиками и пехотой завязывается дружеский разговор.

— Марс, Марс… — повторяет капитан Шинкаренко, стараясь перекричать артиллерию. — Уточняю цели… Вражеские танки в количестве до 20 машин в лощине, западнее высоты 10,3, готовятся к контратаке. Сообщите: ясно ли слышали меня?

С воздуха отвечают:

— Понял, понял, цель вижу, иду в атаку…

С помощью наших славных соколов мы отстояли занятую высоту. Когда летчики улетали с поля боя, окутанного дымом горящих танков врага, каждый из нас провожал их благодарным взглядом.

Высота эта, расположенная в 4 километрах западнее Одера в районе Гросс-Нойендорфа, такая крошечная, что у нас на Урале ее и холмиком не назвали бы. Но тут, в низине, она казалась настоящей горой, и немцы дрались за нее с бешеным упорством. В середине марта мы сменили подразделение, которое только что отбило эту высоту у немцев, отступивших на вторую линию траншей.

Склон, на котором окопался наш взвод, был весь изрезан ходами сообщения — новыми, вырытыми нами, и старыми, немецкими, соединявшими траншеи первой линии с траншеями второй линии. Мы начали перекапывать немецкие хода сообщения, но не успели сделать этого, как противник открыл по высоте ураганный огонь из артиллерии и всех видов пехотного оружия, включая фаустпатроны, с которыми мы встретились здесь впервые, и вскоре пошел в контратаку. Была ночь. В свете ракеты, выпущенной соседним подразделением, мы увидели у себя за спиной блеск вражеских касок. Немцы своими ходами сообщения пробрались на высоту, в старую траншею, и из нее спускались уже нашими ходами.

До этого наш взвод понес тяжелые потери под огнем противника. Когда мы заметили подходивших к нам с тыла немцев, в траншее под моей командой было всего трое: Макрушин, Кабацких и Новиков.

Федор Макрушин был мой лучший друг; так же, как и я, он воевал с первого дня войны. После форсирования Одера мы с ним в один день подали заявление в партию, вместе же получили и кандидатские карточки. Он мне очень нравился своей настойчивостью: что скажет, то сделает. О войне он не любил разговаривать. Мы с ним говорили больше о том, что будет после войны. Он очень тосковал по работе, по своему сапожному мастерству. На войне он всему предпочитал гранаты; в своем вещевом мешке, кроме гранат и патронов, никогда ничего не носил. По его примеру у нас многие бойцы выбрасывали из мешков консервы, сахар, чтобы взять побольше гранат. У Макрушина была норма — 18 гранат. Если у него в мешке меньше, он уже начинает беспокоиться.

— Без пищи несколько суток прожить можно, — говорил он, — а без гранат в бою долго ли ты проживешь?

И верно. На высоте гранаты нас только и спасли. Мы забросали ими ход сообщения, по которому бежали забравшиеся к нам в тыл немцы. Четыре немца были убиты, другие выскочили наверх и в панике кинулись по участку, ими же самими заминированному. Мы подобрали после них четыре ручных пулемета, гранатомет с двумя ящиками гранат и три фаустпатрона.

Тут надо сказать о втором бойце — о Кабацких. Он был самый молодой из нас. Он, как только услышал, что у немцев появились какие-то фаустпатроны, всех стал расспрашивать, что это за оружие, как оно устроено. Сам он колхозник-тракторист из Белоруссии, в армию пришел уже в 1944 г. после освобождения его местности. Сначала я думал о нем — бесшабашная голова: в левой руке фонарь, в правой граната, на шее автомат, и один вскакивает через окно в подвал, из которого стреляют немцы, не поинтересовавшись даже, сколько их там. Но оказалось, что этот храбрец — удивительно толковый парень. Какое бы трофейное оружие ни попало к нему в руки — покрутит его, разберет, прочистит и, смотришь, стреляет уже из этого оружия.

Третий, Новиков, был старший из нас по возрасту, типичный старый русский солдат с большими черными усами, по характеру очень тихий человек, но исполнительнее его не найдешь: умрет, но не покинет свой пост.

Трое суток мы удерживали вчетвером свои траншеи. В первую же ночь, чтобы не попасть снова под огонь артиллерии противника, от которого наш взвод сразу же понес большие потери, мы продвинулись вниз по склону в сторону немцев и окопались метрах в сорока от них. Из-за этого мы оказались почти отрезанными от своих. Противник непрерывно вел по высоте такой огонь, что через гребень с той стороны к нам никто не мог пробраться.

Мы отбивались от немцев исключительно гранатами — своими, ручными, трофейными, из гранатомета. Кабацких выпустил из трофейного гранатомета все два ящика гранат, которые немцы бросили во время первой контратаки. Когда боеприпасы были на исходе, мне пришлось сказать, что кто-нибудь должен отправиться за гранатами. Макрушин сказал, что он должен идти, как коммунист. Я уже думал, что не увижу больше своего друга, что посылаю его на верную смерть, но он приполз назад и притащил с собой целый ящик гранат. Одежда его была прострелена в нескольких местах, лямки мешка перебиты пулями, но сам он остался невредим.

Макрушин ползал за гранатами еще один раз, потом нас стали обеспечивать боеприпасами старшина роты старший сержант Костенко и боец Озерский. На четвертый день они принесли нам, кроме гранат, хлеб, консервы, чай. До этого мы все трое суток не имели во рту ни крошки, ни капли воды. В этот же день прислали пополнение — 13 молодых бойцов. Они сначала не верили, что мы вчетвером столько времени удерживали эту высоту, но, присмотревшись к нам, поверили.

Самые трудные бои на подступах к Берлину наша часть вела в излучине рек Одер и Варта, у крепости Кюстрин.

Сначала мы подошли к Кюстрину с той стороны, где местность была затоплена. Там есть дамба. На всем своем протяжении она была занята боевым охранением противника. Когда мы в ночной тьме внезапно появились на насыпи, возвышающейся над водой, немцев, сидевших в боевом охранении, охватил такой ужас, что они не смогли сопротивляться и полностью сдались в плен. Мы достигли окраин Кюстрина и вели здесь тяжелые бои. С утра до вечера над дамбой висели немецкие самолеты, обстреливающие из крупнокалиберных пулеметов единственную дорогу, по которой шло к нам из тыла боепитание и пополнение людьми. Все-таки мы закрепились на окраине города.

В это время другие наши части, сражавшиеся южнее и севернее Кюстрина, переправились уже через Одер и расширяли плацдармы на западном берегу реки для наступления на Берлин. Только у Кюстрина немцы держались еще на восточном берегу Одера. Они называли Кюстрин «ключом Берлина» и дрались за него остервенело.

Рота, в которой я был комсоргом, наступала на здание юнкерского училища, стоявшего на окраине города. Подступы к этому бастиону противника прикрывало несколько дзотов. Дзот, оказавшийся на участке нашей роты, встретил нас пулеметным огнем с короткой дистанции. Роте пришлось залечь, не добежав до дзота около 100 метров.

Это нас страшно ожесточило. Все неудержимо пробивались вперед, а вот тут какой-то проклятый гитлеровский пулеметчик прижал нас к земле — лежим, и головы поднять не можем. Конечно, мы бы смели со своего пути этого пулеметчика, кинувшись всей ротой вперед. Но сколько бойцов погибло бы при этом, не добежав до дзота! Надо было что-то предпринять — и немедленно. Ведь мы лежали на открытом поле в 100 метрах от дзота, под пулеметным огнем, поражавшим одного бойца за другим. И вот мы увидели, что кто-то поднялся, махнул рукой лежавшим рядом с ним трем бойцам, и они тоже вскочили. Все четверо побежали, делая зигзаги, в сторону дзота, из амбразуры которого непрерывно вырывалось смертоносное пламя. Нам сразу стало ясно: эти смельчаки пошли на верную смерть, чтобы открыть путь всей роте.

Впереди, чуть пригнувшись, бежал во весь дух старший сержант Васильев Сергей Михайлович, помощник командира взвода, — это был один из молодых коммунистов нашей роты, уроженец города Очаков. Еще в начале войны раненый Васильев попал в плен, но вскоре убежал от немцев. С тех пор он страшно ненавидел гитлеровцев, часто рассказывал нам, как они издевались над ним, как морили его голодом. Он был хорошим агитатором, слова у него не расходились с делом, солдаты его уважали. Васильев и поднявшиеся за ним трое бойцов упали, немного не добежав до цели. Мы подумали, что все четверо уже убиты, но тут же услышали разрывы гранат и поняли, что смельчаки живы, что они сражаются. Несколько минут продолжался гранатный бой у дзота. Эти минуты, показавшиеся мне вечностью, останутся в памяти на всю жизнь. Мы видели, как Васильев и его солдаты, вероятно, уже раненные, лежа кидали гранаты. Рядом с ними рвались немецкие гранаты. Сколько раз, увидев блеск гранаты, рвущейся в нескольких шагах от лежащих у дзота наших товарищей, я думал: теперь все кончено, теперь они уже мертвые. Но в следующую секунду поднималась чья-то рука, — и опять в амбразуры летела наша, советская граната. Потом вдруг раздался взрыв, над дзотом поднялось темное облако дыма, и все затихло.

Мы знали, что на пути к Берлину будут еще не такие препятствия, как этот дзот, но нам казалось, что теперь уже ничто не может остановить нас. Это чувство овладело всей ротой. Бойцы поднялись и побежали вперед. Приблизившись к развалинам дзота, мы увидели пулемет, который несколько минут назад прижимал нас к земле с такой силой, что нельзя было подняться. Он лежал теперь под грудой бревен, исковерканный, сваленный на бок. Рядом с ним из-под бревен и земли торчала каска одного из убитых при взрыве немцев.

Тут же валялся уцелевший каким-то образом фаустпатрон. Трупы наших героев, уничтоживших этот дзот, лежали в нескольких метрах от дзота. Они были полузасыпаны землей. Нам нельзя было здесь задерживаться, но я все-таки успел отрыть труп Васильева и вынуть из кармана его гимнастерки партийный документ. У меня был друг старшина Николай Медведев, земляк-москвич. Он увидел, что я держу в руках кандидатскую карточку Васильева, и спросил меня, кому я ее отдам, а потом вдруг сказал:

— Знаешь, Миша, я хочу сегодня поговорить с капитаном Лукашевым.

Это был заместитель командира батальона по политчасти. Я не стал спрашивать Николая, о чем он хочет говорить с Лукашевым, догадался сразу. Николай воевал от Сталинграда, но все еще был беспартийным. Как и всем нашим солдатам, ему хотелось идти в бой за Берлин коммунистом, быть таким же, как Васильев.

Капитан Лукашев очень переживал потерю Васильева. Когда Николай сказал ему о своем намерении, Лукашев с горечью ответил:

— Докажи, что ты достоин заменить Васильева.

Николай сказал:

— Я докажу, товарищ капитан.

В это время нас обгоняли танки. Николай попросил у командира разрешение пойти в десант. С группой бойцов он вскочил на броню проходящих мимо танков. Больше я уже не видел своего друга. Он первым из пехотинцев ворвался в Кюстрин.

В Кюстрине приходилось драться так: пока дом не разрушишь, его не взять. Но когда Кюстрин был занят, бои стали еще ожесточеннее. Форсировав с ходу Одер, мы закрепились на плацдарме. Сначала наш плацдарм был крошечным. Поднявшаяся на реке вода грозила потопить нас. Рванувшись вперед, мы расширили плацдарм. Тут части пришлось отражать отчаянные контратаки немцев. Особенно запомнилась мне контратака противника, предпринятая им на рассвете 27 марта.

Немецкие танки шли в два ряда шахматным порядком и на полном ходу вели огонь из пушек и пулеметов. Вслед за танками двигались штурмовые автомашины с пехотой, которая тоже вела огонь на ходу. Огонь противника был настолько массированным, что в каску, поднятую над головой, попадало сразу по нескольку пуль.

Командир нашей роты лейтенант Попелькевич бегал по траншее, подбадривая людей. Ему мешала полевая сумка. Он сбросил ее. Потом ему стало так жарко, что он сбросил и шинель.

— Ждать! — сказал он.

Впереди нас, метров за десять-пятнадцать, было минное поле.

Передний танк двигался прямо на ячейку, в которой стоял боец Кузьмин. Немцы были уже метрах в двадцати от траншеи, а Попелькевич все еще не давал команды. Раздался взрыв. Передний танк подорвался на мине и остановился. На мгновение стрельба со стороны немцев попритихла. Тогда лейтенант скомандовал открыть огонь и сам с первого выстрела поджег немецкий танк, подходивший на выручку к тому, что подорвался на мине.

Из-за утреннего тумана и расстилавшегося по земле дыма от горящих танков вначале невозможно было разобрать, что происходит впереди. Видно было только, что перед траншеей стоит много танков, одни подожженные, другие подорванные.

Находясь от нас на расстоянии 15–20 метров, экипажи подорванных танков не решались выйти из своих машин, ждали буксира. Красноармеец Ткаченко схватил охапку соломы и под страшным огнем врага пополз к танку. Подложив солому под танк, отважный боец поджег ее своей зажигалкой. Когда пламя охватило танк, экипаж его попытался спастись. Один немецкий танкист сразу наскочил на мину, и она разнесла его на куски. Другой едва высунулся из люка и превратился в факел. Мы видели, как он догорал у своего танка.

Ткаченко, вернувшись в траншею, стал собирать солому, намереваясь ползти к следующему танку. Такой способ действия понравился и другим бойцам, но лейтенант Попелькевич запретил его, так как подорванные немецкие танки стояли на минном поле. Покончить с этими танками поручено было саперам.

Мы переправились через Одер ночью по рыхлому весеннему льду и зацепились за дамбу и несколько отдельных домиков.

Чтобы отрезать наши переправившиеся части от тылов, немцы держали под жестоким артиллерийским обстрелом места переправ и сильно повредили лед. Несмотря на это, за ночь удалось переправить на западный берег всю полковую артиллерию и минометы, подбросить продовольствие и боеприпасы. Переправились на ту сторону и штабы всех частей. Командные пункты врылись в дамбу на самом берегу реки.

Наш плацдарм был узенькой ленточкой земли протяжением в три-четыре километра по фронту и от двухсот до тысячи метров в глубину. Одер вскоре начал разливаться, вода подпирала нас с тыла, грозила залить. Ни справа, ни слева соседей поблизости не было. С наступлением оттепели в траншеях по колено стояла подпочвенная вода. Плацдарм был во всех отношениях неудобный, но он был нужен для предстоящего броска на Берлин, и мы удерживали его изо всех сил.

После того как с большим трудом удалось наконец переправить на понтонах танки, самоходную артиллерию и другую технику, начались бои за расширение плацдарма. Немцы не хотели подпускать нас ни на один шаг ближе к Берлину, и пришлось отчаянно драться за каждый клочок земли. Особенно запомнился мне бой за высоту с отметкой 10,3.

Мы, минометчики, поддерживали наступление стрелкового батальона. Всю ночь перед атакой люди были на ногах. Одни возили мины из-под дамбы, а другие под обстрелом противника укладывали их в ниши. Был у нас тогда замечательный ездовой Сидоров. Он все время поднимал бодрость бойцов.

— А ну, налетай, ребята, за огурцами, — весело покрикивал он, подъезжая на бричке к огневой. — Запасай закуски для фрица, а то завтра угостить нечем будет.

Бойцы сидят, пригнувшись, прислушиваются к свисту пуль и разрывам снарядов, наблюдают, откуда огрызается враг, — а раздастся голос Сидорова, и все мигом вскакивают, кидаются к бричке. Никого не надо было подгонять, так как каждый, доведя свой боекомплект до установленной нормы, норовил прихватить про запас еще десяток-другой ящиков. Только и слышишь:

— Дай мне, а то у меня в нише мало.

Стало светать, на востоке показалась зорька. Установив минометы, мы с нетерпением ждем сигнала открытия огня. Все стараются побольше зарядить и очистить мин. Наводчик Братчиков подгоняет сам себя:

— Давай, давай побольше, надо уж так дать фрицу, чтобы почувствовал.

Артподготовка назначена была на 9 часов. Люди никак не могли дождаться этого часа, все спрашивали у телефонистов о времени. Командир роты гвардии капитан Морозов успокаивал нас:

— Скоро, скоро, мои орлы, больше готовьте мин.

Противник как будто догадался о нашем замысле и в 8 часов 30 минут начал бить шквальным артиллерийским огнем. Он бил по всему плацдарму, но нам казалось, что весь огонь противника сосредоточен на наших огневых. Лежа в траншее, мы покрикивали:

— Давай, давай, сейчас и мы тебе пошлем!

Наконец-то «проиграла» «катюша», и по команде ротного, переданной по телефону, раздался голос старшего по огневой: «Расчеты по местам!», хотя расчеты и без того лежали у минометов наготове. Все сразу с жаром закидали мины в стволы. Вдруг у моего миномета разорвался вражеский снаряд. Меня засыпало землей. Я вылез из-под земли, увидел, что наводчика Шикова совсем завалило, и стал быстро разгребать руками землю, чтобы вытащить его. Заряжающего Батищева тоже засыпало, но он сам вылез и бросился мне помогать. Вдвоем мы вытащили наводчика, миномет и продолжали вести огонь, пока Батищев не закричал:

— Товарищ командир, а где третий номер?

Третьим номером был Молошников. Бросились к его окопу. Окоп завален. Стали отрывать. Молошников оказался невредим. Только его отрыли, как он вскочил и зашумел:

— Эх, черт возьми, чуть было не убило. Давай, давай, бросай больше, — и принялись за дело еще горячей.

Раздались крики «ура», пехотинцы поднялись из траншей.

Была подана команда: «Отбой. Минометы на вьюки». Завьючив минометы и набрав мин, сколько можно было, мы побежали вперед за пехотой и вслед за ней ворвались в траншеи противника. Здесь мы увидели свою работу. Братчиков с радостью говорил:

— Хорошо мы его, ребята, угостили.

Вся траншея была завалена трупами немцев. Их тут столько было, что пришлось вытаскивать, — иначе миномет нельзя было поставить.

Войска 1-го Белорусского фронта, закрепившиеся после ожесточенных боев на одерских плацдармах, закончив подготовку к наступлению, 14 и 15 апреля произвели разведку боем оборонительной полосы противника. Ночью 16 апреля после мощной артиллерийской подготовки войска 1-го Белорусского фронта двинулись с одерских плацдармов на штурм Берлина. Одновременно войска 1-го Украинского фронта, форсировав росу Нейсе, силами мощной подвижной группировки наносили удар по Берлину с юга и юго-запада, наступая значительной частью сил в глубь Германии, к реке Эльба.

Из дневников и писем 16 апреля 1945 г.

Наступил рассвет. Приодерская земля колыхалась, как при землетрясении. Капитан Кудяков находился со своими разведчиками-артиллеристами в боевых порядках пехоты. Противник обнаружил наш наблюдательный пункт. Снаряды обрушились на блиндаж. Было сорвано два верхних наката, но капитан не обратил на это внимания. Он смотрел в бинокль на продвижение нашей пехоты.

— На Берлин! На Берлин! — кричал он.

Радость такая, какой еще никогда не было.

Сержант Баринов, наблюдавший за разрывами снарядов наших орудий, заметил немецкую пушку, которая стреляла по нам.

— Товарищ капитан! Вон она по нам бьет. Ей-богу, по нам! — уверял он.

— Передай, пусть дадут по ней огоньку, — сказал капитан, не отрываясь от бинокля.

Телефонист не успел выполнить приказания; волной воздуха его ударило об стену. Пыль заслонила видимость. Снаряд оторвал угол блиндажа и разворотил третий, последний, накат бревен.

— Перебегаем в тот дом, — сказал капитан.

Только успели все добежать до нового наблюдательного пункта, как возле него упал тяжелый снаряд.

— Товарищ капитан, мне ногу оторвало! — закричал связной.

Капитан Кудяков был ранен в шею. Но он, очевидно, не сразу почувствовал это. Услышав голос связного, он подошел к нему, увидел, что тот лежит в крови, и сказал:

— Клянусь, они не уйдут от нас. За все заплатят!

Никто на батарее не знал, что через какие-нибудь 8–9 часов наступит этот долгожданный момент — штурм Берлина, о котором мечтали с самого начала войны, еще тогда, когда сидели в обороне под Ленинградом. Но все батарейцы по каким-то неуловимым признакам чувствовали, что ночь эта необычная. Никогда еще с такой тщательностью мы не чистили свои гаубицы, не удаляли смазку, не сортировали снаряды. Работа производилась в полном молчании и как-то торжественно, точно мы готовились к празднику. Старший по батарее лейтенант Стрижак, прозванный «всевидящим глазом», в эту ночь особенно придирчиво проверял все работы. Лишь далеко за полночь на батарее все замолкло — артиллеристы легли спать.

Тишину землянки, где помещался КП батареи, вдруг нарушил телефонный звонок.

— Катер слушает, — взял трубку дежурный связист, пожилой солдат Пасынков и поплотнее прижал ее к уху.

— Слушаюсь, четко дежурить, не отвлекаться, — сказал он, очевидно повторяя, что ему было сказано, и, положив трубку, стал размышлять вслух: — Не иначе как наутро затевается, не стали бы попусту так поздно звонить.

И словно в ответ на его размышления, опять раздался звонок. По всем проводам пронеслась команда: «К бою!»

Через несколько минут все люди были уже на ногах. С гаубиц сняты чехлы, орудийные расчеты заняли свои места, ждут команды.

Лейтенант Стрижак взволнованно посмотрел на своих бойцов — ведь со многими из них он прошел боевой путь, начиная от Ленинграда. Вместе с ними он форсировал реку Нарву, брал Таллин, освобождал Эстонию, переправлялся через Одер. И сколько раз они говорили о том желанном времени, когда будут драться на немецкой земле, будут участвовать в штурме проклятой гитлеровской столицы. И вот пришло оно.

— Угломер 47–20, прицел…

Команду заглушает раскатистый гром — небо пронзают тысячи молний. Это открыли огонь гвардейские минометы. Чтобы дослушать команду, которую заглушили «катюши», командиры орудий обступили лейтенанта.

Через несколько секунд земля содрогнулась от гула тысячи орудий, побелевшее небо заволокло дымом. Казалось, что началось землетрясение. Словно огромный вулкан, выбрасывали орудия смертоносный огненный металл на голову врага. Стволы гаубиц накалились, лица артиллеристов становились все суровее, движения все более быстрыми, точно нам сам товарищ Сталин говорил: скорее, скорее, не теряйте драгоценного времени.

Кровь сильнее потекла по жилам, сердце стучало и как будто бы говорило: настал, настал, настал долгожданный момент. Хотелось скорее идти в бой, чтобы обеспечить светлое будущее новому поколению, чтобы дети с гордостью смотрели на своих отцов, чтобы они учились у нас любить свою Родину и бить ее врагов, чтобы всегда уступали место инвалиду Отечественной войны, чтобы не зарастали тропы к могилам воинов и на могилах их цвели розы и лежали венки. Сердце стучало не одно, тысячи сердец стучали, у каждого солдата и офицера билось большое русское сердце.

Когда началась артподготовка, я встал в траншее в полный рост и смотрел на разрывы наших снарядов, подымавших в воздух деревья и землю. Спасибо, товарищи артиллеристы! Вдруг за моей спиной раздался сильный удар, в ушах зазвенело. Я так увлекся происходившим впереди, что не заметил, как к траншее подкатили пушку. Пришлось отойти немного в сторону.

Ночью от блеска пушечных выстрелов, от прожекторов, бросающих длинные лучи в глубину вражеской обороны, от огневых трасс «катюш» светло, как днем, а утром от едкого порохового дыма, сдавливающего дыхание, в пяти метрах ничего не видно.

Мы проснулись от гула орудий и сразу поняли, что этот гул возвещает о начале штурма Берлина. Бойцы говорили, что такой канонады они еще в жизни не слышали. Когда мы по команде выскочили из траншей и пошли в атаку, артиллерийский гул не прекращался. Наступление утра осталось незамеченным, потому что дым от пороховых газов все сгущался. Дойдя до первого населенного пункта, мы увидели сквозь разрывы газовых облаков солнце. Проходим три ряда немецких траншей, обработанных нашей артиллерией. Впечатление огромное. Один снаряд попал прямо в пулеметное гнездо. От пулемета и его расчета остались только незначительные признаки. Остатки бревен в воронке необычной формы подтверждают, что здесь был блиндаж. Из земли торчат в беспорядке железные прутья арматуры — догадываюсь, что это остатки трансформаторной будки, служившей немцам в качестве наблюдательной вышки. Но что это такое? Вдали видны целые немецкие пушки, стволы их направлены в нашу сторону. Это удивляет нас, но удивление исчезает, когда мы приближаемся к уцелевшим пушкам. Оказывается, это ложные огневые позиции немецких батарей: все пушки сделаны из бревен. Понятно, наши артиллеристы не стали тратить на них снарядов. Боец Скородубцев, увидев эти фальшивые пушки, сказал:

— Старого воробья на мякине хотели провести.

Вместе с приказом о наступлении было получено обращение военного совета 1-го Белорусского фронта к бойцам, сержантам и офицерам.

В полуразрушенном подвале было всего несколько связистов, а мне казалось, что я стою на громадной площади, заполненной народом. Сердце учащенно забилось. Великий момент настал.

Получив листовки, мы пошли в роты, чтобы довести их содержание до тех, кто, не смыкая глаз, зорко следит за противником.

Была темная и сырая ночь. Густой туман. Противник вяло стрелял, наши ему изредка отвечали.

Собирая небольшие группы, подползая к отдельным ячейкам снайперов, мы стали читать бойцам обращение военного совета.

Впереди окопов — хорошо замаскированная пулеметная точка командира расчета станкового пулемета Темирбулатова.

Подползаю к пулеметчикам. Темирбулатов приглушенным голосом говорит:

— Ползите скорее, товарищ капитан, по нашей точке бьет пулемет.

В узком окопе еле разместились пулеметчики и три автоматчика, которые находились рядом.

После того как бойцы прослушали обращение, Темирбулатов сказал:

— Товарищ Сталин приказал нам водрузить Знамя Победы над Берлином. Мы клянемся, что эту задачу выполним. Так и передайте, товарищ капитан, командованию, что мы клянемся…

Пожав крепко руки пулеметчикам, я направился дальше.

В полуразрушенном домике с закрытыми плащ-палатками окнами сидели бойцы 1-й стрелковой роты. Некоторые из них отдыхали. Все поднялись. Бойцы с напряженным вниманием заслушали текст обращения. После читки взял слово парторг Кириллов, храбрый воин, он же ротный поэт и военкор. С дрожью в голосе он сказал:

— Кто из нас не имеет счета мести? у кого подлые фашисты не отняли самого дорогого? Кто не переживал ужасов навязанной нам войны? Час возмездия настал! Мы начинаем штурм логова зверя — Берлина. Мы выполним приказ товарища Сталина. Мы идем на Берлин! с нами Родина, с нами Сталин!

Непревзойденный по силе огня артиллерийский удар. Одно за другим взлетали вверх укрепления немцев. Когда яркие лучи прожекторов осветили закрытый серой стеной передний край противника, к гулу нашей артиллерии присоединился гул приближающихся танков прорыва ИС. Наша пехота выходит из окопов и в единодушном порыве бросается в атаку.

— Вперед, друзья! За Родину! За Сталина! — зовет бойцов голос нашего знаменосца рядового Килина.

Постепенно рассеиваются закрывающие солнце пыль и дым. Артиллерия перенесла огонь вглубь обороны отступающего противника.

В 8 часов утра наше Знамя Победы уже развевается над станцией Вербиг. За 3 часа мы с боем прошли 5 километров.

Немцы еще попробовали контратаковать нас, но их встретил дружный огонь; орудие прямой наводкой подожгло один танк, подбило другой, и контратака захлебнулась.

В цепи бегущих впереди бойцов снова заколыхалось Знамя Победы, и в эту минуту вражеская пуля ранила героя-знаменосца. Но Знамя подхватил старший сержант Шкурко, и оно по-прежнему неудержимо несется вперед, настигая ошеломленного врага.

Вчера вечером переехали со своей рацией на новый командный пункт.

Спускаемся в подвал.

Перед нашим приходом тяжелый снаряд пробил метровую толщу цоколя, прогнул металлическую балку и, обессиленный, свалился на пол вместе с грудой кирпича. Мы как раз и застали всех под впечатлением только что пережитого. К счастью, товарищи отделались шишками от кирпичных осколков.

Уже совсем стемнело. Я вышел во двор. Гляжу — проходят машины без света, как черные тени. Меня заинтересовало, что вместо кузова на машинах возвышалось что-то круглое, похожее на большие котлы, в которых плавят асфальт. Все это накрыто брезентом и замаскировано елочками.

Захожу в подвал и спрашиваю подполковника, что это за машины. Он улыбается, а потом говорит:

— Да это же прожекторы. Мы удивились до крайности.

— Зачем это, товарищ подполковник, на переднем крае прожекторы?

— А вот увидите, — сказал он.

В 3 часа ночи переходим к переднему краю. До наших траншей метров двести. Под железнодорожной насыпью приготовлены ячейки наблюдения и блиндажики. Разместились в одном из них.

Уже выходят на исходные рубежи танки и самоходные орудия. Из вторых эшелонов подтягивается пехота.

Вот и желанный час. Уж нам-то не привыкать к артподготовке, и то поразевали рты, как оглушенные рыбы. Чтобы слово сказать товарищу, надо было приложиться к самому уху, — и все-таки он головой мотал, ничего не слышал.

Я решил полюбоваться «природой» и высунулся из блиндажа, но, надо признаться, сейчас же юркнул обратно…

Через некоторое время стрельба как будто притихла. Я выглянул снова и ахнул.

Какая картина! Впереди и сзади нас по фронту стоят прожекторы, вытянув свои лучи в сторону противника.

Эффект получился, надо сказать, замечательный!

Из дневников и писем 18 апреля 1945 г.

Наш батальон с боем вышел на берег глубокой и холодной реки Альте-Одер. Здесь после поражения на Одере немцы сделали еще одну отчаянную попытку остановить нас.

Батальон получил задачу с ходу преодолеть и эту водную преграду. Поблизости ни лодок, ни паромов не оказалось. Надо было перебираться на так называемых подручных средствах или вплавь. А противник беспрерывно бил по реке и по берегам из артиллерии и пулеметов. Попав под отчаянный огонь, батальон залег.

Тогда парторг батальона старший лейтенант Городничий поднялся во весь рост, и все, кто был поблизости, услышали его знакомый зычный голос:

— За наше правое дело, за любимого Сталина, за победу, коммунисты, вперед, за мной!

И он бросился в реку.

Вслед за ним первыми кинулись в реку коммунисты. Переплыв на противоположный берег, группа, возглавляемая парторгом, захватила в плен немецкого пулеметчика. Еще когда смельчаки плыли по реке, люди, залегшие было на берегу, стали подыматься. Кто вплавь, кто на бревнышках — все бросились через реку на подмогу товарищам.

Немцы контратаковали смельчаков, зацепившихся за берег. В этот момент был тяжело ранен Городничий. Тогда команду принял на себя младший сержант коммунист Стерлигов. Возгласом «За любимого парторга, бейте немца, друзья! Не отдадим захваченный рубеж!» он воодушевил людей. Контратака была отражена.

Невозможно передать, какое настроение придает наша боевая «катюша», когда она «заиграет». Прямо на крыльях хочется лететь. Но кругом голое поле, противник сильно бьет, приходится маневрировать влево-вправо. Я хоть и маленького роста солдат, но тоже пригибаюсь. Обидно не дойти до Берлина, когда уже так близко.

В середине дня были сильные бои на земле и в небесах. Все небо зачернело. Я лежал в воронке и смотрел вверх. Мое внимание было привлечено необычайной картиной: на большом самолете сидит прямо сверху маленький самолет. Я в недоумении: как это один самолет сумел сесть на другой? Смотрю, что будет дальше. Эти два сцепившиеся самолета стали пикировать прямо на нас. Вдруг верхний самолет взмывает в небеса, а нижний, большой, штопором летит вниз. Долетел до земли, и тут раздался взрыв такой силы, что у меня в глазах замелькали миллионы разноцветных блесток. Образовалась здоровенная воронка, мой дом мог бы войти в нее, — правда, немцы сожгли его, когда были у нас на Днепропетровщине. Оказалось, что ничего страшного, — это был «самолет-бомба». Речь идет о немецком самолете Ю-88, который гитлеровцы применяли иногда в качестве бомбы, наполняя его взрывчатым веществом и подвешивая под самолет Ме-109.

Из дневников и писем 19 апреля 1945 г.

Мы вышли на главную дорогу — прямое сообщение на Берлин. Колонны машин идут в пять рядов. Повозочные гонят лошадей галопом. Раздаются голоса:

— Эй, фрау, вифиль километр до Берлина?

Если смотреть с самолета, то, наверное, кажется, что сама дорога движется вперед, — сплошной поток.

Пожилой боец, пробивая путь своей повозке, кричал:

— А ну давай, давай, не задерживай!

— Куда так торопишься, папаша? — спросил кто-то.

— Папаша… какой я тебе папаша? — рассердился ездовой. — Куда? Не видишь, что ли? — и он ткнул пальцем на фанерную дощечку, прибитую к повозке. На ней было написано: «Даешь Берлин».

Сержант Коробцов возмущен, что время идет медленно.

— Что это за дело такое? — говорит он. — Все мы спешим, все рвемся в этот Берлин как можно скорее дойти, а время идет по-прежнему — день небольшой, а длится долго.

Несколько суток двигаемся вперед без отдыха, а все-таки остановки никому не нравятся, на всех действуют раздражающе.

На одном перекрестке дорог создалась пробка, все сразу хотели прорваться вперед, все кричат друг на друга:

— Тебе что, скорее других надо?

Один пожилой гвардеец спросил шофера, пытавшегося обогнать наши минометные повозки:

— Куда прешь без очереди?

— Мне спешить надо, я боеприпасы везу, — ответил шофер.

— Посмотрите на этого молодца! — воскликнул гвардеец. — Он боеприпасы везет, а я что, яйца на базар в Берлин везу?

Переночевали в лесу. Утром во всех подразделениях были проведены партийные собрания. На повестке дня — задачи коммунистов в штурме Берлина. Парторг роты гвардии рядовой Сологубов, выступая на собрании, сказал: «Я как коммунист даю слово первым ворваться со своей ротой в логово фашистов». Партсобрание постановило поручить коммунисту Сологубову подготовить красный флаг и водрузить его на первом занятом здании Берлина.

Хмурое германское небо в черных тучах, нависшее над землей, поливало нас дождем. Надвигалась ночь, долгожданный час приближался — мы должны были перейти в последнее, решающее наступление. Приготовления закончены. Скоро начнется артиллерийская подготовка. Командиры орудий заботливо проверяют свое хозяйство. Ко мне подходит мой командир гвардии старшина Курташов и спрашивает:

— Ну как, Чибисов, все в порядке, боеприпасы на месте?

— Все в порядке, товарищ командир.

— Ну, значит, и хорошо, давай закурим, у нас еще 10 минут остается.

Время бежит. Теперь осталось всего 3 минуты. Расчет занимает места, ящики с боеприпасами открыты. Я доложил: «Орудие к бою готово», но моих слов командир уже не расслышал. Дали залп «катюши», затем загремели орудия разных калибров, и я со своим орудием, хоть и небольшим, вошел в эту общую «музыку».

Когда артиллерийская подготовка заканчивалась, я увидел, что орудие сдвинулось почти на метр; я подумал, что это еще немного — почва была здесь болотистая, и нам ночами крепко пришлось поработать, чтобы подготовить неустойчивый грунт под огневую позицию.

И вот пехота поднялась и пошла вперед. Мощные танки, лязгая гусеницами, мчались по полю, расстреливали бежавших в панике немцев, прямой наводкой выбивали их из укрытий и окопов.

Подошли передки, мы прицепили к ним орудия и двинулись вслед за пехотой.

Наши самолеты не давали немцам покоя: сбрасывали бомбы, поливали струей трассирующих пуль и освещали ракетами местность, чтобы мы могли вести огонь по отступающему врагу.

Мы подъехали к горевшему зданию справа от железной дороги. Вдоль дороги шла немецкая траншея, наполовину залитая водой. Наш взвод придали для поддержки роте капитана Новикова, которая заняла оборону вдоль железнодорожного полотна.

Еще не начинало светать, но при отблесках пожара можно было выбрать место для установки орудия. Орудие сняли с передков, передки отправили в укрытие. Мы начали отрывать площадку для пушки.

Когда густой утренний туман начал рассеиваться, я увидел метрах в четырехстах от нашей позиции четыре дома. Там засели немцы.

Командир орудия кричит мне:

— Наводчик!

— Я!

— Видите белый дом впереди?

— Вижу!

— На чердаке пулемет! Подавить!

Я увидел в окне трех немцев и пулемет, который они устанавливали. Заряжающий Садчиков зарядил пушку, я навел орудие на цель, докладываю:

— Готово!

Команда:

— Огонь!

Мой первый снаряд разорвался правее. Не ожидая поправки, я сам навел точнее. После второго выстрела окно было окутано дымом и пылью от разбившейся черепицы. Когда дым немного рассеялся, не было уже ни окна, ни пулемета. По команде «Пять беглых, огонь!» Я выпустил еще пять снарядов. Я предполагал, что где-нибудь там в уголке еще какой-нибудь немец притаился, — так пусть он оттуда не сможет слезть.

Вдруг из-под деревянного сарая по моей пушке начал бить немецкий пулеметчик — с бешеной яростью, длинными очередями. Но мы были за высоким бруствером и щитовым прикрытием, пули нам никакого вреда не причинили.

В прицел я увидел на правом срезе сарая свеженакиданный бруствер. Из-за него выглядывали два немца. Я навел орудие точно в цель, нажал спусковой механизм. Куски земли взлетали выше сарая. Из нашей траншеи послышались голоса:

— Хорошо, молодец Чибисов!

Это говорили солдаты стрелковой роты. Похвалил меня и парторг батальона Денисов, наблюдавший за моей дуэлью с немецкими пулеметчиками.

Наши танки двинулись дальше, и пехота за ними, а мы пошли к тому дому, по которому я недавно стрелял. Двор был завален обломками черепицы и кирпича — один из моих снарядов попал в левый угол дома. Интересуясь своей работой, я поднялся на чердак. Там лежали два трупа в мундирах, побелевших от пыли. Их головы были разбиты осколками. Третьего немца я не нашел. Должно быть, его разорвало на куски.

Потом мы двинулись с нашими пушками вперед, продолжая путь к Берлину.

Командир дивизиона гвардейских минометов гвардии майор Друганов стоит у стереотрубы. Рядом, на полу у походной рации возимся мы, радисты. В углу дремлет связной.

Командный пункт расположился в угловой комнате второго этажа полуразрушенного немецкого дома. На полу разбитые стекла, тряпье, поломанная мебель. Стены испещрены пулевыми отметинами. Между окном и дверью на балкон зияла пробоина от болванки, выпущенной немецким «тигром». На площади виден и он сам: обгорелый, с развороченной башней и беспомощно задранной вверх пушкой. Это следы недавних уличных боев, после которых фашисты отступили из местечка и окопались на ближних высотах.

Бой на дальних подступах к Берлину, не смолкая, тянется уже двое суток. Майору, видимо, нестерпимо хочется спать, он трет воспаленные от бессонницы глаза и снова смотрит в трубу.

Иногда он отрывается от линз, осторожно выглядывает в окно (отсюда до переднего края всего 400 метров) и простым глазом проверяет свои наблюдения.

Над командным пунктом то и дело повизгивают немецкие снаряды, свистят мины. Стены дрожат от взрывной волны, сыплется штукатурка. В воздухе иногда появляются вражеские самолеты. Тогда с разных сторон начинают неистово бить зенитки, сильнее содрогаются от мощных взрывов стены, и в небе звучат пулеметные очереди наших истребителей. Воздушный бой скоротечен: не проходит и несколько минут, как в землю врезаются горящие факелы немецких самолетов, оставляя в небе длинный темный шлейф дыма, а остальные, беспорядочно сбрасывая бомбы, спешат уйти в тыл… Даже ночью не прекращаются грохот и гул. В темном небе полыхают орудийные зарницы, гудят немецкие самолеты, причудливо переплетаются разноцветные пунктиры трассирующих пуль, ослепительно сверкают ракеты.

Майор на минуту отрывается от трубы и озабоченно спрашивает:

— Как связь?

— В порядке, товарищ майор!

— Из бригады ничего нет?

— Нет, товарищ майор!

— Разведка, огневые?

— Без изменений.

— Передайте Попову, чтобы чаще сообщал.

Передаем приказание майора. Обстрел заметно усиливается. В дело вступают все новые батареи противника. Чаще отвечает наша артиллерия. Гул нарастает. Снаряды и мины начинают рваться по соседству. В небе раздается гул моторов, слышится рев пикирующих самолетов и противный воющий звук летящих бомб. Они рвутся совсем близко, там, где сосредоточена наша техника. Густым дымом заволакивается передний край. Стены неистово дрожат. Чаще стучат осколки.

Майор подходит к рации, присаживается на корточки.

— Спросите Попова, что происходит у него. Огневой передайте: быть наготове!

Передаем приказание и переходим на прием. Начальник разведки гвардии лейтенант Попов докладывает:

— Наблюдаю усиленное движение в тылу противника, вражеские танки и самоходки сосредоточиваются на опушке большой рощи… — он называет закодированные координаты.

— Судя по всему, занимают исходное положение для атаки…

Майор задает вопросы и озабоченно смотрит в трубу. Он развертывает карту, что-то подсчитывает и дает нам данные для передачи на огневые позиции.

— Передайте, чтобы выезжала батарея Буковского! — приказывает он. — Исполнение доложить!

Я наблюдаю за майором. Сонливость и усталость прошли. Лицо делается строгим, почти суровым, движения уверенные и точные. Он наконец обретает утраченное спокойствие. Таков он всегда в бою.

Вражеский огонь достигает предельного напряжения. Временами нельзя различить отдельных выстрелов. Все сливается в сплошном гуле. Трудно разобрать, когда бьет наша, когда вражеская артиллерия. Передний край затянут дымом. Стены КП ходят ходуном, звенят уцелевшие кое-где стекла.

Майор не отрываясь смотрит в трубу. Он что-то заметил. Я определяю это по жесткой складке у рта и глухому ругательству, сорвавшемуся с губ. Я уже без слов понимаю его, и в тот момент, когда он коротко бросает: «Попова!», гвардии лейтенант уже у микрофона.

— Вражеские танки и самоходки выходят из рощи, с хода ведут огонь… — докладывает он майору. — Отчетливо вижу: сзади автоматчики и пехота силой до батальона… Направление на развилку дорог…

— Буковского! — нетерпеливо приказывает майор.

Буковский докладывает, что установки готовы к открытию огня.

Дым и пыль рассеиваются, открывая поле боя. Простым глазом видно, как немецкие танки и самоходки, лязгая гусеницами и стреляя из пушек, ползут к нашему переднему краю… За ними группы людей. Их много, они идут быстро, в полный рост. Буковский вновь докладывает, что его установки готовы к открытию огня. Передаем это майору, но он как будто не слышит. И вдруг кричит, точно радисты где-то далеко, за окном:

— Огонь!

Летят секунды. Сколько их? Сказать трудно. Наконец с облегчением слышу, вернее, угадываю ответное «Есть огонь!».

Еще немного, и сквозь неистовый грохот боя различаем справа от КП знакомый говор и урчание «катюш». В воздухе в сторону врага устремляются огненно-дымные стрелы…

Секунда, другая — и там, где стреляли бронированные машины с черными крестами, вдруг возникают грохочущие молнии, вихрем взлетает земля, и все заволакивается дымом и пылью.

Когда рассеялась мгла, мы увидели громадные горящие факелы: их было четыре. То пылали немецкие танки. За ними там и тут темнели трупы немецких автоматчиков. Уцелевшие машины поспешно разворачивались обратно, но по ним уже прицельно ударили пушки и стоявшие в укрытиях советские самоходки и танки.

— Дельно сработано! — с удовлетворением проговорил майор.

Накануне великих боев за Берлин мы стояли на формировании в небольшом немецком селе Альтензорге, вблизи Ландсберга.

Однажды командир роты гвардии капитан Кораблев сказал нам перед строем:

— Товарищи! Надвигается последняя операция — мы пойдем на Берлин! Нам предстоит выполнить приказ товарища Сталина, свой долг перед Родиной. И к этому последнему испытанию мы должны подготовиться как можно лучше.

Радист, особенно работающий на мощной радиостанции, не имеет возможности проявить героизм непосредственно в бою. Все, что от него требуется, это обеспечить непрерывную связь и тем самым помогать действующим впереди войскам.

Я поставил перед собой задачу — повысить свою квалификацию. Готовился терпеливо и упорно и сдал экзамен на радиста II класса. Накануне наступления мы с начальником радиостанции гвардии старшиной Мещеряковым в последний раз проверили свою аппаратуру. Все оказалось в порядке: движок работает хорошо, умформеры, приемник и передатчик исправны, отклонение амперметра максимальное.

В ночь, когда началось наступление, вернее, выдвижение наших войск на исходные позиции, я дежурил на радиостанции в штабе артиллерии. У меня уже скопилось пять радиограмм, но передавать их нельзя было. До начала наступления разрешалось работать только на прием. В эфире стояла тишина.

Но вот наши войска двинулись вперед, прорвали первую линию немецкой обороны, и долгожданное разрешение на передачу наконец получено. Скоро я услышу веселый голос Педагога — моей корреспондентки, с которой мы познакомились по эфиру, работая в одной сети от самого Сандомира.

Начинаю связываться со штабом. Большие помехи. На небольшом участке сконцентрировано огромное количество войск, а, следовательно, и радиостанций. На всех диапазонах слышны голоса наших радистов и радисток, то спокойные, то порывистые и нервные. Кажется, ни у одного передатчика не хватило бы возможности разместить все радиостанции на разные волны. Я прибавляю обороты движка, даю повышенное напряжение, вывожу реостат, добиваюсь максимального отклонения стрелки амперметра. Все равно — главная радиостанция в сети меня не слышит. Забивают помехи. И тут мне на помощь приходит радистка Шура Сматохина. Послышался ее приятный звонкий голос:

— 08–58! Я Педагог, давайте вашу радиограмму для Грозы, у меня с ней связь отличная.

Беспрерывно гудели умформеры. Передатчик неустанно излучал в эфир свою невидимую энергию… Через несколько минут я передал все радиограммы и принял от Грозы через Педагога две шифровки.

Когда мы воевали в Белоруссии и в Польше, наши танки пробирались сквозь дремучие леса, проползали по топким болотам. Говорили, что этими болотами может пройти только человек. Но где проходил советский солдат, там наши танкисты проводили и советскую «тридцатьчетверку».

В боях за Берлин нашим танкам пришлось подниматься на Зееловские высоты, местами очень крутые. Этот барьер на подступах к немецкой столице противник отлично использовал для обороны. На гребне высот немцы сосредоточили большое количество артиллерии, врыли здесь в землю самоходки, танки. Все скаты возвышенности были изрыты траншеями, укреплены дзотами. Подступы к высотам на многих участках прикрывались проволочными заграждениями и минными полями.

В штурме Зееловских высот приняли участие все рода войск: артиллерия и авиация, пехота и саперы, самоходчики и танкисты. После мощных огневых ударов танки вместе с пехотой рванулись вперед. Танки были чрезвычайно нужны пехоте — огневые точки противника во многих местах оживали.

Пространство до подножия высот я преодолел на большой скорости. Но вот начался подъем. Моя машина продолжает уверенно двигаться вперед. Рядом рвутся снаряды. Осколки и пули стучат по броне. Несмотря на это, мне приходится открыть люк, чтобы выбирать дорогу.

— Вперед, вперед! — приказывает командир машины гвардии лейтенант Дремин.

Все неудержимо движутся вперед. Карабкается по круче пехота, идут наши танки, подтягивается за ними артиллерия.

За моей спиной, в башне, старшина Василюк и заряжающий сержант Ткаченко неустанно бьют из пушки по врагу. Рядом радист Петухов строчит по немцам из пулемета.

Все круче подъем… Прибавляю обороты. Напряженно, но по-прежнему бесперебойно и четко работает мотор. Я маневрирую танком, выбираю для машины более пологие места. Но таких мест все меньше и меньше. А до вершины высот еще далеко.

Страшный удар сотрясает наш танк. Вражеский снаряд попал в правую сторону башни. Но немецкая болванка только «лизнула» броню, не смогла ее пробить. Заряжающий Ткаченко оглушен, но через минуту он уже продолжает работать.

Замечаю слева в окопчике двух немцев с фаустпатронами. Они целят не в нашу, а в соседнюю машину. Разворачиваю танк влево, прибавляю скорость и давлю немцев гусеницами.

Труднее и труднее подниматься. Натужно воет мотор. Танк прямо-таки вздыбился. Тогда я начинаю вести машину не перпендикулярно к гребню высот, а несколько вкось, по диагонали. Теперь машине идти легче, но увеличилась нагрузка на правую гусеницу. Ничего, выдержит! Ходовая часть «тридцатьчетверки» так же надежна, как и ее двигатель.

Теперь наш экипаж повернул башню влево и ведет огонь в эту сторону. Я вижу, как после одного из наших выстрелов взлетает на воздух вражеская пушка.

Долго длится этот труднейший подъем по крутым скатам под ожесточенным огнем. Но с честью выдерживает испытание советская машина. Танк достигает вершины высот. Облегченно загудел мотор.

Машине легче, но экипажу стало, пожалуй, еще труднее. На танк обрушивается вражеский огонь. В ответ непрерывно грохочет наша пушка, стучат пулеметы. Я помогаю экипажу уничтожать технику и живую силу врага гусеницами, всей тяжестью машины. Давлю «фаустников», подминаю под танк пулемет и немецкое орудие.

На высоты взбираются все новые и новые танки, валом катится пехота. Артиллерия переносит огонь в глубину вражеской обороны.

— Вперед, вперед! — звучит в моем шлемофоне.

В первых числах апреля наш артиллерийский полк перешел через Одер севернее Кюстрина по мосту, который каждый день разбивался немецкой артиллерией и сейчас же восстанавливался нашими саперами.

Когда мы переходили через мост, противник вел по нему огонь. Не успели мы перейти на западный берег, как в нашем взводе был уже ранен один боец. Это было вечером. За ночь мы оборудовали огневые позиции в 400 метрах от переднего края противника. Плацдарм, занятый здесь советскими войсками на левом берегу Одера, имел к этому времени глубину приблизительно в 4 километра. Местность была открытая, только кое-где рос кустарник. Большинство расчетов замаскировало свои орудия под кустики, а наш взвод использовал для маскировки стоявшие тут два стога прошлогодней соломы. Батарея занимала по фронту участок протяжением не больше 80 метров. Орудия стояли в нескольких метрах друг от друга.

Утро застало нас сидящими в ровике. Один из расчета вел наблюдение, остальные не высовывались, каждый занимался своим делом. Наводчик Кривоногов, как всегда в свободное время, перечитывал письма. Его отец, старик моряк, работающий в Архангельском порту, очень часто писал ему, подробно описывал свою жизнь. Часто писали Кривоногову и его многочисленные младшие братья и сестры. Заряжающий Букнин читал газету, а молодой боец Сушилов, колхозник из Калининской области, сидел над картой. У нас была большая карта Европы. Мы раздобыли ее где-то в Варшаве. Сушилов с моей помощью каждый день отмечал на ней города, занятые советскими войсками, и измерял расстояние, оставшееся нам до Берлина. Он занимался этим делом с большим увлечением. Расспрашивал всех о занятых городах и форсированных реках, его интересовала география. В этот день Сушилов торжественно провозгласил:

— Товарищи, до Берлина осталось 68 километров.

В газете сообщалось, что до Берлина осталось 70 километров. Хотя разница была небольшая, но мы принялись сами измерять. Все мечтали первыми вступить в Берлин, и поэтому для нас имел значение каждый километр.

Ясно было, что сегодня-завтра надо ждать приказа товарища Сталина о наступлении на Берлин.

Нас противник не замечал — хорошо замаскировались.

Утром 14 апреля командир батареи приказал нам приготовиться, вынуть снаряды из ровика и протереть их. Мы решили, что долгожданный час наступил. И действительно, вскоре был дан сигнал артподготовки. В один миг стога соломы были раскиданы. Немцы увидели наши пушки. Не успели они прийти в себя от этой неожиданности, как на них уже обрушились наши снаряды. Все обнаруженные нами огневые точки противника были уничтожены.

Мы получили от командира полка благодарность за хорошую стрельбу, и тут же нам было приказано выдвигаться вперед за пехотой, ворвавшейся в первую линию немецких траншей. При выдвижении орудия мы попали под артналет противника. Я был ранен в руку осколком. Это меня очень раздосадовало. Вижу, что надо бежать в санбат, но не решаюсь — боюсь отстать от своих, не знаю, что делать, душа разрывается надвое. Оказалось, что в этот день мы дальше не пойдем, что все это была только разведка боем. Узнав об этом, я побежал в санбат. Там мне быстро извлекли осколок из раны, перевязали руку, и я сейчас же вернулся к своему орудию.

Вдоль канавы, проходившей между захваченной у немцев траншеей и огневой позицией нашей батареи, росли большие, очень пышные ветлы, начинавшие уже зеленеть. Орудия стояли между деревьями, их тень прикрывала нас. Вскоре за шеренгой наших пушек появились тяжелые артиллерийские системы. Они становились на огневые позиции почти впритирку, так же как и мы. Появились зенитчики и тоже стали расставлять свои пушки позади нас; за ними прибыли на машинах прожектористы со своими установками. Мы думали, что зенитки и прожекторы устанавливаются здесь для защиты нас с воздуха. Но в воздухе непрерывно проносились одни наши самолеты — немцев не видно было совсем. К вечеру 15 апреля к переднему краю придвинулись танки.

Уже темнело, когда я получил листовку с обращением к войскам военного совета фронта. В ней говорилось, что наступил срок последнего удара по фашистскому логову. Эту листовку я читал бойцам, стоя в ровике у своего орудия. У нас не было никаких сомнений, что фронт противника будет смят. Мы никогда еще не видели такой насыщенности поля боевой техникой и не представляли, что на небольшом участке можно собрать столько пушек и танков. Между ними пройти негде было.

Ночью меня вызвали к командиру батареи. Он сказал, что скоро будет дан сигнал артподготовки, и объяснил, для чего установлены прожекторы. Я с удивлением узнал, что прожекторы предназначаются на этот раз не для защиты нас с воздуха, а для ослепления наземного противника.

Впервые мы начали артподготовку ночью. Когда «катюши» открыли огонь, было совершенно темно, но сейчас же рядом с нами вспыхнуло около 20 прожекторов, и стало так светло, что колышки, которые были поставлены днем для ночной стрельбы, оказались лишними. Все цели были как на ладони, разрывы своих снарядов мы видели, как днем.

По переднему краю противника мы вели огонь минут двадцать-тридцать. Пехота, двинувшаяся в атаку вместе с танками, нетерпеливо рвалась вперед. Бойцы, давно ждавшие этого радостного часа, смело приближались к разрывам наших снарядов на 50 метров. Нам приказано было перенести огонь на полкилометра в глубину, а через 10–15 минут оказалось, что нам нужно уже принимать походный порядок и догонять пехоту. Пополнив боекомплект на свое орудие и на автоматы, мы двинулись в прорыв за танками и десантной пехотой.

Прожектористы уже погасили свое освещение. Взошло солнце. Местность, которую мы за несколько дней наблюдения так изучили, что знали здесь каждый кустик, каждый бугорок, нельзя было узнать. Там, где зеленела озимь, сейчас осталась только голая, развороченная, черная земля. Когда мы выехали на большак, пришлось очищать его от груд щепок, в которые превратились росшие вдоль дороги ветлы. Мы пробивались по этой дороге, как через бурелом в лесу. Вокруг все поля были завалены разбитыми орудиями, танками, автомашинами и трупами немцев, бежавших из траншей, чтобы спастись от обрушившегося на них среди ночи невиданного шквала огня и ослепляющих лучей света.

Наступала ночь, когда наша самоходная зенитно-пулеметная рота на бронетранспортерах двинулась к исходному рубежу — к реке Нейсе.

Пробирались мы лесными дорогами, расчищали лесные завалы, преодолевали рвы и овраги. Машины грузли в песчаной почве, застревали между деревьями.

В эту ночь к переднему краю шли сплошным потоком орудия, танки, сотни машин с различными грузами.

Казалось, что лес, где все это сосредоточивалось, не в состоянии вместить такое огромное количество техники и людей. Все это было предназначено для того, чтобы обрушиться на немцев, оборонявших западный берег реки Нейсе.

Противник, ожидая наш удар, укрепил свой берег, покрыл его сетью оборонительных сооружений. По самому берегу тянулись две параллельные сплошные траншеи. Здесь были и проволочные заграждения, и противотанковые рвы, и минные поля. Немцы стянули сюда все свои резервы — охранные батальоны, полицейские бригады, отряды фолькс-штурма.

Ночь в густом сосновом лесу была особенно темной. Мы шли без света. Противник был совсем близко.

Преодолев лесные преграды и миновав пустые дома селения Кельне, зенитчики въехали на поляну, где должны были занять огневые позиции.

Кругом поляны по опушке леса слышались осторожные звуки лопат и кирок — артиллеристы окапывались и устанавливали пушки. В темноте были видны поднятые вверх длинные стволы орудий, выстроенных рядами, побатарейно.

В кустарнике вырисовывались силуэты машин, закрытых брезентом. Это уже подъехали славные гвардейцы-минометчики. В середине их расположения высилась над блиндажом радиомачта.

Зенитчикам нужно открытое, возвышенное место, и мы расположились на середине поляны. Отсюда был хороший круговой обзор. Нам была поставлена задача прикрывать артиллерию от воздушного нападения.

Заняв огневые позиции, мы стали окапываться и маскироваться, создавая вокруг себя искусственный кустарник. Работали всю ночь. Отдыхать пришлось не больше часа.

«Катюши», стоявшие в 100 метрах от нашего расположения, начали артподготовку. Их шум и скрежет мгновенно слился с тысячеголосым залпом ствольной артиллерии. Нет слов, чтобы передать величественность и грандиозность этой артподготовки. Все звуки сливались в один общий гул канонады. Только изредка можно было уловить протяжный грозный напев «катюши» и резкий говор дальнобойных орудий.

Над лесом мелькали длинные огненные языки. Мы находились в середине этого огня. Со всех сторон летел раскаленный огненный металл.

— Вот это баню устроили немцам, где они только сушиться будут, — сказал насмешливо связист, проходивший с катушкой кабеля.

— Температура на дворе высокая. Видишь, горит кругом. Вот и высохнут, — ответил ему встречный боец, несший тяжелый снаряд «катюши».

Все мы были на своих местах, хотя и не было пока работы зенитчикам.

С рассветом появились «илы». Они шли тройками и девятками. Один из самолетов развернулся в глубине обороны противника и пустил вниз ракету. В тот же момент на указанную цель обрушилась артиллерия.

Было видно, как над лесом в разных местах поднялись аэростаты, пошатываемые ветром. Когда они были уже на предельной высоте, вокруг них засверкали вспышки разрывов и к ним устремились трассирующие пули. Нельзя было не подумать — в какой опасности наблюдатель, находящийся на аэростате, и какие нужно иметь нервы, чтобы, представляя собой неподвижно висящую в воздухе цель, в кругу разрывов спокойно вести наблюдение и корректировать огонь артиллерии.

Солнце взошло, но его не было видно. Только когда оно поднялось выше, мы увидели красный диск, затянутый густым дымом сражения.

В небе ни облачка, а багряное солнце как будто потеряло свою силу, и его лучи не могут пробиться к земле.

Над землей еще долго стоял густой синеватый туман. И не было, должно быть, ни одного советского бойца, который в этот час не любовался бы работой нашего «бога войны» и не гордился бы его мощью.

Чувствовалось, что эта артподготовка предвещает конец войны.

Батареи стали вести огонь реже — сильно накалились стволы пушек.

В воздухе патрулировали «яки». Они же сопровождали штурмовики и бомбардировщики. Вдруг из-за облаков появились «мессеры» и «фокке-вульфы». Одному немцу удалось занять выгодное положение, и он открыл огонь по нашему штурмовику. Мотор «ила» заглох, но самолет продолжал лететь и даже сумел развернуться. Планируя, он летел к своим, постепенно снижаясь, а к нему сбоку подбирался «фокке-вульф».

Зенитчики стояли, затаив дыхание. Они выжидали момент, чтобы открыть огонь по «фокке-вульфу», преследовавшему наш подбитый самолет.

Наводчик Садов нажал на гашетки, и трасса крупнокалиберных пуль пронзила вражеский самолет. Объятый пламенем, он свалился.

Подбитый «ил» планировал прямо на нас. Еще минута-две — и расчет был бы раздавлен вместе с бронетранспортером и зенитной установкой.

Спас огонь, который мы открыли по противнику. Летчик подбитого «ила» заметил его, отвернул вправо и сел на пашню.

Воздушный бой продолжался. Нам, зенитчикам, приходилось выжидать, когда самолеты противника удалятся от наших самолетов, и только тогда можно было вести огонь.

Немецких самолетов становилось в воздухе все меньше и меньше. Вот остался только один. Он летел на большой высоте и с земли казался точкой в синеве неба. Это был разведчик-наблюдатель. К нему на той же высоте с огромной скоростью приближалась вторая точка. Было видно, как эти две точки ударились одна о другую. Там в высоте остались клубы дыма. Вместе с обломками машин падали летчики. Мы их увидели, когда раскрылись парашюты.

Наш летчик спускался за передней линией обороны немцев. Вглядываясь в его качавшийся силуэт, мы думали о его судьбе.

…Орудийная канонада продолжалась и тогда, когда наши войска форсировали Нейсе. За рекой, в глубине обороны немцев, мы увидели результаты славной работы нашей артиллерии. Вся земля была изрыта снарядами. Кругом воронки разной величины да трупы немцев, трупы лошадей, разбитые автомашины, орудия.

Все было обуглено. Земля была в дыму и пепле.

В лесу же было как после невиданного урагана. Раздробленные, вырванные с корнями деревья громоздились друг на друга. И те деревья, что стояли, были подбиты осколками. Чуть подует ветер, они падают, и по лесу идет треск и шум.

Населенный пункт у взорванного моста автострады Бреславль — Берлин, служивший опорным пунктом обороны немцев на берегу реки, разбит до основания. Дома и постройки превращены в груды развалин.

Еще рвались снаряды нашей легкой полевой артиллерии недалеко от берега реки, а саперы под прикрытием пулеметчиков и автоматчиков уже приступили к наведению переправы для танков и самоходок.

Как только была готова первая переправа, железная лавина двинулась вперед. Каких только машин здесь не было — танки, самоходки, броневики, бронетранспортеры и множество других.

Это тараном шли танковые части, чтобы разрезать на части оборону немецких войск у ворот Берлина.

На поляне, где мы остановились после форсирования реки, — следы спешного бегства немецких войск. У опушки леса, в молодом ельнике осталась перевернутая на бок походная кухня с остатками горохового супа. Вокруг разбросана грязная посуда.

Здесь же на поляне остались три вражеские зенитные пушки. Одна, с перебитым стволом, разбитыми механизмами и приборами, повалилась на бок от взрыва бомбы, брошенной нашим самолетом, две другие были совершенно исправные.

Недалеко ушел и подбитый нашей самоходкой немецкий танк. Он догорал, уткнувшись в кювет.

Редко когда появлялись один-два самолета с черными крестами на крыльях. Но мы не скучали. Мы приспособились к бою по наземным целям. Били осколочными снарядами по немецкой пехоте, секли ее очередями зенитных пулеметов.

В один день мы отбили три контратаки немецких войск, тщетно искавших выхода из окружения. Они выходили из окружения, но только как военнопленные, огромными унылыми толпами, грязные, без головных уборов. Мы меняли одну огневую позицию за другой, с жадностью устремляясь вперед, отсчитывая километры, оставшиеся нам до Берлина.

Первая ночь штурма прошла. Что это была за ночь! После нее посмотришь на людей и подумаешь: чего тут больше — силы, опыта, уверенности в себе или мужества? Как все горды, что летают в условиях, о которых ничего не сказано ни в каких наставлениях, и все идет успешно. Вот «наш Ванечка», как называем мы его, лейтенант Иван Орлов. Глаза у него сейчас красные — надуло ветром. Он летал и думал, как все мы: не столкнуться бы с товарищем в этом проклятом тумане. Для лучшего обзора он снял очки. Дождь, переходящий в снег, облака на высоте 400 метров, а внизу туман, но надо лететь, лететь во что бы то ни стало. Черт с ним, пусть больно режет глаза — сегодня особый день, мы начинаем последний штурм фашистской Германии!

Какое это страшное слово — «туман»! Как это глупо — умереть, разбившись в тумане! В каждом из нас сильна жажда жизни. И в смертный бой мы идем ради жизни, мы боремся за свою свободную жизнь. Да, может быть, я и многие мои товарищи не вернутся с последнего штурма Германии, погибнем, но будут жить спокойно те, кто сейчас еще не понимает, что такое война, — дети моих товарищей, друзей, родных. Пришлось поработать в эту ночь и мне со штурманом младшим лейтенантом Мягких.

Командир сказал:

— Вы идете на фотографирование Котбуса. Четыре вылета, первый на бомбардировку — посмотрите цель.

Так и было сделано. Первый вылет прошел почти засветло.

Мы посмотрели со штурманом цель, выбрали заход для фотографирования, отбомбились и пошли домой. Начали готовиться к фотографированию. Последние экипажи докладывали об ухудшении погоды. Запросили метеостанцию. Ответ: через два-три часа ожидается туман. Надо торопиться: на «метеобога» надейся, а сам не плошай, как говорят у нас.

Взлетели. Прямо, без круга, беру курс на поворотный пункт — большое озеро в 10 километрах от цели. За линией фронта артиллерийский огонь утих, а число пожаров увеличилось. Вот город Форст. Он весь горит.

Справа прошло несколько трасс из «Эрликона»[40]. Мягких сказал мне:

— Слушай, Ваня, этому фрицу надоело жить, мы ему поможем.

Я сразу понял, к чему он клонит, и подумал: раз такой молчаливый человек, как Мягких, высказал мысль, он не оставит уже ее.

Подойдя к цели, мы отклонились на северо-запад, чтобы переждать бомбардировку. Несмотря на осветительные бомбы, обзор города был плохой — дым пожарищ застилал целые кварталы. В южной части города заработало несколько «Эрликонов». Экипажи братского полка быстро успокоили их, заложив серию из четырех полусоток.

Слышу голос своего штурмана:

— Боевой 155.

Строго держу машину на курсе. Прекрасно знаю, что все это дело одной минуты. Но эта минута тяжелее целого часа полета.

Задание выполнено. Идем назад. Опять слышу штурмана:

— Снижайся до 600 метров.

Знаю, в чем дело: это он хочет «помочь» немцу, которому надоело жить. Ну что ж, правильно, надо помочь.

Было выпущено четыре диска. О результатах не берусь судить, впрочем, немец больше не стрелял, вернее, не «пугал».

Не успели мы вылезть из кабины, как подбежал оружейник сержант Клименко, спрашивает:

— Сколько вам САБ-15?

— А что?

— Вы идете на разведку.

— Хорошо, шесть штук… Сержант Мазур, заправку полностью.

Захожу на КП. Начальник штаба ставит задачу:

— Установить направление движения противника на маршруте Котбус — Люббен — Лукау — Финстервальде — Хойерсверда. Маршрут — на 3 часа 20 минут.

Полетели. Погода ухудшилась. Дымка, медленно сгущаясь, переходила в туман. Подул слабый западный ветер, дым горящих лесов потянулся на восток. Машина легко пошла вверх. На высоте 300 метров очертания лесов просматривались уже смутно. На высоте 700 метров земля исчезла из глаз под пеленой тумана. Над нами луна, высокие перистые облака, а внизу какой-то серебряный волшебный океан, и лишь отблески пожаров и черный дым, поднимающийся над туманом небольшими островками, говорили о том, что там земля, на которой идет смертный бой.

Что, если там, за Шпрее, такая же погода? Но нет, прошли Котбус, Люббен, Лукау, и погода улучшилась. Слышу штурмана:

— Возьми курс!

Думаю — зачем? Командир экипажа — я. Но никогда не надо мешать штурману при разведке. Я не стал спрашивать.

— Держись автострады.

Все стало ясно. Штурман решил установить количество машин и направление их движения на Берлинской автостраде. Так и есть: немецкие войска отступают не на запад, не к Эльбе, а на север, к Берлину. Достаточно было 5 минут, чтобы установить это.

Идем на юг, затем на юго-восток, на северо-восток. В чем дело? Мы далеко за передним краем, а в городах под нами идут бои. Догадываюсь, что наши танки пошли в прорыв и двигаются к Берлину.

Когда мы прошли город Шпремберг и направлялись домой, меня вдруг поразила мысль: почему не видно пожаров? Их было столько, а теперь совсем нет. Ясно — густой туман. Однако город Форст мы все-таки нашли. Это было такое пожарище, что никакой туман не мог его скрыть.

Снижаюсь до 300 метров. Машину болтает, горячий воздух, земли нет. Временами веду машину по приборам, а верхний слой тумана беру за земной горизонт. Приводного прожектора не видно. Даем ракету «Я свой», затем красную — ответа нет. Неужели ошиблись в расчетах? Возвращаемся на зарево Форста. Штурман проверил расчеты — правильны. Опять идем на аэродром. Опять даем ракеты. Но старта все же нет. Оказалось, что мы находились в 2 километрах от аэродрома, наши ракеты видели на старте, но посадка была воспрещена. Наш аэродром находится среди лесов, да еще в лощине, посадка в тумане грозила катастрофой.

Пытаясь увидеть землю, снижаюсь до 100 метров и все-таки земли не вижу. Ухожу вверх, смотрю на бензочасы — бензина на 1 час полета. Идем по расчету времени в район маяков. Их не видно. Делаю круг. Бензина остается на 30 минут. А что если придется падать? Хорошо, если на лес, а если на высоковольтные провода, которыми опутана вся Германия? Делаю второй круг. Слышу штурмана:

— Слева белое пятно — маяк.

Иду на него. Рядом аэродром соседнего полка. Прошу посадки ракетами и огнями и присматриваюсь. Еле заметная точка — это вместо белых огней включен красный. Захожу с маяка, перевожу машину в планирование и иду на посадку по приборам: вот 100 метров, 50, 30 — больше прибору верить нельзя. Смотрю на скорость. Увидел посадочный знак. Как будто далеко. О, не верь себе — туман: кажется, земля далеко, а вон она рядом.

Один за другим выползали из укрытий самолеты. Покачиваясь из стороны в сторону, они, как утки, стряхивали со своих крыльев крупные капли дождя.

Закончены последние приготовления. Техники по вооружению проверяют подвеску бомб. Механики обтирают моторы, и каждый нет-нет да и взглянет на темнеющее небо — не покажется ли где-нибудь звездочка? Один из механиков при свете переносной электролампочки выводит мелом на корпусе бомбы: «Для Гитлера». На другой бомбе было написано: «Для Геринга».

Заинтересовавшись работой техника, я спросил:

— А для Геббельса какая?

— А вот, что поменьше, — указал он на 50-килограммовую фугаску. И добавил: — с него и этой хватит!

В землянке было тихо. Все смотрели на телефонный аппарат и ждали, когда прикажут вылетать. Потом начались разговоры, которые не замедлили перейти в жаркий спор о сроке падения Берлина, ну и, безусловно, окончания войны.

Внезапный звонок водворил тишину. Все застыли в ожидании.

Получен приказ. У каждого летчика дрогнуло сердце: «Неужели не меня?»

— Командирам эскадрилий выпустить в воздух сильные и опытные экипажи. Цель — Берлин. Вылет немедленно! — коротко приказал командир.

Шел мелкий дождик. Маяк-прожектор через ровные промежутки времени вспыхивал голубой лентой и, медленно вращаясь, описывал круги на мутных облаках. Изредка то там, то здесь коротко вспыхивали цветные огоньки на крыльях самолетов, и пламя голубыми языками трепыхало у выхлопных патрубков.

Один за одним уходили в темноту дождливой ночи тяжело нагруженные самолеты, и их огни исчезали на западе.

Ко мне подошли двое летчиков: Мыльников и Драпак.

— В чем дело?

— Разрешите лететь на Берлин?

— Видите, какая погода? — сказал я.

— Мы справимся! — ответили они.

Нельзя было не поверить им. Я разрешил. Не успел я сказать: «Летите выполнять задание», как летчиков не было возле меня. Из поглотившей их темноты я услышал: «Есть выполнять!»

«Вот народ!» — подумал я, провожая глазами бегущие в темноте огоньки.

Проводив последний самолет, взлетел и я.

До Одера я набрал высоту 500 метров и сразу же «воткнулся» в облачность. До Берлина было далеко, и я пошел под кромкой облаков, которые все ниже и ниже прижимали меня к земле. С левого борта самолета огромным костром пылал Франкфурт. Яркое пламя зловещими языками высоко подымалось вверх, окрашивая облака в грязно-лиловый цвет.

По трассе полета везде пылали пожары. Некоторые уже догорали. Я всматривался в темноту на западе, надеясь увидеть пожары Берлина, но, кроме светящихся точек, пока ничего не мог увидеть.

Появилась луна, и все сразу ожило и приблизилось. Я стал набирать высоту.

Под нами все чаще и чаще начали появляться маленькие облака.

— Через 15 минут будет Берлин, — доложил штурман старший лейтенант Раппопорт.

Впереди я ясно различал ракеты, вспыхивающие в воздухе и рассыпающиеся на пять цветных звездочек. Это патрулировали немецкие истребители. Мы начали усиленно «прощупывать» глазами воздух.

Освещенные луной белые барашки облаков почти полностью закрыли от нас землю, что очень усложняло ориентировку. Мы боялись, что над Берлином тоже будут облака, и мы можем ошибиться при бомбардировке, попасть в свои войска, ибо они были уже на окраинах города.

Слева от нас прошил небо искристый пунктир трассы, и в это мгновение на фоне освещенных облаков стремительно промчался По-2, а за ним ниже нас пронесся охотник — Ме-110. По-2 в мгновение ока нырнул под облачность и пропал. «Удачный маневр», — подумал я.

По времени мы уже должны были лететь над предместьями Берлина, но, кроме бесконечно плывущих нам навстречу облаков, ничего не было видно. И вот в небольшом окне сталью блеснуло озеро, а вокруг него — целый клубок извилистых, как змеи, рек.

— Под нами Шпрее, — доложил штурман.

Как назло, облака вновь плотно прикрыли землю.

Под самолетом вспыхнуло белое пятно прожектора и медленно задвигалось по облачности. Я невольно вздрогнул. Зенитки молчали. К этому белому пятну прибавилось еще одно, потом еще и еще. Все они плавали по облакам, стараясь присосаться к нашему самолету. Но мы были недосягаемы для них.

Снизу нас не видели, зато сверху мы были как на ладони. Противник не замедлил воспользоваться этим. С левого борта стремительно пронеслась трасса. Трудно было угадать, в кого стреляли немцы, но следующая трасса просвистела буквально над головой.

— Это по нам, — сказал Раппопорт.

— Сам вижу, — ответил я.

Перспектива быть сбитым над центром Берлина мало улыбалась нам, и я нырнул в облака.

Облачность была тонкослойная, и как только мы выскочили из нее, меня сразу поразила картина Берлина. Я ее никогда не забуду.

Огромная площадь гигантского города была окутана дымом, который толстой и широкой пеленой уползал на северо-восток. Едкая гарь достигала высоты 900 метров, жгла горло и глаза. Ясно видны были пожары внутри зданий. Слабо освещенные луной бесчисленные светло-серые дороги уходили тонкими щупальцами на запад и юг и пропадали далеко на горизонте.

Казалось, город мертв. Но глаза летчиков-ночников хорошо умеют видеть жизнь на земле, как бы темнота ночи ни скрывала ее. Нам было ясно, что в Берлине суматоха.

Несмотря на то, что мы тщательно изучали план города, сейчас трудно было определить, где что расположено. Приказано бомбить центр. Мы поднялись вверх по Шпрее. Тщетно мы пытались отыскать Рейхстаг. Его мы не увидели.

— Начинаю бомбить, — сказал штурман.

Я почувствовал, как одна за другой пошли бомбы вниз. Облегченный самолет начал «вспухать».

После взрыва наших бомб одинокая пулеметная очередь цветной цепочкой медленно поднялась к нам, как бы раздумывая, убить нас или нет. И опять все стихло. Я накренил самолет и с каким-то непередаваемым чувством радости смотрел на этот горящий город. Едкий, противный дым, подымающийся от пожарищ и заполняющий кабину самолета, кружил голову и вызывал тошноту.

Я резко развернул самолет, и Берлин начал медленно уходить назад. В это время открыли огонь наши орудия большой мощности.

Луна совсем уже не пробивала облачности, и в козырек кабины ударяли крупные капли дождя. Стало темно.

Погода все хуже и хуже, но мутные проблески рассвета чуть-чуть очертили на земле лес, дороги, и это несколько облегчило пилотаж и ориентировку.

Впереди мелькнули огни старта. Последний разворот, и тишина всей своей тяжестью навалилась на перепонки ушей.

Я выскочил из самолета и стал проверять, все ли прилетели. Не было Драпака с Мыльниковым.

Уже рассвет. «Неужели не придут? — подумал я. — Неужели обманулся?» Нет, все в порядке. Из-за туманной дымки рассвета выскочил самолет. Это были они.

Несмотря на то, что дождливые облака плотно закрывали небо, на душе у всех было светло и ясно, как в хороший, теплый и солнечный день.

Когда мы были в 30 километрах от Берлина, я получил задание пойти с группой разведчиков в тыл противника. Не впервые предстояло мне идти к немцам в тыл, однако на этот раз тыл был особенным — задача состояла в том, чтобы проникнуть в сам Берлин.

Моя группа состояла из 60 человек. Из них лишь 12 были знакомые люди, с которыми мне уже приходилось ходить в разведку, остальные — из пополнения. Поэтому я прежде всего обошел всех разведчиков и познакомился с ними.

Пошли мы по болоту, решив, что здесь не может быть траншейной обороны и, следовательно, перейти будет легче. Шедшие впереди младшие сержанты Иванов и Ковалев услышали немецкий разговор и обнаружили немецких пулеметчиков, сидевших в засаде. Они без шума убили немцев, и мы пошли дальше. В темноте противотанковые надолбы показались нам двигающимися в нашем направлении немцами. Однако мы не стали стрелять и вскоре обнаружили этот обман зрения. У надолб я попросил товарищей накинуть на меня плащ-палатку, зажег фонарик и стал ориентироваться с помощью карты и компаса. Не успел закончить работу, как мне шепчут: «Слышен немецкий разговор». Через несколько минут мы увидели около надолб немецких солдат. Они несли в руках какие-то коробки. Как выяснилось позже, это был тол для минирования надолб. Мы сосчитали немцев. Их было 35 — меньше, чем нас. Решаем окружить и уничтожить. Я распределил силы. Младший лейтенант Шерстнев отрезает врагу отход, лейтенант Коваленко со своей группой заходит справа, младший лейтенант Думандзоров — слева.

У меня был свисток, такой, как у судьи на футбольном поле. Я дал сигнал, разведчики швырнули гранаты, и, как только они разорвались, все бросились на немцев. Мой ученик младший сержант Ковалев, кавалер четырех орденов, имел трофейный кинжал с надписью на клинке: «Все для Германии». Он пустил в ход этот кинжал. Немцы не успели даже выстрелить. 16 человек мы взяли в плен, остальных уничтожили. Не имея возможности эвакуировать пленных в тыл, мы погнали их с собой, вперед, к Берлину.

Мы прошли за ночь 8 километров и расположились на дневку. Позиция у нас была удобная, из густого леса мы наблюдали за противником. У немцев на дорогах происходило не разберешь что: одни танки шли к Берлину, другие — из Берлина, грузовики носились в разные стороны.

Наши советские снаряды залетали к нам в лес. Мы думали: только бы «катюша» не накрыла.

Мне надо было отправить донесение в штаб. Но рация подмокла, работать на ней было нельзя. Я вспомнил, как в 1942 г. на Смоленщине бойцам нашего партизанского отряда пришлось целый день лежать, зарывшись в спаханную, мягкую землю, и велел сержанту Иванову, которого решил послать с донесением, вырыть в земле нору. Забравшись в нее, он должен был ожидать, пока подойдут передовые подразделения наших стремительно наступающих войск.

Мы так хорошо замаскировали эту нору, что немцы ходили по ней, ничего не подозревая.

Вторая ночь была особенно волнующей. Все время отсчитывали расстояние — 22, 20, 18, 15, 10 километров до города. Мы шли из рощи в рощу. В одном лесу обнаружили танк и взорвали его. Резали немецкие провода; встречая мелкие группы немцев, уничтожали их. В одном дачном поселке пришлось принять серьезный бой. У немцев здесь было шесть автомобилей с крупнокалиберными пулеметами на турелях. Группа противника была разгромлена, взяли еще десятка два пленных.

Когда нас опять застал день, засели в болоте, пленные — вместе с нами. Пленные все-таки обременяли нас, поэтому с наступлением темноты я решил оставить их в лесу под охраной шести бойцов дожидаться подхода наших частей.

На третью ночь мы были уже в черте Большого Берлина. Здесь нас нагнали передовые части советских войск, двигавшиеся на бронетранспортерах.

Наш истребительный полк поднялся в воздух и взял курс на берлинский аэродром Ной-Руттин. Одну группу вел опытный мастер воздушных боев и дерзких штурмовок вражеских аэродромов штурман полка капитан Тищенко.

Вторую группу вел капитан Мельников, человек большой физической силы и поразительной отваги.

Я летел выше этих групп, вел четверку прикрытия. Приходилось скользить между облаками и под самой кромкой облаков.

Еще выше, в разорванных облаках и за облаками, носилась пара прославленных воздушных охотников — Герой Советского Союза капитан Федоров и лейтенант Сухоруков. Летели строем сомкнутого пеленга, почти фронтом. Пролетая над Берлином, я невольно взглянул вниз. Вспышки взрывов, огонь и черный дым представились моим глазам.

Впереди — знакомое по карте продолговатое озеро. Справа — город. Еще правее — стационарный аэродром, замкнутый подковой леса. В северо-восточной части аэродрома — до сотни самолетов всевозможных типов.

Ведущий Тищенко подает команду:

— Вытянуться в правый пеленг, — и сам доворачивается вправо.

Летчики один за другим молниеносно переводят машины в пике. Каждый избирает себе цель и ведет по ней огонь.

Увидев, что никто с воздуха не угрожает нашим истребителям, я также повел прикрывающую группу на штурмовку. Вверху оставалась только пара охотников.

Все летчики одновременно накрыли аэродром. До сотни стволов пушек и пулеметов вели огонь с воздуха по стоящим на земле фашистским самолетам.

Взорвались две вражеские машины. Повалил дым из многих других машин. Загорелось еще два самолета. Все стоянки охватило пламя, а мы все продолжали вести огонь.

— Не увлекаться! Выводите! — подавал я команды.

Израсходовав все боеприпасы, летчики выводили свои машины из пике буквально на бреющем полете, почти цепляясь за макушки леса. Признаться, я несколько боялся, что двое молодых летчиков, увлекшись штурмовкой, опоздают вывести самолеты из пикирования. Но оказалось, что и в этом боевом порыве они сумели сохранить хладнокровие, необходимое для точного расчета.

Выводя из пикирования свой самолет, я заметил, что по хвостам наших самолетов открыли огонь вражеские зенитки. Но это был бестолковый и запоздалый огонь.

Когда мы уходили от аэродрома, над лесом появился немецкий транспортный самолет. Я нажал на гашетку, но выстрела не последовало — кончились и патроны, и снаряды. Это меня разозлило, я хотел ударить по врагу плоскостью своего самолета. Другие наши летчики, бывшие в одинаковом со мной положении — без боеприпасов, стали имитировать атаки. Перепуганный немец бросил свою машину прямо в лесные заросли.

Больше мы не видели в воздухе немцев до самой посадки, когда прикрывающий Щеглов заметил в стороне от нашего аэродрома пару «мессеров», шныряющих между облаками. Фашистские пираты решили подкараулить наших истребителей на посадке и хоть этим выместить злобу за свои страшные поражения.

Лейтенант Щеглов пошел с напарником в лобовую атаку. Произошла короткая, но чрезвычайно жестокая схватка. Сраженный немецкий самолет рухнул на землю, другой поспешно ретировался в облака.

С аэродрома Ной-Руттин после нашей штурмовки не поднималось больше ни одного немецкого самолета.

15 апреля в 8 часов вечера я выехал из штаба фронта, получив приказ отправиться на передовые позиции и проследить артиллерийскую подготовку и атаку пехоты.

Поздно ночью я прибыл в штаб корпуса. Дежурный и офицеры оперативного отдела размещались в одном блиндаже. При ознакомлении с оперативно-боевыми документами штаба бросилась в глаза детальность всех их разработок. Планом было определено место каждого взвода, орудия, танка и самоходки.

Наблюдательный пункт командира одной из дивизий генерал-майора Баканова был расположен на западной окраине Ратшток. Сюда я прибыл в 2 часа ночи.

Командир дивизии ознакомил меня с обстановкой. На мой вопрос, нет ли опасения, что части в ночной атаке могут перемешаться, а самоходки и танки начнут давить своих, генерал ответил, что это исключается.

Беседа затянулась до 3 часов ночи. До начала артиллерийской подготовки оставалось 1,5 часа. Решили это время использовать для отдыха. Тут же в блиндаже все присутствующие улеглись отдыхать. Каждый делал вид, что спит. На самом деле никто не спал, все с нетерпением ожидали начала артиллерийской подготовки. Чтобы убить время, многие украдкой выходили во двор. Кое-где разрывались снаряды немцев, и на отдельных участках велся обычный ружейно-пулеметный огонь.

В 4:40 все обитатели НП были на ногах. Каждый то и дело посматривал на свои часы, а некоторые офицеры в течение последних 20 минут уже не отрывали глаз от часов, повторяя: «Осталось 15, 14, 10, 8 минут». Командир дивизии и штабные офицеры еще и еще раз проверяли готовность.

В 4 часа 57 минут кто-то из офицеров, глубоко вздохнув, сказал:

— Осталось 3 минуты.

Где-то справа послышался артиллерийский залп нескольких пушек, который тут же был подхвачен тысячами орудий. Все вышли из блиндажа и поспешили на НП.

С наблюдательного пункта прекрасно были видны разрывы артиллерийских снарядов. Сплошное море огня — вот картина, которая представилась мне. Сотрясение воздуха было настолько сильным, что через несколько минут я стал ощущать непрерывные толчки в ушах. Спустился в блиндаж, а затем вышел во двор, но толчки везде меня преследовали, пришлось зажать уши.

Когда я возвратился на НП, командир дивизии сказал мне, что «артиллерия своих не задела». Присутствовавшие здесь артиллеристы облегченно вздохнули.

30 минут велся действительно ураганный огонь, потом был поднят вертикальный огненный сноп прожектора — сигнал, который означал: прекратить артиллерийскую подготовку и начать сопровождение пехоты огневым валом.

Прожекторы каждый в своем секторе освещали местность, помогали пехоте и танкам ориентироваться. Но рассмотреть противника и понять, что он делает, было невозможно. Над позициями врага и нашими передовыми частями стояла такая плотная стена пыли и дыма, что рассвет наступил незаметно.

В бою на Одерском плацдарме перед наступлением на Берлин молодой боец нашей армии комсомолец Алек Алексеев совершил подвиг, подобный подвигу Александра Матросова. Идя на штурм Берлина, воины читали листовку, посвященную памяти Алека Алексеева. Я приведу эту листовку полностью как образец листовок, которые мы выпускали в эти дни.

Алек Алексеев был не только молод годами, но и новичок в солдатском деле. Только недавно его освободила Красная армия из немецкой каторги. Немцы насильно оторвали Алека от родной семьи, впихнули в грязный скотский вагон и увезли в проклятую Германию. Красная армия выручила Алексеева из немецкой неволи. И вот Алек стал автоматчиком. В дни, предшествовавшие наступлению на Берлин, Алек рассказывал своим товарищам по оружию:

— Я уже был в Берлине, — говорил он. — в этом городе на каторге тысячи русских и французов, бельгийцев и поляков, чехов и югославов…

Незадолго до боя Алек был принят в комсомол.

Роте старшего лейтенанта Куликова, где Алек служил автоматчиком, поставили трудную, но почетную задачу: расширить плацдарм за Одером, форсировать сильно обороняемый немцами ручей и выбить врагов из траншей.

Рота скрытно подобралась к ручью, бойцы навели мостики. С рассветом, по сигналу атаки, Алексеев первым перебежал по мостику. И вдруг совсем рядом заговорил вражеский станковый пулемет. Алек метнул туда гранату. Пулемет продолжал стрелять. Алексеев выскочил из-за бугорка и своим телом закрыл дуло пулемета. Рота мгновенно форсировала ручей. Враг был выбит из траншей, боевая задача выполнена…

Товарищи с воинскими почестями похоронили девятнадцатилетнего советского воина Алека Алексеева, который, не задумываясь, отдал свою жизнь за счастье нашей матери-Родины, за победу над ненавистным врагом.

Товарищ боец! Сохрани светлую память о юноше-герое.

Смело иди вперед, воин! Штурмуй берлинские укрепления решительно и дерзко! Скорее водрузи над Берлином Знамя Победы!

Многие бойцы бережно хранили эту листовку как память о своем товарище-герое. И часто это короткое имя — Алек — звучало в бою призывным кличем: «Вперед, на Берлин!».

Перед началом наступления мы заготовили много бланков для листовок-молний «Передай по цепи». Агитаторы писали эти листовки карандашом, на ходу составляли коротенькие заметки о подвигах героев. Но не всегда обстановка позволяла агитатору пользоваться карандашом. В условиях ожесточенных боев за Берлин сообщения о подвигах героев передавались по цепи голосом.

Пять бойцов роты старшего лейтенанта Куликова на пути к Берлину захватили немецкий хутор и взяли здесь в плен восемь гитлеровцев. Правофланговый в цепи агитатор Андрианов передал об этом своему соседу, назвал фамилии героев и крикнул:

— Слава храбрым! Вперед, друзья!

Слова агитатора стали передаваться от бойца к бойцу по цепи. Через две-три минуты вся рота знала о славном деле пяти храбрецов. Чем ближе продвигались наши войска к Берлину, тем большее воодушевление охватывало воинов армии генерал-полковника Кузнецова.

Все помыслы воинов были направлены к тому, чтобы скорее водрузить над столицей фашистской Германии Знамя Победы.

«Впереди Берлин, ускорь шаг!» — читали наши бойцы в газетах и листовках. «У нас путь один — на Берлин!» — говорили бойцы на митингах. «Стремительнее вперед, быстрее в Берлин!» — призывали агитаторы.

Право на первый выстрел из орудий по Берлину, право первыми ворваться за черту Большого Берлина, право водрузить в Берлине первый красный флаг оспаривалось тысячами воинов. Весь личный состав нашей армии был преисполнен гордостью, что ему выпала великая честь — штурмовать Берлин. И вся партийно-политическая работа наша была подчинена этому же — штурму Берлина.

Огромное мобилизующее значение имел красный флаг.

— Товарищ Сталин на карте передвигает красные флажки, намечая нам путь вперед, — говорили бойцы, — а мы будем передвигать флажки прямо на местности, на немецкой земле, от рубежа к рубежу, пока не водрузим над Берлином последний флаг — Знамя Победы.

При прорыве обороны немцев на Одере парторг роты старший сержант Пликин в составе взвода первым ворвался в траншею противника и установил на бруствере флажок. Увидев это, вся рота с огромным воодушевлением ринулась вперед.

Пулеметчик Меленчук на подступах к Берлину был смертельно ранен. Он обагрил своей кровью платок и передал его бойцу Ахметилину.

— Донеси, друг, флаг до Берлина и обязательно водрузи его там, — сказал Меленчук.

Ахметилин выполнил волю своего боевого товарища. Залитый кровью платок Меленчука все время мелькал впереди подразделения, и, видя его, бойцы еще стремительнее шли вперед.

На каждом этапе сражения выдвигался свой лозунг. Когда была прорвана немецкая оборона за Одером и решающее значение имело неотрывное сопровождение пехоты артиллерией, политработники, агитаторы, печать стали пропагандировать лозунг «Слава тем, кто первые откроют огонь из пушек по фашистскому логову!».

Немцы взрывали мосты, портили дороги. Путь преграждали реки и каналы. Но артиллеристы поспевали за пехотой. 21 апреля они дали первый залп по Берлину.

Новый этап — новый лозунг: «Слава тем, кто первыми ворвется в Берлин!».

Пехотинцы смотрели на дорожные указатели, считали, сколько километров осталось до центра города, и рвались вперед, сметая все преграды.

Велико было торжество гвардейцев генерал-майора Козина, бойцов полковника Негоды и других соединений, когда они узнали, что первыми вступили в пределы Большого Берлина. Когда радио передало весть о благодарности товарища Сталина войскам нашего соединения, ворвавшимся в Берлин, агитаторы Папышев, Глинский, Сметанин и другие пробирались под огнем противника по переулкам, дворам и подвалам в стрелковые отделения, к пулеметным и орудийным расчетам, чтобы скорее сообщить всем бойцам об этой радости.

Агитаторы писали на стенах, заборах красками, мелом и углем: «Москва салютует гвардейцам, ворвавшимся в Берлин!», «Вперед, к Рейхстагу!», «Нас благодарит Сталин», «Бей немца в подвале гранатой», «Автоматчик Юников убил здесь семерых немцев, бери пример с героя Юникова» и т. д.

На стене одного дома был написан немецкий лозунг: «Берлин никогда не сдастся». Наш боец зачеркнул его и написал: «А я в Берлине. Сидоров».

Величайшей воинской гордостью бились сердца танкистов-гвардейцев. Они прошли славный, легендарный путь от Москвы до Берлина. Им выпала на долю честь нанести последний, так гениально подготовленный товарищем Сталиным сокрушительный удар по врагу — штурмовать цитадель поджигателей войны; защитникам Москвы, освободителям Украины, Северной Буковины, Польши выпала честь водрузить Знамя Победы над Берлином.

Наступление танковых частей генерал-полковника Катукова на Берлин началось тяжелыми боями за Зееловские высоты. Перед нами была глубоко эшелонированная, сильно укрепленная оборона немцев, тянувшаяся до самого города. Минные поля, рвы и траншеи, опутанные колючей проволокой, чередовались с дзотами и дотами, каналами, заболоченными участками, трудно проходимыми для танков и самоходной артиллерии. Враг ожесточенно сопротивлялся. Каждый метр земли яростно простреливался.

Все работники политотдела находились в боевых порядках передовых отрядов, помогая партийным, комсомольским организациям и политаппарату частей обеспечить успешное выполнение боевого приказа по овладению Зееловскими высотами. Коммунисты шли впереди.

Артиллерийским огнем был подбит танк Героя Советского Союза механика-водителя Тихомирова. Сам он был тяжело ранен. Радист-пулеметчик комсомолец Краев под обстрелом отремонтировал машину, оказал помощь соседнему застрявшему в болоте танку и вместе с ним ринулся на врага. Парторг батальона гвардии старший лейтенант Пятачков тут, же в бою, написал листовку о подвиге Краева, и через час о нем знали все танкисты.

Так же бесстрашно сражались гвардии сержанты Власов и Щукин. И о них тоже немедленно стало известно воинам из листовки «Передай по цепи».

Листовки воодушевляли бойцов, звали вперед, разжигали наступательный порыв. Штурмовики резали колючую проволоку, «выкуривали» из траншей «фаустников»; саперы под огнем быстро гатили болото, засыпали рвы, и наши танки и самоходки неудержимо шли вперед.

Вот машины комсомольцев Васильева и Золотова вышли на высоту, господствующую над Зееловом. Враг подтянул артиллерию, открыл ураганный огонь по отважным гвардейцам-танкистам. Загорелась машина Золотова, потом Васильева. Песком, шинелями, брезентом отважные комсомольцы погасили пламя и продолжали громить врага.

Тем временем наша другая гвардейская механизированная часть быстрым и умелым маневром обошла высоты и город, ударила с тыла и, захватив Зеелов, открыла путь нашим танкам и самоходкам.

Одна линия обороны немцев на подступах к Берлину была преодолена. Но впереди оставалось еще немало препятствий, которые нам предстояло преодолеть. Враг делал все, чтобы приостановить, задержать наступление советских войск. Контратаками во фланг он неоднократно пытался отрезать наши передовые части. Враг взрывал мосты на каналах, устанавливал завалы и баррикады на улицах населенных пунктов. Не надеясь на минные поля, которые мы нащупывали и обходили, немцы стали замаскировывать мины по обочинам и на проволоке подтягивать их к дороге под гусеницы наших танков. Подорвать хотя бы одну головную машину — это значило для врага задержать движение, иметь возможность с близкого расстояния поражать наши машины фаустпатронами.

В этих трудных условиях наши коммунисты и комсомольцы показали себя подлинными солдатскими вожаками. Трудно выделить в этих боях отдельных героев. Все были героями.

Надо было восстановить мост через канал — и саперы-коммунисты первыми шли на это дело. Нужно было блокировать дот, преградивший путь танкам, — и штурмовая группа во главе с коммунистами блестяще осуществляла эту операцию. Необходимо было пробраться в тыл немцев, посеять там панику, разведать очередную оборонительную линию — и наши смельчаки, предводительствуемые коммунистами и комсомольцами, под покровом ночи проникали в логово врага.

Горячее большевистское слово и личный пример были той всепобеждающей силой, которая ломала все преграды, творила чудеса.

Комсомолец лейтенант Коннов, командир самоходной установки, вырвался со своей машиной вперед, уничтожив две пушки противника. Агитатор младший сержант Куприянов тотчас крикнул расчету соседней машины: «Передай дальше, равняться по машине комсомольца Коннова!» Слова эти облетели все расчеты. Самоходка Коннова была уже в деревне, на подступах к Берлину, когда вражеский снаряд подбил ее. Погиб и командир-герой Коннов. Его брат, комсорг батареи, сказал: «Я отомщу за брата». И тут же, взяв автомат, пошел впереди штурмовиков. Агитатор-автоматчик Павлов крикнул: «Передай по цепи: комсомолец Коннов убит, открывайте счет мести за его жизнь. Вперед!» Призыв агитатора передавался от одного автоматчика к другому, от самоходки к самоходке. Натиск был настолько сильный, что немцы убежали, бросив в деревне четыре исправных пушки. Сразу же после занятия деревни были выпущены листовки о героях только что закончившегося боя. Отличившиеся в боях воины получили поздравительные открытки от командования.

У деревни Тарсдорф путь нашим танкам преграждал канал, соединявший два озера. Мост через канал был цел, но немцы готовились взорвать его. Спасти мост взялись шесть саперов во главе с членом партии гвардии лейтенантом Беляевым. Во время артподготовки, следуя за огневым валом, они подобрались к мосту. Воспользовавшись тем, что охрана укрылась от нашего огня в траншее, отважные саперы разминировали мост, потом перебили гранатами до десятка немцев из охраны, а остальных захватили в плен.

Преодолевая одну за другой линии немецкой обороны, обходя и блокируя укрепленные пункты, отражая ожесточенные фланговые контратаки, части нашего соединения, воодушевленные примером коммунистов, неудержимо продвигались к Берлину.

К исходу 19 апреля войска 1-го Белорусского фронта полностью преодолели укрепления противника в тактической глубине его обороны на Одере, 20 апреля совершили резкий скачок на направлении главного удара и 21 апреля завязали бои на окраинах Берлина. В северо-восточные пригороды ворвались войска генерал-полковника Кузнецова и танки генерал-полковника Богданова, с востока к Берлину подошли войска генерал-полковника Берзарина, в юго-восточных дачных пригородах среди многочисленных озер, образуемых течением Шпрее и ее притоком Даме, бои завязали войска генерал-полковника Чуйкова и танковые соединения генерал-полковника Катукова. К 23 апреля войска 1-го Белорусского фронта в результате упорных уличных боев овладели рядом кварталов в северо-восточной части города и заняли район Силезского вокзала в восточной части Берлина. К исходу 18 апреля войска 1-го Украинского фронта полностью преодолели укрепления противника между реками Нейсе и Шпрее и 19 апреля произвели резкий скачок в направлении главного удара. 22 апреля танковые соединения генерал-полковника танковых войск Рыбалко завязали бои на южных окраинах Берлина. 23 апреля войска 1-го Украинского фронта подошли к Тельтов-каналу с юга и юго-запада.

Из дневников и писем 21 апреля 1945 г.

Мечта осуществилась — мы в Берлине. На одном дворе, засыпанном битым кирпичом, я видел бойца, торопившегося отправить на родину письмо с радостной вестью. Прижав пальцами к стене разрушенного дома клочок бумаги, он вывел на нем крупными буквами: «Привет из Берлина» — и, от волнения не зная, что еще написать, свернул листок в треугольник и надписал адрес.

Один боец рассказывал нам свою историю. Он из города Ефремова. В 1941 г. пошел в Красную Армию вместе со своим отцом, старым солдатом. Вместе ходили в атаку и в разведку. Отец учил его воевать. Однажды сына ранило в ногу. Отец вытащил его из боя на спине. Когда форсировали Днепр, они плыли рядом в резиновых лодках. Отец был убит на реке осколком мины и утонул, а сын доплыл до берега и дошел до Варшавы. В бою у Варшавы его опять ранило, и он догнал свою часть уже под Берлином несколько дней назад.

Рассказал свою историю, а потом говорит:

— Вот нет отца в живых, а мне кричать хочется: «Батька, батька, я в Берлине!»

Несколько часов продолжался бой на окраине Берлина за фабрику радиоаппаратуры.

Когда гитлеровцы были выбиты отсюда, из подвалов фабрики начали выходить люди. Они хватали нас за руки, по щекам их текли слезы. Это были наши, советские люди; еще несколько минут назад они с замиранием сердца следили за исходом боя.

Они целовали и обнимали нас.

Какой-то старик дрожащей рукой провел по моей гимнастерке.

— И у меня сын такой же, — шептал старик.

Они выбегали один за другим, оборванные, худые, истощенные, но со слезами радости на глазах.

Противник еще стрелял по двору, а недавние пленники собирались кучкой около каждого нашего бойца, жадно расспрашивая о родине.

Они просили разрешить им хоть чем-нибудь помочь Красной армии. И многие из них бесстрашно выносили из-под огня наших раненых гвардейцев, делали им перевязки. Другие показывали нам места, где скрывались немцы, помогали нам найти все то, что можно было сразу же использовать в бою. С их помощью мы нашли упрятанный немцами автотранспорт.

Запомнилась мне одна высокая седая женщина-украинка. Выйдя из лагеря на дорогу, за колючую проволоку, она перекрестилась и быстро пошла, обгоняя других.

Как сильно бьется сердце в такие минуты! Как стремишься вперед! Скоро все наши люди будут вырваны из грязных фашистских рук, снова станут свободными. Да здравствует товарищ Сталин!

Когда над батальоном взвилась ракета «в атаку», сержант-коммунист Осипов поднял красный флажок и крикнул:

— Сталинцы, на штурм Берлина, к победе, вперед, за мной!

Батальон ворвался в район Фридрихсфельде, и вскоре над крышами домов развевались красные флажки.

Мы в Берлине! Этого дня мы, фронтовики, ждали все 4 года войны. Никто не знал, кому выпадет честь и счастье быть непосредственным участником штурма Берлина, но каждый из нас мечтал об этом. И когда перед наступлением нам зачитали обращение военного совета армии, где совершенно ясно было сказано, что мы идем кратчайшим путем на Берлин и что наши батальоны должны первыми выйти на восточную окраину Берлина, — как мы радовались, как мы гордились! Каждое маленькое отклонение в сторону тревожило нас — а вдруг отведут на фланг? Но нет, мы шли прямой дорогой, и вот — выходим к Силезскому вокзалу, а где-то совсем, совсем рядом, через Шпрее — Унтер-ден-Линден, Рейхстаг…

Наши минометы стояли на огневой позиции около шоссе, по которому двигались танки и автомашины. Немцы заметили их и открыли сильный огонь по шоссе.

Красноармеец Максимов, заряжающий второго расчета, во время обстрела подавал с машины ящики с минами. Осколком снаряда ранило его в лоб. Слезая с машины, он сказал своему товарищу:

— Чего испугался, Цуканов? Ничего страшного нет, перевяжи меня.

Цуканов только начал перевязывать друга, а санинструктор Ефремов был уже около раненого. Рана оказалась опасной, и командир приказал немедленно отправить Максимова в медпункт.

В это время дежурный телефонист Никитин передал команду: «Батарея, по местам». Максимов побежал к своему миномету. Санинструктор за ним:

— Куда, куда? — кричал он. — у тебя дело серьезное. Плохо будет.

Командиры расчетов уже доложили старшему по батарее лейтенанту Мысину о готовности. Лейтенант Мысин передал телефонисту: «Готово». Телефонист передал с НП: «Залпом, по Берлину, огонь!»

А санинструктор все уговаривает Максимова пойти с ним.

Максимов рассердился.

— Отвяжись ты от меня, — сказал он. — Видишь, даже шоферы хотят пустить мину. Ни один заряжающий не уступает своих прав. Ведь цель-то какая — Берлин!

Из дневников и писем 22 апреля 1945 г.

Мост через Тельтов-канал выдерживал 16 тонн, гаубица и трактор весят более 25 тонн. Дело рискованное, но медлить было нельзя.

Первым на переправу пошел тракторист Авдеев. Бревна и железные рельсы под тяжестью гнулись до самой воды. Вода хлестала выше настила на 20–25 сантиметров. Несмотря на это полк быстро переправился на северный берег канала и с ходу занял боевые порядки на том берегу. Через час после занятия боевых порядков орудия большой мощности были готовы к ведению огня по Рейхстагу. Трудно было проложить связь с огневой позиции на наблюдательный пункт — вражеские снайперы и автоматчики, засевшие на крышах и чердаках, беспрерывно обстреливали улицу. Все же старшие сержанты Демченко и Зайнулин и красноармеец Хидашели протянули провод.

10 часов 50 минут. Наводчик Соколов держится за шнур. Заряжающий Кутосевич, волнуясь, говорит:

— Неужели командир дивизиона опоздает передать команду и мы последними откроем огонь по Рейхстагу?

У телефонной трубки, почти не дыша, сидит старший по батарее. И вот она наконец, долгожданная команда: «По сердцу фашистского логова — Рейхстагу, дивизионом, шесть снарядов, огонь!» Один за другим полетели тяжелые снаряды в сердце германского империализма.

Расчеты у орудий работают с утроенной энергией. На ходу со снарядом в руках, красноармеец Панчук говорит красноармейцу Шелестуну:

— Вот тот день и та минута, за которые мы дрались 4 года.

Я подумал: что служит источником этого небывалого подъема духа наших воинов, нарастающего с каждым днем сражения? По-моему, главный источник в самом этом слове — «Берлин», олицетворяющем очаг войны, воплощение самых черных сил на земле. Все выстраданное за годы войны, вся ненависть, сжигавшая душу, обрушились огненной лавой, ливнем пуль, снарядов и мин на логово зверя. Святую ненависть несут на штыках наши воины, ее суровые отблески озаряют лица, торжественные и строгие, и образ великого Сталина осеняет нашу армию наступления. Сколько раз в Берлине я был свидетелем того, как человек сбрасывал невидимую тяжесть, прижимавшую его к земле, расправлял грудь и устремлялся вперед, следуя звучащему в сердце зову Родины и велению вождя.

Сегодня я еще раз увидел, на что способны сыновья нашей Родины.

Мы получили приказ пробиться через сделанный немцами завал у перекрестка. Первыми двинулись танки взвода гвардии лейтенанта Раткевича. За ним на расстоянии 50 метров — мой взвод. Раткевич вел огонь по автоматчикам и «фаустникам» противника. Вдруг я заметил, что в дом, напротив которого двигался взвод Раткевича, перебегают немцы, хотят пропустить нас и ударить с тыла.

Я приказал радисту сообщить обстановку командиру роты гвардии капитану Архангельскому, а сам открыл взводом огонь из всех видов оружия. Из окна подвала застрочил пулемет по нашей пехоте. На танки посыпались фаустпатроны. Одна машина загорелась.

Двое из экипажа этой машины были убиты. Командир и один боец вылезли из танка окровавленные и обожженные. В машине остался водитель гвардии старший сержант Анатолий Иванов. Выглянув из люка, он воскликнул: «За Родину! За Сталина!!!» — и помчался на пылающем танке прямо на завал. На наших глазах произошел страшный взрыв. Танк взорвался, вероятно, на мине у самого завала.

Взрыв раскидал часть завала, сделанного из камня и металла, но сидевшие за ним немцы продолжали сопротивляться. Пехота не могла продвинуться вперед. Мы били по завалу из пяти танков. Но наши снаряды не в состоянии были разбить прочное укрытие немцев. Тогда мы с Раткевичем решили взорвать оставшуюся часть завала. На это дело вызвался один молодой голубоглазый солдат из мотострелков. Фамилии его я не знаю. Под градом пуль он пробрался к завалу и, уже раненный, заложил взрывчатку и поджег бикфордов шнур. Вернуться назад он не смог. Герой остался на каменных глыбах, которые при взрыве взлетели в воздух.

В 9:00 комсомольцы батальона Героя Советского Союза майора Алексеева прорвались к водонапорной башне, что у Силезского вокзала, и водрузили на ее вышке знамя с надписью «Слава Красной Армии!». Немцы, увидев на башне красное знамя, открыли по нему пулеметный и орудийный огонь. Два раза сбивали они знамя, но каждый раз знамя через 5 минут снова появлялось на башне.

21 апреля. 24:00

Вместо движения к центру Берлина мы неожиданно поворачиваем в сторону и предпринимаем бросок на запад.

В 14:00 из Бернау вышли наши танки с десантом пехоты на броне. Боевые машины отправились в рейд по тылам врага, имея целью дезорганизовать его оборону и проложить дорогу дивизии на запад в обход Берлина.

Одновременно готовятся к выступлению пехота, артиллерия, парки, штабы. Подходят части, идущие во втором эшелоне.

К исходу дня передовые части дивизии заняли Шенов и овладели северной окраиной города Шильдов, перерезав таким образом автостраду и железную дорогу Берлин — Гросс-Шенебек, важнейшие северные коммуникации германской столицы.

22 апреля. 12:00

Капитан Ф. Белоус, участник танкового рейда, рассказывает:

«В 14:00 танки с пехотой на броне устремились на юг по дороге в Цеперник. Миновав этот пункт, мы ворвались в Бух и после короткого удара по ошеломленным фашистам круто повернули на запад.

Первое организованное сопротивление врага мы встретили лишь на десятом километре по выходу из Бернау. Боевые машины только что вышли из Баха, и навстречу нам из мелкого сосняка справа от дороги показались пять вражеских танков с автоматчиками.

Наши танки быстро приняли боевой порядок. Пехота соскочила с брони и залегла. Завязался бой. Часть танков обрушила огонь по вражеской пехоте, остальные завязали огневой бой с вражескими машинами. Бой был быстротечный. Через несколько минут одна за другой вспыхнули и запылали подбитые нами две вражеские машины. Остальные, не выдержав обрушившегося на них огня, поспешно развернулись и скрылись в лесу. За ними в панике побежала и немецкая пехота…

В таком же стремительном темпе происходило дальнейшее движение колонны. Она двигалась скачками от одного населенного пункта к другому, то круто поворачивая на север, то устремляясь к западу.

Все-таки за день нас несколько раз настигали немецкие самолеты. Обстреливали и бомбили. Ночью с воздуха опасности не было, но двигаться стало труднее.

Нам, пехотинцам, то и дело приходилось соскакивать с брони и автоматным огнем прочесывать рощи, уничтожая „фаустников“ и гранатометчиков, пытавшихся подобраться к танкам. В свою очередь и танкисты не раз выручали нас из беды, сметая огнем пушек вражеские пулеметы.

Во второй половине ночи мы рассеяли вражеский гарнизон во Фронау и не задерживаясь устремились к конечной цели рейда — переправе через канал Гогенцоллерн. Но едва передовой танк показался вблизи канала, как мощный взрыв впереди известил нас, что мост взлетел на воздух. В то же время с западной стороны канала немцы открыли ожесточенный огонь из всех видов оружия.

Мы заняли оборону на восточном берегу. Утром сюда начала подтягиваться наша пехота, прорвавшаяся вслед за нами через дачные пригороды Берлина Глиникке и Фронау».

23 апреля. 10:00

Командир нашего соединения генерал-майор Выдриган принял решение форсировать канал двумя батальонами правее и левее взорванного моста и захватить на западном берегу плацдарм, под прикрытием которого саперы будут наводить мосты для переправы нашей дивизии, танков и артиллерии. Роте лейтенанта Новикова приказано была ворваться по горящему мосту на тот берег и огнем прикрыть места высадки лодочных десантов. Пехотинцы скрытно сосредоточивали в лесу лодки, саперы заготовили лес и все необходимое для наведения мостов, артиллеристы и минометчики вели разведку огневых точек противника…

В 16:30 артиллерия и минометы открыли сосредоточенный огонь по боевым порядкам противника. Батальоны уже изготовились к броску через канал. Выждав, пока огонь перешел в шквальный, лейтенант Новиков подал команду и первым бросился к горящему мосту, увлекая людей за собой…

Вот бойцы уже вбежали на пылающий мост. Пламя обжигает им лица, дым и искры слепят глаза, но они бегут по горящему настилу. Вражеские пули свистят вокруг бегущих, но они, то исчезая в клубах дыма, то вновь появляясь из него, продолжают движение. Вот они уже у взорванного пролета. Помкомвзвода сержант Якушко под пулями противника быстро принимает длинные толстые доски и делает из них первые мостки между исковерканными взрывом балками. Бойцы перебегают по ним дальше, карабкаются по обрушившейся ферме вверх и помогают уложить вторые мостки. Неприятель усиливает огонь. На мосту и рядом непрерывно рвутся мины и снаряды. Они вздымают громадные фонтаны воды. Волны и падающая вода смывают людей, но их подхватывают за протянутые руки товарищи и вытаскивают на балки разрушенных ферм…

— Вперед, товарищи! — кричит командир роты, размахивая автоматом.

Он вместе с рядовым Беззубко скрывается в клубах дыма и, перебежав горящий настил, скоро появляется уже на той стороне моста, откуда бьют из автоматов гитлеровцы. За ними бегут остальные.

В это время на пылающем мосту появляются пулеметчики старшего лейтенанта Пономаренко. Прикрывая лица от нестерпимого жара, расчеты сержантов Галкина и Журавко с трудом преодолевают по мосткам взорванный пролет и втаскивают станковые пулеметы на ту сторону моста. Едва они успевают перебежать по горящему настилу, как от удара вражеского снаряда остатки настила обрушиваются в воду. Через минуту на том берегу уже гремят очереди наших пулеметов, слышатся крики «ура», и сквозь клубы дыма можно разглядеть бегущих от моста немцев. Отстреливаясь из автоматов, они скрываются за насыпью дороги и в домах.

На берегу правее и левее взорванного моста показываются первые подразделения. Они тащат на руках лодки и быстро спускают их на воду. Немцы открывают по ним шквальный пулеметный и минометный огонь, но первые группы десантников уже вскакивают в лодки и плывут к вражескому берегу. Противник сосредоточивает по плывущим лодкам артиллерийский огонь. Вокруг клокочет и каскадами вздымается вода, визжат осколки. Бойцы гребут изо всех сил, стараясь скорее выйти из-под обстрела. Каждый понимает, что дорога секунда, и лодки с предельной быстротой несутся к берегу. Он уже близко. Не ожидая, пока лодка причалит, бойцы выпрыгивают и по воде бегут к берегу. Одна за другой разгружаются подплывающие лодки. От громадной волны, поднятой взрывами, последняя лодка перевертывается, но бойцы — кто вплавь, кто вброд — добираются до земли и спешат к насыпи.

Через 2 часа оба батальона полностью переправились на тот берег. Отбив ожесточенную контратаку, батальон на плечах противника ворвался на восточную окраину Геннингсдорфа. Под покровом темноты саперы уже приступили к постройке переправ. Всю ночь под неослабным артиллерийским и минометным обстрелом кипит здесь работа. К 6 часам утра оба моста готовы, и пехотные части дивизии первыми начинают переправу…

За ними, растянувшись в две колонны более чем на километр, стоят в ожидании переправы наши танки, самоходки, артиллерийские батареи и крупнокалиберные пулеметы. За этой грозной лавиной боевой техники в ближайших лесах уже сосредоточились части второго эшелона, предназначенные для развития успеха.

Немецкая авиация несколько раз пыталась бомбить мосты и забитые техникой подходы к ним, но плотный многослойный огонь наших зениток быстро разгонял фашистских летчиков, и переправа продолжалась беспрепятственно.

В 7:00 наши передовые части закончили очистку Геннингсдорфа от неприятеля. Полк майора Сергеева, назначенный прикрывать наш правый фланг, начал дальнейшее продвижение на запад. Остальные части вместе с переправившимися танками, самоходками и артиллерией круто повернули на юг и устремились вдоль цепи озер Хавель в обход немецкой столицы с запада.

Исторический момент настал: войска 1-го Белорусского фронта двинулись навстречу войскам 1-го Украинского фронта, уже начавшим обход Берлина с юга…

23 апреля. 18:00

События продолжают развиваться все более стремительно. Сегодня части соединения, продолжая наступление, вышли на северо-западную окраину Берлина.

Генерал приказал сопровождавшей нас гаубичной батарее артполка дать залп по центру Берлина.

Орудия быстро развертываются. Короткая команда — и на Рейхстаг и имперскую канцелярию обрушиваются смертоносные залпы советских орудий.

Только что получен боевой приказ. Поставлена задача выйти к городу Потсдам, овладеть им и замкнуть кольцо окружения Берлина.

Все воодушевлены почетной задачей, выпавшей на долю соединения, и рвутся вперед.

Каждый понимает значительность момента: фашизм находится при последнем издыхании. Нужно еще одно, последнее напряжение, и конец войне…

25 апреля. 12:00

Ночью части, обойдя Шпандау с северо-запада, перерезали важнейшие железнодорожные коммуникации немцев, идущие от Берлина на запад, а утром с ходу ворвались в Дальгов и сейчас же устремились дальше на юг, к Потсдаму.

Сегодня зачитан приказ Верховного главнокомандующего товарища Сталина от 25 апреля № 342. С восторгом бойцы, сержанты и офицеры прослушали волнующие слова приказа:

«Войска 1-го Белорусского фронта перерезали все пути, идущие из Берлина на запад, и сегодня, 25 апреля, соединились северо-западнее Потсдама с войсками 1-го Украинского фронта, завершив таким образом полное окружение Берлина».

В числе других благодарность Верховного главнокомандующего объявлена и нам — бойцам, сержантам и офицерам соединения генерал-майора Выдригана.

27 апреля. 10:00

Потсдам окружен с севера, востока и юга сплошной цепью каналов и широких озер. Наиболее узкой водной преградой на пути нашей дивизии был канал севернее озера Юнгферн. Естественно, что немцы ждали нашего наступления на город именно с этой стороны.

Генерал-майор Выдриган приказал саперам немедленно начать усиленную подготовку к устройству переправы именно на этом канале. Саперы принялись за работу на глазах у немцев.

Между тем полки получили приказ наступать не через узкий канал с севера, где немцы сосредоточили свои силы, а через широкое озеро Юнгферн с востока. В течение всего 26 апреля и следующей ночи сюда были скрытно подвезены переправочные средства. Для успешного форсирования озера был придан специальный батальон с автомашинами типа «амфибия».

В ночь на 27 апреля на эти «амфибии» был посажен один из батальонов подполковника Лазебникова и под покровом темноты перевезен на юго-западный берег озера. Скрытно высадившись, батальон внезапной атакой разбил группу немцев, прикрывавших Потсдам с этой стороны, и прочно закрепился на захваченном плацдарме.

Немедленно вслед за этим началась переправа остальных батальонов подполковника Лазебникова и полка майора Водовозова. Переправа производилась на специальных плотах, сбитых из понтонов. К десяти утра таким способом были переброшены, кроме обоих полков, также отдельный истребительный противотанковый дивизион и пушечный дивизион артполка.

На юго-западном берегу озера сосредоточилась мощная ударная группа, способная начать наступление на город…

27 апреля. 13:00

Наступление на город началось в 10:30, то есть через полчаса после того, как через озеро Юнгферн переправились последние орудия артполка.

После короткого, но интенсивного артиллерийского налета подразделения подполковника Лазебникова и майора Водовозова устремились в город. В результате хорошо подготовленного и стремительно проведенного маневра вражеские группировки, защищавшие Потсдам с севера и юга, были разобщены и, потеряв управление, стали поспешно отступать. Весь путь отхода был покрыт сотнями трупов немецких солдат и офицеров.

На плечах отступающего противника оба полка ворвались в северную и западную окраины города и завязали уличные бои. Немцы ожесточенно сопротивлялись, цеплялись за каждый дом. Они вели сильный огонь из орудий, бивших прямой наводкой, применяли в огромном количестве фаустпатроны, непрерывно переходили в контратаки. Несмотря на это, уже в полдень вся центральная часть города была в наших руках.

В 12:00 наблюдательный пункт был перенесен в обширный фамильный замок германских императоров, над которым уже реял наш советский государственный флаг.

Ключи от замка были вручены нашему командиру генерал-майору Выдригану.

Из дневников и писем

Мост через Тельтов-канал выдерживал 16 тонн, гаубица и трактор весят более 25 тонн. Дело рискованное, но медлить было нельзя.

Первым на переправу пошел тракторист Авдеев. Бревна и железные рельсы под тяжестью гнулись до самой воды. Вода хлестала выше настила на 20–25 сантиметров. Несмотря на это полк быстро переправился на северный берег канала и с ходу занял боевые порядки на том берегу. Через час после занятия боевых порядков орудия большой мощности были готовы к ведению огня по Рейхстагу. Трудно было проложить связь с огневой позиции на наблюдательный пункт — вражеские снайперы и автоматчики, засевшие на крышах и чердаках, беспрерывно обстреливали улицу. Все же старшие сержанты Демченко и Зайнулин и красноармеец Хидашели протянули провод.

10 часов 50 минут. Наводчик Соколов держится за шнур. Заряжающий Кутосевич, волнуясь, говорит:

— Неужели командир дивизиона опоздает передать команду и мы последними откроем огонь по Рейхстагу?

У телефонной трубки, почти не дыша, сидит старший по батарее. И вот она наконец, долгожданная команда: «По сердцу фашистского логова — Рейхстагу, дивизионом, шесть снарядов, огонь!» Один за другим полетели тяжелые снаряды в сердце германского империализма.

Расчеты у орудий работают с утроенной энергией. На ходу со снарядом в руках, красноармеец Панчук говорит красноармейцу Шелестуну:

— Вот тот день и та минута, за которые мы дрались 4 года.

Наш полк занял помещение одной из крупнейших детских больниц Берлина. В глубоких подвалах здания мы нашли много больных детей, преимущественно ясельного возраста. Родители их в большинстве находятся там, где немецкие войска продолжают еще свое бесцельное сопротивление. Линия фронта еще проходит по улицам и площадям города. Вот уже несколько дней, как больные дети не получают никакого продовольствия, им грозила голодная смерть. Наш командир распорядился обеспечить детей провизией на ближайшие 2–3 недели. Директор больницы тотчас получил для своих питомцев рис, сахар, мясо, хлеб и даже четыре дойные коровы. Какой пассаж для зловещей геббельсовской пропаганды насчет ужасов, которые русская армия якобы несет немецкому населению!

Я подумал: что служит источником этого небывалого подъема духа наших воинов, нарастающего с каждым днем сражения? По-моему, главный источник в самом этом слове — «Берлин», олицетворяющем очаг войны, воплощение самых черных сил на земле. Все выстраданное за годы войны, вся ненависть, сжигавшая душу, обрушились огненной лавой, ливнем пуль, снарядов и мин на логово зверя. Святую ненависть несут на штыках наши воины, ее суровые отблески озаряют лица, торжественные и строгие, и образ великого Сталина осеняет нашу армию наступления. Сколько раз в Берлине я был свидетелем того, как человек сбрасывал невидимую тяжесть, прижимавшую его к земле, расправлял грудь и устремлялся вперед, следуя звучащему в сердце зову Родины и велению вождя.

Сегодня я еще раз увидел, на что способны сыновья нашей Родины.

Мы получили приказ пробиться через сделанный немцами завал у перекрестка. Первыми двинулись танки взвода гвардии лейтенанта Раткевича. За ним на расстоянии 50 метров — мой взвод. Раткевич вел огонь по автоматчикам и «фаустникам» противника. Вдруг я заметил, что в дом, напротив которого двигался взвод Раткевича, перебегают немцы, хотят пропустить нас и ударить с тыла.

Я приказал радисту сообщить обстановку командиру роты гвардии капитану Архангельскому, а сам открыл взводом огонь из всех видов оружия. Из окна подвала застрочил пулемет по нашей пехоте. На танки посыпались фаустпатроны. Одна машина загорелась.

Двое из экипажа этой машины были убиты. Командир и один боец вылезли из танка окровавленные и обожженные. В машине остался водитель гвардии старший сержант Анатолий Иванов. Выглянув из люка, он воскликнул: «За Родину! За Сталина!!!» — и помчался на пылающем танке прямо на завал. На наших глазах произошел страшный взрыв. Танк взорвался, вероятно, на мине у самого завала.

Взрыв раскидал часть завала, сделанного из камня и металла, но сидевшие за ним немцы продолжали сопротивляться. Пехота не могла продвинуться вперед. Мы били по завалу из пяти танков. Но наши снаряды не в состоянии были разбить прочное укрытие немцев. Тогда мы с Раткевичем решили взорвать оставшуюся часть завала. На это дело вызвался один молодой голубоглазый солдат из мотострелков. Фамилии его я не знаю. Под градом пуль он пробрался к завалу и, уже раненный, заложил взрывчатку и поджег бикфордов шнур. Вернуться назад он не смог. Герой остался на каменных глыбах, которые при взрыве взлетели в воздух.

Место, где нам надо было ставить переправу через первый канал, сильно простреливалось немцами. Под ураганным огнем противника сделали бросок к берегу около взорванного моста. С исключительной скоростью мы выгрузили лодки и принялись за работу.

Каждый сапер знал, что тысячи советских бойцов ждут переправы. Мы понимали, что от нас много зависит, и решили закончить переправу в заданный срок, не обращая внимания ни на какие трудности и обстрел. Саперы, которые работали вместе со мной, смотрели смерти прямо в глаза, они не жалели крови и жизни, зная, что завоевывают счастливую жизнь нашему поколению. Комбат майор Чернышев Виктор Сергеевич, наш отец, наблюдавший за работой, все говорил нам:

— Дорогие друзья, вы как львы, большая вам за это благодарность.

Когда мы окончили переправу, когда прошли первые орудийные и минометные расчеты, наши сердца затрепетали от счастья.

С радостью смотрел наш геройский комбат, как шли пушки и машины. Как любовался он переправляющимися войсками!

Хотя переправа была закончена, хотя наши войска хлынули на тот берег, немецкий обстрел не прекращался.

Вражеский снаряд разорвался у здания, возле которого стоял Виктор Сергеевич Чернышев. Его ранило смертельно осколком в бок, и он в тот же день скончался в госпитале.

Он был всегда с нами в самом пекле. Под его боевым руководством наш батальон немало сделал для победы, стал Краснознаменным, награжден был орденом Александра Невского, получил семь благодарностей нашего Верховного главнокомандующего товарища Сталина и наименование Лодзинский, а теперь, после смерти комбата, — еще и Берлинский.

Когда мы прощались с телом нашего командира, никто из нас не мог удержать слезу. «Редко встретишь, чтобы молодой человек был так всесторонне развит, как наш комбат», — говорили товарищи над его гробом — и это правда. Говорил заместитель по политчасти — и не закончил, махнул рукой и заплакал как ребенок. Выступил наш парторг, мужественный воин — и у него слеза поглотила прощальное слово. Да, любили мы своего командира, и сейчас мы свято чтим память его. Дали мы прощальный салют, и машина с телом командира ушла.

Мы стали продвигаться к центру Берлина.

И только на втором канале немцам удалось на некоторое время приостановить наше продвижение.

Через канал было четыре моста. Три были взорваны, а четвертый уцелел. Это был большой и широкий мост с двумя колеями железнодорожного пути. Не успев его подорвать, немцы стянули к нему массу всяких войск.

Первыми промчались по мосту наши танкисты. Их встретили градом снарядов, мин и «фаустов». Два наших танка загорелись. Но танкисты пошли напролом.

Двинулись по мосту и орудийные расчеты. Немцам удалось прямым попаданием фаустпатрона подбить одну из наших пушек как раз посредине моста. Убиты были два бойца из орудийного расчета и две лошади. Это орудие с лошадьми перегородило дорогу и приостановило продвижение войск, которым во что бы то ни стало следовало идти на помощь переправившимся частям и танкистам.

Мы получили приказ как можно быстрее сбросить с моста разбитую пушку с лошадьми. Трудность была в том, что обе стороны моста были огорожены перилами сантиметров в тридцать вышиной. Через эти перила и надо было перебросить пушку.

Часть саперов под огнем всех родов оружия бросилась к пушке, часть — к лошадям.

Я оказался у пушки. Нас было четверо, кроме меня — старший сержант Донсков, младший сержант Ломонцов и ефрейтор Еременко Ваня. Двое взялись за щит, а мы с Донсковым — за хвостовую часть орудия.

Забыл сказать, что уже давно стемнело; мы и заметили, что ночь наступила, лишь потому, что вокруг нас засвистели светящиеся пули. Откуда только сила взялась! Мы схватили пушку и подняли на перила. Фаустпатрон взорвался метрах в семи от нас, и мы на секунду приземлились. Андрей Донсков и говорит мне:

— Ну, Яша, мы почти выполнили задание, еще секунда — и пушка полетит!

И скомандовал: — Взяли… разом!

Но в это мгновенье вражеская пуля угодила ему в спину, в позвоночник. Я было подхватил его, чтобы унести, но он рванулся от меня и закричал:

— Ребята, дорогие, бросьте вы меня и кончайте задание, ведь мне все равно не жить!

Пушку мы тогда сбросили единым махом — она и так уже качалась, повиснув на перилах. Я сейчас же взвалил нашего дорогого товарища себе на спину и с помощью бойцов вынес его из-под обстрела. У меня самого была прострелена нога ниже колена, моему напарнику немцы прострелили руку. Когда мы сошли с моста, наши рубахи были мокры, как от дождя. Тут мы увидели, что тысячи бойцов ждали нас и следили за каждым нашим движением, как будто от нас зависела их судьба.

Хочу еще помянуть добрым словом Андрея Донскова, товарища моего. Только успели донести мы его до санбата, как он умер. Наши сердца хранят память о нем. Геройский друг наш был награжден орденами Красной Звезды, Отечественной войны II степени, Славы III степени, медалью «За отвагу» и значками «Отличный сапер» и «Отличный минер».

Пусть наши советские дети узнают, как их отцы и старшие братья сражались в Берлине за нашу Родину, за нашего Сталина. Можно бы еще много описать — и то, как наши «катюши» опалили небо на той стороне последнего канала, и как рухнули стены больших зданий, откуда строчили немецкие пулеметы, но я очень разволновался, пишу от всего сердца и никогда еще столько не писал.

На пути к Берлину наше стремительное наступление преградил Тельтов-канал.

Этот последний водный рубеж у врат своей столицы немцы особенно укрепили, они прикрывали его сильным огнем.

Каждый понимал, что исход Берлинской битвы решит исход всей войны, что дорог каждый час. Бойцы, молча смотрели на северный берег Тельтов-канала., на большие каменные дома, откуда немцы били прямой наводкой из орудий, градом пуль и осколков усыпали южный берег.

Канал как канал и не очень широк, но течет он уже в самом городе, в бетонированных берегах. Немцы взорвали все мосты через канал, а все подходы к нему заранее пристреляли.

И все же мы знали, что этот канал задержит нас ненадолго, что в ближайший час будет наведена переправа.

Несмотря на усталость, как-то не спалось в эти апрельские ночи. У всех было приподнятое настроение. Еще не было сказано, когда именно начнется штурм, но уже все было приготовлено к нему.

Мы заняли огневые позиции на юго-восточной окраине Рульсдорфа, в 3 километрах от канала.

На темных улицах пригорода стоял неумолкаемый гул моторов и лязг брони. Лучи прожектора что-то искали в небе, со всего размаху падали на город, как будто хотели одним ударом покончить с ним.

Ночью меня вызвал командир батареи капитан Кузнецов. Он передал приказание, которое я повторил с особой радостью.

Сегодня же при восходе солнца мы должны дать батарейный залп по минометной батарее противника, которая обстреливает подходы к каналу. Дорога на огневую простреливается, пробираться будем без света. Дистанция между машинами — 50 метров.

И вот настал этот час.

— По местам! Выводить!

— Моторы!

Расчеты быстро заняли боевые места, и машины с ревом покинули укрытия.

Со снятыми чехлами «катюши» вихрем помчались к огневой позиции.

Приближался рассвет. В воздухе запахло сыростью и прохладой. Уже близок канал.

Мы мчались по дороге, обсаженной с обеих сторон деревьями. Тут же стояли танки. Пока они притаились.

Мы слышали, как приветствуют нас танкисты.

— Гвардейцы, успокойте их! — кричали нам.

Немцы то и дело обстреливали берег минами и снарядами — они разрывались совсем близко, но ничто не могло нас остановить.

На передовой машине был наш командир батареи.

Впереди кладбище. Около него, замедлив ход, остановилась первая машина. Комбат дал знак разворота, и мы поняли, что здесь-то и есть наша огневая.

Установки заряжались с какой-то особенной быстротой, как никогда быстро работали подъемные механизмы, и 64 направляющих заняли полувертикальное положение. Командиры доложили о готовности орудий к стрельбе.

Капитан сам проверял наводку. Он быстро ходил от одного орудия к другому, исправляя ошибки.

С визгом пролетели три вражеские мины и разорвались метрах в тридцати от нас.

— Спокойно, спокойно, товарищи. Скоро замолкнут.

Первый луч солнца осветил огневую позицию. Впереди проговорила длинная очередь пулемета. Снова пролетело несколько мин противника. Томительно шло время. Капитан несколько раз подносил часы к уху, прислушиваясь, не остановились ли они.

Но вот настал долгожданный миг. В 6 часов 30 минут утра раздалась команда:

— По немецким извергам… огонь!..

И, словно брошенные одной рукой, множество огненных стрел вонзилось в небо. Началось. Все кругом осветилось заревом.

Залп «катюш» послужил сигналом для артиллерийской канонады. Загрохотали советские пушки, тысячи снарядов разрывались за каналом. Все заволокло дымом и пылью.

В воздухе появилась наша авиация, шли соединения штурмовиков и бомбардировщиков.

Со всех сторон было слышно:

— Ну, фрицы, теперь держитесь!

— Эх, братцы, дадим же по Берлину!

Кажется, не хватит сил выразить те чувства, которые пережили мы все, когда наша гвардейская механизированная бригада переправилась через Тельтов-канал по наведенному понтонерами мосту и вступила в Берлин. Именно тут произошел запечатлевшийся в моей памяти бой за товарную станцию. На этой станции сходилось очень много железнодорожных линий. Одна линия с крутой насыпью преграждала нам путь. С насыпи летели мины, оттуда же били длинными очередями немецкие пулеметы. Стоя в подъездах домов, мы проверяли оружие, пополняли боеприпасы и ждали сигнала атаки. Понеслись огненные стрелы гвардейских минометов, раздались оглушающие залпы нашей артиллерии.

— Артподготовка, — прошептал, обращаясь ко мне, гвардии младший лейтенант Шитиков, командир нашего взвода противотанковых ружей.

Я подумал, почему у нашего молодого командира такой голос, как будто он таится. Я смотрел туда, где кипели разрывы наших снарядов.

— О чем ты задумался? — спросил меня командир взвода.

— Об Урале, — сказал я. — Удивительно — смотришь на огонь и думаешь об Урале.

— Неправда, это ты себя обманываешь. Ты думаешь не об Урале, — сказал он и побежал к командиру роты, к которой был придан наш взвод.

Гвардии младший лейтенант Шитяков, вернувшись, коротенько объяснил нам задачу и сказал, что сигнал атаки — две белые ракеты. Все было ясно: и своя задача, и задача части. Оставалось только дождаться сигнала атаки. Под прикрытием артиллерийского огня мы приняли боевой порядок и, всем телом прижимаясь к кирпичной стенке разбитого недавней бомбардировкой дома, продолжали смотреть на кипевший впереди ад. «Вот ведь, где трудно, там всегда увидишь нашего комбрига гвардии полковника Гаврилова», — подумал я. Он проходил вдоль стены и старался заглянуть в глаза каждому бойцу, чтобы узнать, как себя чувствуют боевые товарищи. И вдруг у меня возникла такая мысль: а ведь с нами не только комбриг, с нами и командарм, с нами и командующий фронтом, с нами и сам великий Сталин, все они сейчас думают о нас, о штурме Берлина.

— Сигнал, — сказал стоявший рядом со мной красноармеец Ловягин.

Взглянув вверх, я увидел две белые ракеты, с шипеньем улетавшие в сторону противника.

— Вперед, орлы, за победу! — раздался голос комбрига, и его дружно подхватили все командиры.

С возгласом «За победу, за Сталина!» мы оторвались от стены и именно как орлы полетели к станции. Начались те минуты, которые отделяют жизнь от смерти.

Противник вел сильный пулеметный огонь. Казалось бы, головы нельзя высунуть, но люди бежали вперед, невзирая на огонь, падали, поднимались и снова бежали. Перед нами предстало одноэтажное кирпичное здание с выгрузной площадкой. На этом промежуточном рубеже мы на минуту задержались. Надо было нырять под горящие вагоны, в которых беспрерывно рвались боеприпасы. Иного пути для нас не было. За вагонами было видно паровозное депо и трехэтажное здание, откуда вели огонь немецкие пулеметчики, державшие под обстрелом выгрузную площадку. Через эту площадку мы перебегали бросками по одному и мелкими группами проникли в депо. Я со своим отделением зашел слева. Отсюда видно было, как из окон трехэтажного дома бьют немецкие пулеметы. Указав расчетам цели, я приказал открыть огонь по этим окнам. Когда пулеметы замолкли, мы кинулись в депо и завязали там бой с немцами, которые вели огонь из-под колес паровозов, с тендеров, из всех углов. Тут уже пришлось пустить в ход гранаты. Немцы не выдержали гранатного боя; преследуя их, мы вышли на противоположную сторону станции. Здесь к нам пришел комбриг. Он поздравил нас с успешным боем и сказал:

— Станцию взяли. Скоро, орлы, и Берлин будет наш.

Наша часть, войдя в прорыв, преследовала отходившего противника. Под городом Миттенвальд и в самом городе нам пришлось ломать новый оборонительный рубеж немцев.

Здесь каждый дом был превращен в дот, улицы забаррикадированы, закрыты двойными заборами из толстых бревен, между которыми насыпан камень.

В большом каменном здании засел противник. Отсюда вели огонь два пулемета. Наши стрелки не могли продвигаться. Тогда нам, семи бойцам во главе с младшим лейтенантом Красницким было приказано блокировать дом, уничтожить его гарнизон.

Мы ткнулись в одно, в другое место — не пройти: огонь. Пришлось попросить помощи у самоходки. Пушка развернулась, ударила, снаряд проломил каменный забор. Мы проникли через образовавшуюся пробоину и вышли немцам в тыл. Немцы вели огонь перед своим фронтом. Мы неожиданно ударили им в спину. Уничтожив оба пулеметных расчета, мы перебрались в следующий дом. Вскоре этот дом окружила группа немцев человек в двадцать пять. Пришлось занять круговую оборону у окон. Немцы, укрываясь за развалинами, стали подползать к дому. Они были совсем близко, но мы молчали, мы ожидали, пока они соберутся покучнее. Вдруг немцы закричали и бросились к дому. Один вскочил на окно и, швырнув в комнату к нам гранату, крикнул, коверкая русские слова:

— Германия буде жиль!

— А ты, собака, подохнешь! — ответил старшина Карогодский и, полоснув по фашисту автоматной очередью, сразил его наповал. В короткой схватке мы перебили до 20 немцев, остальные бежали.

Миттенвальде взят. За чертой города на дорожном столбе значилось: «На Берлин. 28 км».

Вторые сутки лил дождь. Шинели набухли. Непрерывные бои, бессонные ночи измучили людей, но об отдыхе не было мысли. По автостраде в несколько рядов шли танки, самоходная артиллерия, машины, повозки, пехота. Все, насколько хватало человеческого глаза, было запружено нашими войсками и нашей техникой; все двигалось на Берлин, к победе. Я вспомнил «Непокоренных» Горбатова, старого рабочего Тараса, и мне захотелось крикнуть: «Смотри, старый Тарас, как изменились времена!» Низкая облачность ограничивала видимость, бойцам казалось, что до Берлина еще далеко, и они ускоряли шаг.

Ночью мы подошли к Тельтов-каналу. Немцы взорвали все мосты через канал, пристреляли каждый метр ближних подступов, прибрежные улицы превратили в укрепленный оборонительный рубеж. По ту сторону высоко в небо врезалось огромное зарево горящего Берлина, отчего обрывистый берег бросал на воду черную тень и тем затруднял противнику наблюдение. Мы нащупали уцелевшую ферму разрушенного моста. Она опустилась под воду, но свободно выдерживала несколько человек. Нас укрывала тень берега, мы бесшумно перешли на ту сторону и ворвались в один из прибрежных домов. Гранатами и автоматным огнем мы перебили вражеских пулеметчиков, овладели первым этажом и сейчас же заняли здесь оборону. Я с двумя товарищами стал у окна справа, левую сторону оборонял сержант Гайманов с двумя бойцами. Старший сержант Диденко, старший сержант Шабаянц, сержант Докучаев и младший сержант Савельев занялись вторым этажом, старший сержант Резниченко стал швырять гранаты в подвал.

За разрушенным домом укрылась группа немцев, обстреливавших переправу фаустпатронами. Когда мы сразили автоматными очередями двух из них, по нашему этажу враг открыл пулеметный огонь; одновременно немцы, находившиеся во втором этаже, бросили несколько гранат и с криком рванулись вниз по лестнице — тут они были встречены огнем автоматов и все перебиты.

Началась массовая переправа наших подразделений, и солдаты растекались по улицам, подобно тому, как полая вода, прорвавшая плотину, заливает низины.

Нас было четверо. Пятый, радист, после ранения ушел в медсанбат. Вечерело. Ветер и мелкие брызги дождя били в лицо.

Командир танка № 376 младший лейтенант Демышев спрыгнул с башни и отбежал в сторону, чтобы найти объезд. На дороге зияла огромная воронка от авиабомбы. Начинался Берлин.

— Ну что? Как там? — нетерпеливо спрашивали мы командира.

— Объезжать слева, — ответил он, рассчитывая провести танк между двумя толстыми стволами деревьев, поваленных на землю.

Я включил мотор. Танк послушно развернулся, и вслед за нами двинулись остальные машины разведки.

Впереди раскинулось поле, а слева тянулась дорога, зажатая с обеих сторон двухэтажными и трехэтажными домами. Дорога вела в самый центр фашистской столицы.

Добавляю газа. Сквозь шум мотора слышу спокойный голос командира:

— Тут придется проскочить метров восемьсот.

Машина набирает скорость. Где-то впереди блеснула вспышка, и мимо нас со свистом, оставляя огненную трассу, пронесся снаряд.

— Прямо пушка, — успел крикнуть я, но мое предупреждение оказалось лишним.

Командир орудия старший сержант Василенко уже навел свое орудие, и выстрел покрыл мои слова.

Машина неслась с бешеной скоростью. Пулемет извергал снопы пуль, оставляющих разноцветные трассы.

Хотя был сумрак, но нам удалось разглядеть результаты выстрела Василенко: немецкая пушка лежала вверх колесами, около нее чернели два трупа. Пулеметные очереди из нашего танка сыпались вправо и влево по окошкам подвалов.

Двигаться дальше нельзя было. Я замедлил ход и отвел танк под защиту дома. Нужно было выяснить, что делается за углом.

Автоматчики спустились в подвалы; оттуда послышались выстрелы, взрывы гранат. Вскоре командир отделения автоматчиков Блин, улыбаясь, притащил трофейный фаустпатрон. «Фаустника», пытавшегося подбить наш танк, он убил в рукопашной схватке.

Оказалось, что впереди, на перекрестке кварталах в трех от нас, немцы закопали танк. Мы решили проскочить улицу, площадь за ней и уничтожить вражескую машину, но в этот момент четыре взрыва раздались рядом. В приоткрытый люк ударил воздух с такой силой, что у меня с головы слетел шлем.

— Шашку! — крикнул командир танка.

На ощупь я схватил шашку и передал ее заряжающему сержанту Жукову. Через мгновение она зашипела, и клубы черного дыма заволокли машину. Мы имитировали горение танка.

В это время из дома, откуда стреляли «фаустники», прибежал автоматчик и, задыхаясь от бега, сообщил:

— Наши на втором этаже, немцы на третьем и чердаке. Нужен огонь.

Башня повернулась, и три снаряда успокоили «жильцов» третьего этажа. По чердаку же ударил танк, следовавший за нами. Вскоре из окна высунулась белая тряпка — «жильцы» не выдержали и с поднятыми руками выскочили из дома.

Уже совсем стемнело, когда подошли наши главные силы. Улицу во всех направлениях пронизывали трассы снарядов. Бой разгорался.

Теперь наша задача заключалась в том, чтобы, оставаясь на месте, по вызову (сигнал ракетой) помогать пехоте и автоматчикам.

В это время из-за угла снова раздался выстрел. Гусеница рядом стоящего танка оказалась подбитой, но его экипаж развернул пушку в сторону выстрела и открыл огонь. Мы добавили. Два снаряда продырявили закопанный на перекрестке немецкий танк.

Ради безопасности мы изменили место стоянки, так как по вспышкам выстрелов нас могли засечь.

— Вот и добрались до Берлина, — сказал мне заряжающий. — Тут им и конец.

— Конец близок, да «голенького» и «с пояском» добавить придется, — кто-то ответил ему.

На языке танкистов «голенький» — это осколочный снаряд, а «с пояском» — бронебойный.

До рассвета осталось часа полтора.

Чуть начало сереть, мы завели машины и двинулись дальше.

И вот в тот момент с чердака какого-то дома «фаустники» открыли огонь. Наш танк загорелся. Я подал машину назад; товарищи принялись забрасывать пламя шинелями и одеялами. Дышать становилось все труднее и труднее. На несколько мгновений я оторвался от рычагов управления и передал наверх огнетушители. В течение нескольких минут пламя удалось загасить, но мотор начал «чихать», так как горючее поступало плохо. Мотор заработал лишь после того, как его питание было переключено с кормового бака на бортовой.

Пока мы гасили пожар, остальные машины продвинулись вперед метров на сто, и наше место сразу же занял другой танк.

Это было, когда наш артиллерийский полк вступил на окраины Берлина.

Батарея поддерживала наступление танков.

Выводить на огневые позиции пушки на машинах было невозможно, потому что с фронта и флангов стреляли немецкие танки и «фаустники». Я решил сломать забор и на руках катить орудие по двору. Через 30 минут уже была выбрана огневая позиция в сарае. В стене был сделан пролом, так что наружу выглядывал только ствол. Отсюда можно было простреливать две улицы.

Поступил приказ двигаться вперед. Танк, поддерживаемый моим орудием, пошел, но уже у следующего дома в танк полетел фаустпатрон. К счастью, этот снаряд не причинил ему вреда. Я успел заметить, откуда бил «фаустник», и, пока тот готовил второй выстрел, одним снарядом уничтожил немца. Мы заняли еще один дом. Немецкие автоматчики и пулемет, стрелявшие в упор из окон этого дома, также были уничтожены.

Продвинулись еще метров на двести и были вынуждены остановиться, так как шоссе, вдоль которого мы наступали, уходило под железнодорожный мост, а под мостом была воздвигнута баррикада, из-за которой стреляла немецкая противотанковая пушка. Кроме того, оттуда били автоматчики и «фаустники».

Это была первая баррикада, которую мы встретили в Берлине.

Снаряд моего орудия не пробивал ее 40-сантиметровых бревен. Тогда я решил подняться на железнодорожное полотно и действовать оттуда.

Через огород, через канаву мы покатили орудие на руках, но на полотно взобраться не удавалось: откуда-то бил немецкий снайпер. Надо было выследить, откуда же он стреляет. Несколько раз высунув каску, мы установили, что стреляет он из-за трубы, с крыши четырехэтажного дома. Тут же, развернув орудие, я снял снайпера первым снарядом. Но полотно простреливали также и автоматчики, так что пушку нам пришлось катить стволом вперед, прикрываясь от пуль щитком орудия.

Заряжающий стал готовить снаряды. Вдруг откуда-то сбоку застрочил автоматчик. Пришлось залечь, причем единственным укрытием были рельсы.

Хорошо, что лежать пришлось недолго. Танкисты сразу заметили автоматчика и сняли его выстрелом из орудия. Представилась возможность действовать. И надо сказать, что действовал наш расчет молниеносно. Никого не пришлось торопить. Каждый отлично понимал, что промедлишь секунду — и останешься здесь, на полотне, навсегда. Пока пушку готовили к стрельбе, я обнаруживал цели: два «фаустника», стрелявшие из щелей в баррикаде, крупнокалиберный пулемет метрах в двухстах от баррикады, в подвале ближайшего дома, и один автоматчик на балконе этого же дома, время от времени дававший короткие очереди.

Я указал цели наводчику сержанту Чурикову и приказал уничтожить сначала «фаустников», затем автоматчика — ведь он каждую минуту мог подняться и обстрелять нас, — а затем уже бить по немецкому пулемету, что в подвале.

Орудие открыло огонь. Действовали только наводчик и заряжающий сержант Куклин, остальные находились в укрытии. За 2 минуты были уничтожены все четыре цели, и я махнул танкистам пилоткой: «Вперед!». Поддерживаемый моим орудием, танк двинулся дальше.

Кончился боевой день 21 апреля.

Командир полка, Герой Советского Союза гвардии майор Кузов приказал покормить людей и быть настороже, так как противник находился в 300 метрах от нас.

Артиллерия вела редкий огонь. В штабе полка рассматривали карту, обсуждали результаты боя за истекший день и намечали план боя на завтра.

Настало 22 апреля. 7 часов утра. После ночной передышки все ждут приказа о наступлении. Улица, по которой мы должны продвигаться, забита обломками зданий, кирпич навален грудами. Посреди улицы длинной колонной стоят танки и прогревают моторы.

Гвардии майор Кузов спросил одного танкиста, зашедшего в штаб:

— Ну, танкист, готовы вы к продвижению?

— Так точно, готовы, товарищ гвардии майор… Только уж вы предупредите своих орлов, а то время сейчас — сами знаете…

— Что именно?

— А то, что, говорят, части генерала Кузнецова уже подходят. До Рейхстага ведь не больше 3 километров осталось.

Командир полка усмехнулся и сказал:

— Понятно. Вы боитесь, как бы генерал Кузнецов нас не опередил… Что ж, бейте по точкам противника, как били вчера, а за моим народом остановки не будет!..

Мне не пришлось дослушать этот разговор. Гвардии ефрейтор Сердечный, который сидел у телефона, крикнул мне:

— Товарищ гвардии старшина Черненький, вас к телефону!

Взял я из рук Сердечного трубку и говорю:

— Слушаю.

У телефона был мой командир батальона гвардии майор Демиденко. Он приказал, чтобы связь командира полка с генералом работала несмотря ни на какие трудности. Повторив приказание, я передал трубку телефонисту и направился в другую комнату.

В дверях встретился мне командир полка. И он о том же:

— Как связь?

— Связь имеется, товарищ гвардии майор, — докладываю. А сам подумал: «Жаркое будет дело сегодня».

Командир полка прошел к себе и сел с тремя офицерами завтракать.

Я еще с полчаса наблюдал, как наши артиллеристы прямой наводкой били по тем домам, откуда немецкие снайперы стреляли по отдельным красноармейцам и офицерам, которые делали перебежки от двери к двери, чтобы поближе подобраться к противнику.

Вдруг слышу, что командира полка вызывают к телефону.

— Кто? — спрашивает гвардии майор Кузов на ходу.

— Генерал, — тихо отвечает связист.

Кузов взял трубку и сказал своим спокойным сипловатым голосом:

— Я вас слушаю, товарищ генерал.

Видимо, они сверили часы, потому что гвардии майор Кузов сказал:

— У меня 9 часов.

Как я потом узнал, генерал объяснил майору задачу, стоящую перед полком. Генерал предупредил, что в 9:50 начнется артподготовка и будет продолжаться до 10:00.

— Есть, товарищ генерал. Задача будет выполнена. Есть!

С этими словами он передал трубку, откашлялся и пошел к столу кончать завтрак. За столом (это была пустая бочка, поставленная кверху дном) как ни в чем не бывало продолжали оживленный разговор.

Время шло. Майор Кузов окончил завтрак, закурил и подошел к телефону.

9:45. Звонок. Связной берет трубку и тут же докладывает гвардии майору:

— Генерал.

Кузов крепко затянулся папиросным дымком и взял трубку.

— Да, я готов, — ответил он, выслушав вопрос генерала.

Последние минуты на исходе.

И вот ударили «катюши», заговорила наша артиллерия, которая стояла у моста в 150–200 метрах от нас. Этот мост был переброшен через улицу; под ним и стояли наши пушки. В ту же минуту заревели моторы танков, тех самых, что были у нашего дома.

Командир полка подошел к дверям и сказал:

— Ну, фрицы, держись! Мы начинаем.

Каждый, кто где мог, пристраивался, чтобы наблюдать за ходом боя и за вспышками от выстрелов из окон, где засели немцы — снайперы и «фаустники».

10 минут шел громкий разговор артиллерии.

А в это время командир полка вызывал к телефону комбатов.

Он приказывал:

— В 10:00 — вперед! В 10:00 — вперед!

Артподготовка закончилась, и советское оружие сменило громовый голос на более частый и трескучий.

Наши автоматчики перебежками двинулись вперед по заваленной кирпичами улице.

Головной танк тронулся. Остальные закрыли люки и стали на месте поворачивать башни то вправо, то влево, приспосабливаясь вести огонь по домам, из окон которых стреляли немцы.

Вдруг передний танк остановился. Из него повалил дым. Это фаустпатрон угодил в цель. Танк горит. Три танкиста выскочили наружу и попадали у гусениц. Через пару минут двое поднялись, подбежали к дому и скрылись в дверях. Третий не подымается. Мы все увидели, что он шевелится и поводит руками. Это водитель. Он обожжен. К нему подползли два пехотинца, взяли его и быстро переправили в дом.

Танк, стоявший у нас под окном, дал выстрел из пушки. Зазвенело в ушах, и трудно стало дышать от пороховых газов.

Слышу крики «ура». Это наши автоматчики совместно с пехотинцами штурмуют угловой трехэтажный дом.

Тут меня позвал мой помощник гвардии старший сержант Целых.

— Товарищ командир взвода, — сказал он, — связи нет. Кому прикажете идти на линию?

Я его едва слышал от шума в ушах. Приказал идти Сердечному.

Гвардии ефрейтор Сердечный схватил аппарат, полкатушки кабеля и выбежал на улицу. При таком сильном движении танков можно угодить под гусеницу. Но Сердечный, не обращая внимания на свист пуль и минных осколков, примеривался к движению танков; он перебегал от танка к танку, от дома к дому, пока не скрылся из виду.

А на улице не видно ничего, кроме танков ИС, которые медленно продвигаются вперед и стреляют из своих длинноствольных пушек, в частности, по дому, который стоит на углу улицы Хольцмарктштрассе и Маркусштрассе. За этот дом немцы яростно дерутся, в этом направлении ушел Сердечный…

Телефон ожил. Связь восстановлена за 10 минут. Время идет, а Сердечного все нет. Ну, думаю, погиб.

И в эту самую минуту слышу звонок. Схватил трубку и кричу:

— Жанр слушает!

— Это Жанр? — слышу в трубке.

— Да, Жанр.

— Я с линии. Ну как, связь есть?

— Есть! Приказываю пробираться ко мне.

Вдруг слышу, кто-то кричит:

— Командир взвода связи!

Оглядываюсь — командир полка. Подлетаю к нему и докладываю тоже во весь голос:

— Слушаю вас, товарищ гвардии майор!

Он мне говорит:

— Сейчас штаб полка должен перейти вон в тот дом. Туда надо дать связь. Но смотри — осторожно, с дома, что на передней улице, бьет пулемет.

— Да, — говорю, — вижу.

Дело не шутейное. Но если надо, то будет выполнено.

— Целых! — крикнул я своему помощнику. — Приказываю дать связь вон в тот дом. Берите с собой две катушки кабеля и один аппарат, даю в помощь двух бойцов. Ввиду тяжелой обстановки срок вам — 40 минут.

— Есть, — ответил гвардии старший сержант Целых и пошел брать имущество связи.

Через 5 минут, сгибаясь под тяжестью катушек, он выбежал за дверь. За ним следовали гвардии сержант Алексеев и Сердечный, который только что возвратился с задания.

Противник их заметил и дал очередь из пулемета, которой ранило одного пехотинца, тоже делавшего перебежку. Ну, думаю, не решатся мои хлопцы дальше тянуть, — и выбежал сам. Добрался до угла дома, где они остановились, вижу — Целых нет. Спрашиваю: «Где помкомвзвода?» Мне говорят, что Целых ушел на поиски обходного пути. Целых явился с неудачей — другого пути не оказалось.

Тогда я принял решение:

— Потянем прямо по дороге.

Целых взял катушку и пополз по кирпичам. Я с аппаратом последовал за ним.

Связь была наведена через 45 минут. За нами, также перебежками, пришел гвардии майор Кузов, а за ним и весь штаб полка.

На этом месте штаб находился до следующего дня. Бой продолжался не утихая, и все время командир полка имел бесперебойную связь с командиром дивизии.

Вот наконец между развалинами разрушенных домов мелькнула голубая полоска воды. Шпрее! Последняя водная преграда на пути к победе!

Сапер гвардии старший сержант Анатолий Логунов и его бойцы переправлялись с первыми пехотинцами. Приказ старшего командира гласил: «Центральная улица, по которой должны пройти наши танки, забаррикадирована немцами. Приказываю расчистить путь, разобрать баррикаду!»

Едва лодки наших воинов отчалили от берега, как одновременно с разных сторон заговорили огневые точки гитлеровцев. Казалось, гвардейцам не преодолеть этот сплошной огонь, становившийся с каждой минутой все сильнее. Кругом кипела вода от пулеметных очередей. Рвавшиеся мины вздымали столбы водяной пыли. Из ближайших домов открыли огонь «фаустники».

Но наши лодки двигались вперед.

Все ближе и ближе берег, сверкавший вспышками выстрелов. Вот уже до него осталось несколько метров. Старший сержант Логунов первым выскочил на набережную и, строча из автомата, бросился вперед. За ним последовали остальные бойцы. Им удалось ворваться в один из домов и уничтожить его гарнизон.

Под огнем врага быстро наводились мосты. Одна за другой прибывали новые лодки, новые гвардейские подразделения высаживались и шли вперед, очищая квартал за кварталом.

Вот уже пройдена половина улицы, взята баррикада. Саперы Логунова повесили автоматы за спину и приступили к работе. Вдруг из подвала углового дома застрочил пулемет. К нему присоединилось несколько автоматов. Стреляли также из окон чердака. Пришлось залечь. А с того берега одна за другой неслись радиограммы: «Начинаем переправлять танки. Спешите!», «Быстрее обеспечивайте проход танкам!»

Старший сержант Логунов приказал продолжать работу несмотря на огонь врага. Он посмотрел на гранаты, висевшие у него на поясе, и побежал к дому, где сидел пулеметчик.

Немцы заметили храброго воина и открыли по нему стрельбу. Гвардеец бежал, прижимаясь к стенам домов, падал и снова вскакивал.

Прошло всего несколько минут, но казалось, что часы прошли, пока Логунов преодолел последние метры улицы. Две гранаты полетели в окно подвала. Вражеский пулемет замолк.

Еще горячей закипела работа у саперов. С чердака раздавались автоматные выстрелы, но на них никто не обращал внимания. Уже доносился гул моторов с нашего берега.

Вместе с саперами работал и их командир. Во время поединка с немецким пулеметчиком Логунов был ранен в ногу. Но надо было как можно быстрее разобрать баррикады, и старший сержант забыл о ране.

Проход был сделан вовремя. Переправившиеся советские танки неудержимой лавиной устремились в него, ринулись вперед по широкой улице вперед, к центру Берлина, к победе. А на их броне вместе с десантами автоматчиков сидели отважные саперы гвардии старшего сержанта Логунова. Впереди было еще много улиц и много баррикад.

23 апреля полк, в составе которого действовал наш батальон под командой гвардии капитана Волощуна, прорвав глубоко эшелонированную оборону немцев на ближних подступах к Берлину, вступил в город. Здесь нам сразу пришлось разбиться на мелкие штурмовые группы от трех до десяти человек в каждой. Я был парторгом батальона, но тоже вошел в одну из групп.

Моя группа в составе пяти человек одной из первых завязала с противником бой внутри Силезского вокзала. В первые дни боев в Берлине сопротивление, которое мы встретили в Силезском вокзале, было, я бы сказал, самое сильное. Немцы засели в станционном здании, в окнах установили станковые пулеметы, на чердаках укрыли снайперов.

Я решил ворваться в это здание с тыла через одно из окон, выходящих на перрон. Нырнув в окно, мы оказались в коридорчике, потом на лестнице, выводившей в комнаты, из которых немцы вели огонь по улице. В некоторых комнатах немцы оборонялись уже от наших бойцов, проникших в здание. Старший сержант Быковский загнал группу противника в крайнюю комнату. Они заперлись в ней. Быковский позвал меня на помощь. Я схватил топор с пожарной доски и стал взламывать дверь. Когда дверь была взломана, мы забросали немцев гранатами. В этой комнате оказалось 12 немцев. Ни один из нее не вышел. Покончив с ними, мы поспешили на помощь товарищам, дравшимся на третьем этаже. Я услышал, что в одной из комнат за железной дверью строчит пулемет. Попробовал взломать дверь, но она не поддавалась. Тогда я приказал своей группе остаться здесь и наблюдать, чтобы ни один из немцев не удрал, а сам спустился вниз, выскочил через окно, побежал на командный пункт майора Волощука и доложил ему, что требуется помощь артиллерии. Но замеченный мною пулемет снаружи так хорошо замаскирован, что артиллеристы его не видят. Тогда майор Волощук берет телефонную трубку и вызывает танкового командира. Не прошло и 10 минут, как подошел танк ИС. Я побежал показать танкистам место, откуда виден немецкий пулемет. Вдруг меня оглушило. Это разорвался рядом с танком фаустпатрон. Я подумал: «Заметили, проклятые» — и закричал что было силы танкистам:

— Товарищи, видите на третьем этаже окно со шторой? Там пулемет.

Танкисты с первого выстрела сбили этот пулемет.

После этого я бегом вернулся к своей группе и продолжал бой внутри здания. Мы ворвались в тоннель, по которому проходили рельсы узкоколейки. Света не было; преследуя немцев, мы освещали карманными фонариками рельсы, вагонетки, кабины лифтов и разные темные закоулки. В какой-то маленькой конурке горела тусклая лампочка. Когда мы приблизились, из этой конурки выглянули две молоденькие девушки. Не успел я подумать: «До чего похожи на наших русских» — как они закричали по-русски и бросились нас обнимать и целовать. Это действительно были русские девушки. Девушки сразу сказали, как их звать. Одну звали Рая, другую — Маруся. Они были угнаны немцами из Сталинградской области.

— Родненькие, дождались вас, кончилась наша каторга, — говорили они со слезами на глазах и тащили нас куда-то.

Они обязательно хотели угостить нас пивом. Мы вошли в подземелье, оказавшееся рестораном. Немцы только что убежали отсюда. Выпив с девушками по кружке пива, мы попросили их быть нашими проводниками. Они пошли вперед, показывая нам все подземные норы, в которых могли еще скрываться гитлеровцы. Потом мы простились с этими девушками, поблагодарили их и обещали встретиться с ними на родине.

В Германии стояла весна. Горели леса, подожженные немцами, и хлесткий весенний ветер швырял в нас запахи гари и кипящей в огне смолы. Падали на шоссе обугленные ели. На лице оседали копоть и дым, и каждый метр дороги, каждый камень мы добывали кровью. В этот незабываемый день мы пришли к Берлину, чтобы взять его, чтобы победить. В этот день я радовался как никогда. Несмотря на то, что в течение 4 суток мы не отдыхали, я себя чувствовал бодрым и свежим, как в праздник. Не я один — все.

Вот мы выходим из леса. Командир минометного дивизиона капитан Серый смотрит на часы, потом на карту и говорит:

— До пригорода три с половиной километра. А направо еще ближе, всего 800 метров. Вон виднеется — это уже пригород Берлина, Лихтенраде.

Я стоял на крыле машины и смотрел вперед. За леском виднелись длинные заводские трубы и редкие каменные дома без окон, выкрашенные в желтую краску. Далеко направо впереди горели железнодорожные вагоны — от них в воздухе поднимался густой черный дым, сливавшийся с облаками. Лес, заводские трубы, желтые дома, пожар — все это представляло знакомую картину, часто встречавшуюся на войне. Я совсем не думал, что это уже пригород Берлина. Когда капитан Серый сказал, что до Берлина всего 800 метров, я посмотрел на карту, чтобы самому удостовериться. Да, приблизительно так и есть. Мы идем с юга на север. Вот она опушка леса, полевая дорога. В 300 метрах от нас маленькое немецкое село Биркхольц. От Биркхольца до Лихтенраде 800–900 метров через автостраду. Строго на север по автостраде 3 километра — пригород Берлина Мариенфельде. Туда наш путь.

Заезжаем в село Биркхольц. Населения нет. Пусто. На улице валяются немецкие каски и шинели. Все улицы усыпаны винтовочными патронами, повсюду разбросаны винтовки, гранаты, фаустпатроны. Через каждые 100 метров — деревоземляные завалы с двухметровыми проходами, баррикады из наваленных телег, бричек, ящиков, молотилок, колес, столов и стульев. Возле проходов баррикад лежат трупы немецких солдат, раздавленных гусеницами наших танков, прошедших здесь всего полчаса назад, — мы видим их свежие следы.

Этот маленький населенный пункт немцы собирались превратить в узел сопротивления. Вокруг села нарыты траншеи, окопы, сооружено множество дотов и дзотов. Внезапный удар наших танкистов ошеломил немцев, они убежали, оставив здесь все, что ими было приготовлено для обороны, даже не успели закрыть проходы в завалах и баррикадах.

Воздух контролируют наши истребители. Они помахивают крылами, приветствуя нас.

Проехали Биркхольц. За нами — бесконечные колонны автомашин с пехотинцами, боеприпасами, горючим и продовольствием. Одни поворачивают вправо, на Лихтенраде, другие — влево, на Тельтов. Мы едем, не изменяя курса, прямо на север. Дорога изрыта воронками от авиабомб.

Погода резко изменилась. Облака обложили небо. Стало пасмурно. Будет дождь, это нам на руку.

— Нажми, товарищ, — говорит капитан Серый водителю, комсомольцу Кривенко.

Вот мы перешли первый мост, начали подниматься. Машина Кривенко выскочила на бугор. Отсюда видны желтые и красные кирпичные дома с черепичными крышами.

— Это Берлин? — спрашивает сидящий в кузове красноармеец Киселев.

— Да, это южный пригород Берлина, — говорит капитан Серый.

Видимость такая, что на первый взгляд ничего нельзя было различить, кроме домов. Мы знаем, что там немцы. Еще в 20 километрах к югу от Берлина капитан Серый получил маршрут и боевую задачу. У него на карте простым карандашом была нанесена большая черная точка — место остановки автомашины у этих домов.

Через 15 минут мы будем там. Но вот дома исчезают — перед нами сплошная мгла. Мелкие, теплые, какие-то густые капли дождя обмывают наши лица и руки.

Капитан Серый наносит на карту вторую точку.

Не доезжая до окраины Мариенфельде, он поворачивает дивизион вправо с полевой дороги, чтобы, пользуясь дождем, через огороды и парники выйти к забору у отдельно стоявших домов — к новой точке, отмеченной на карте.

Кривенко добавил газ, и машина рванулась вперед. За Кривенко следовал Роман Скалозуб на трофейном бронетранспортере. За Романом ехала батарея старшего лейтенанта Петрова, за Петровым — батарея старшего лейтенанта Фазлыева и остальные.

Наше внезапное появление на огороде под сильным дождем ошеломило немцев. Подъезжая к забору, мы ожидали, что противник встретит нас здесь огнем, но никто не стрелял. Разведчик Баранов, вспоминая этот момент, говорит:

— Несколько секунд было даже скучно.

Немцы не успели повернуть стволы пулеметов против нас, как наши воины, на ходу спрыгнув с машин, начали крошить их гранатами и расстреливать из автоматов. Из правого крайнего дома выбежали трое, из левого дома — четверо немцев.

— Никуда не убежите — догоню! — громко крикнул разведчик Баранов и побежал наперерез немцам.

За ним побежали, стреляя по немцам из автоматов, наводчики, красноармеец Забаров и младший сержант Голышев. Голышев догнал одного немца и сбил его с ног ударом приклада. Баранов, перерезав дорогу второму, заставил его поднять руки. Остальные немцы были перебиты.

Так были заняты два крайних дома в Мариенфельде.

Мы зашли в один из этих домов. Осмотрев комнаты, спустились в подвал. Здесь нас встретили две испуганные старые немки и немец с поднятыми вверх руками. Когда мы спросили, есть ли у них оружие, седой немец сухо ответил: «Нет» — а немка с большим животом, хозяйка дома, стала клясться, что у них нет никакого оружия, что они не имеют ничего общего с военными. Служанка молчала. При проверке оказалось, что у этого арийца в кармане лежит пистолет, а под постелью — восемь гранат, два фаустпатрона, винтовка и патроны. Седой немец начал дрожать и сразу научился говорить по-русски:

— Не мое, Гитлер дал.

Стрельба на улице не прекращалась. Немецкие зенитки начали обстреливать Мариенфельде шрапнелью, к ним присоединились минометы и пушки. Мы вышли на улицу. К этому времени прошел дождь, облака разошлись и скрылись куда-то далеко за большие дома, за заводские трубы.

На нас смотрело заходящее солнце и поздравляло нас своими алыми лучами с вступлением в район Большого Берлина. Хотя только что прошел дождь, в воздухе стоял запах пороха.

С писарем дивизиона сержантом Яновским мы отправились в соседний дом, в котором уже поместилось управление дивизиона. Дом весь разбит, без крыши, без потолка, в окнах нет даже рам. Кровати и другие домашние вещи — в подвале. На середине двора стоит маленький сарайчик, оборудованный под жилье. Немцы только что покинули его. В плите еще не потух огонь. Здесь я нашел свежие номера берлинской газеты. В газете напечатано вчерашнее выступление Геббельса по радио. Геббельс уверяет немцев, что они войну еще не проиграли, призывает превратить каждый дом, каждую квартиру в очаг сопротивления и надеяться на божью милость.

С огневой позиции старший лейтенант Заремба сообщает: «Немцы контратакуют справа». Вскоре раздаются веселые голоса: «Отбили. Удирают».

К вечеру батарея Зарембы продвинулась на 100 метров вперед, встала на новые огневые позиции в очищенных немецких траншеях на правом фланге. На левом фланге батарея старшего лейтенанта Петрова подавила огневые точки немцев в монастыре, где последнее время был немецкий госпиталь. Батарея старшего лейтенанта Фазлыева тоже двинулась вперед. Так были очищены первые кварталы Мариенфельде. В полночь в наших руках был достаточный плацдарм для дальнейшего штурма города.

«Мы движемся на Тельтов-канал. Немцы сопротивляются яростно, но ничего им не поможет. Напрасно машешь руками, психопат, брехун, безнадежны твои дела, доктор Геббельс», — так записал я в своем дневнике 22 апреля 1945 г., в первый день боев в самом Берлине.

Артиллерия закончила обработку переднего края и перенесла огонь в глубину обороны противника. В это время поднялись и побежали вперед наши автоматчики. Их встретили ружейно-пулеметным огнем уцелевшие в траншеях немцы. Автоматчики залегли на берегу канала. Они ожидали от нас поддержки.

Минометчики не заставили себя ждать. Первая мина упала недалеко от цели. Маленький доворот — и немецкий пулемет замолчал.

Наши разведчики открыли автоматный огонь из окон наблюдательного пункта. Это тоже помогло. Пехотинцы уже плыли в лодках через канал. Немцы выскакивали из траншей и бежали к куче бревен, но и там они не могли укрыться от наших мин. Они побежали в сады — и здесь мины опередили их. Один немец вытащил белый платок и замахал над головой.

С криком «ура», пробежав через траншеи и сады, автоматчики ворвались в первые дома. Саперы бросились наводить мосты. Мы, чтобы не отстать от пехоты, побежали к переправе. Над головами рвались бризантные снаряды противника. На это мы не обращали внимания. Каждый из нас знал, что впереди автоматчики, им нужна помощь. Карабкаясь по обломкам взорванного моста, взвод управления перелез через канал, но тут совершенно неожиданно нас встретили огнем уцелевшие немцы.

С разведчиками, красноармейцем Кучером и младшим сержантом Вагиным, я побежал вперед. Подбежав к брустверу, мы залегли. Поддержанные нашим огнем, автоматчики уже давно дрались на улицах города — там, где-то впереди. Мы слышали голос боя. Этот голос звал нас вперед, он призывал нас не отставать — автоматчикам нужна наша поддержка.

Младший сержант Вагин поднялся и бросился в окоп, за Вагиным бросились вперед и мы. Немцы с искаженными от ужаса лицами подняли руки вверх. Я вырвал у унтер-офицера пистолет, из которого он целился в меня.

Мы подоспели вовремя. Наши автоматчики задержались перед завалом, из-за которого немцы стреляли из пулеметов и автоматов.

Быстрая команда по телефону — и наши мины уже рвутся за баррикадой.

Автоматчики бросились в атаку, и баррикада была взята.

…На огневых позициях все понимали величие этого дня. Старший на батарее взволнованно подавал команды, записывая их в своей карточке. Его восторженное волнение передавалось расчетам.

— Ну-ка, еще одну пошли! — кричит установщик-красноармеец Величко, подавая снаряженную мину заряжающему.

— По берлинским гадам! — командует младший лейтенант Дубовицкий, и расчет громким «ура» провожает свои мины. На минах надписи: «Гитлеру от минометчиков», «Геббельсу от 1-й батареи».

— Смотрите, как быстро наши продвигаются! — кричит командир расчета сержант Мамедов. — Как быстро растет прицел! Скоро уже не будем доставать.

— Так оно и должно быть, — отвечает сержант Федотов. — Не будем доставать — ближе подъедем.

— Отбой! — подает команду Дубовицкий.

Быстро прицеплены к машинам минометы, погружены боеприпасы. Под сильным огнем противника батарея подъезжает к переправе.

Одна за другой на полном газу автомашины с минометами проскакивают мост.

Мне казалось, что сердце Берлина сжимается в судорогах, не выдерживая громовых ударов сталинской артиллерии. Да, я слышал стон Берлина. И меня охватила гордость за свою страну, за мой народ, за партию Ленина — Сталина. И скажу даже — гордость за мою батарею.

На шестой день сражения за Одером, 21 апреля, как и в предшествующие дни, мой танковый взвод был в разведке и имел задачу разведать проходимость маршрута, мостов и наличие огневых средств противника.

На подступах к городу Бух сопротивление немцев было совершенно незначительным. Брошенные исправные машины и другая техника свидетельствовали, что враг поспешно бежал, а трупы его солдат и разбитая артиллерия на огневых позициях убедительно говорили, что наша штурмовая и бомбардировочная авиация поработала здесь неплохо.

Моя дозорная машина свободно продвигалась к восточной окраине города. За машиной следовал и весь разведотряд. Навстречу брели в одиночку гитлеровские солдаты. Подняв руки, они вопили: «Гитлер капут!»

Мы проникли в центр города. Весть о появлении на улицах советских танков облетела кварталы. Из подвалов, убежищ и блиндажей стали выбираться русские, украинцы, французы, поляки, насильно угнанные сюда фашистами. Сначала осторожно, а потом все смелее и смелее подходили они к нашим машинам с красными звездами на башнях.

— Наши пришли, наши пришли! — уже слышалось со всех сторон.

Ветер свободы пронесся по городу. Люди, освобожденные от рабства, шли на центральную улицу. У многих в руках были букеты сирени. То здесь, то там завязывались радостные беседы.

Но мы не могли задерживаться. Командир бригады приказал к исходу дня выйти на северо-западную окраину берлинского пригорода Каров и занять станцию.

Из расспросов жителей я узнал, что на пути нашего движения противник построил четыре баррикады, каждую толщиной в 3 метра; железные рельсы вкопаны глубоко в землю, заложены шпалами и засыпаны камнем и песком. Заминировать подступы к баррикадам немцам не удалось — наше появление оказалось для них неожиданным.

Тут же мы выяснили, что за час до нашего прихода противник оттянул в направлении на Карров до 18 танков и самоходных установок. Правильность этих данных я решил проверить лично.

В 16:00, выехав на западную окраину города Бух, я убедился, что первые две баррикады легко обойти. Мы так и поступили. Наша дозорная машина вышла к железнодорожному мосту, переброшенному над шоссейной дорогой. Однако двигаться дальше мы не смогли. Проход под мостом преграждала третья баррикада. Мин здесь не оказалось, но обойти ее не представлялось возможным: справа — болото, а слева — железнодорожная насыпь, недоступная для танков. К тому же эта баррикада была основательно прикрыта немецкими снайперами, автоматчиками и «фаустниками». Один танкист, на секунду выглянувший из башни, был убит немецким снайпером, засевшим в соседнем доме.

«Фаустники» тоже открыли огонь по дозорному танку, но, к счастью, дистанция была велика, и фаустпатроны до нас не долетали.

Я приказал взводу развернуться и уничтожить засаду. Бой длился несколько минут. Засада была разгромлена, и мы получили доступ к баррикаде. Вызванные саперы очистили путь и разобрали следующую, четвертую, баррикаду, находившуюся в 300 метрах от моста.

Танки двинулись вперед. На шоссе Бух — Каров мы обнаружили свежие следы немецких машин. С утра был дождь, и отпечатки гусениц отчетливо виднелись на влажной земле. Мы тщательно рассмотрели следы и подсчитали, что машин было действительно до 18, как нас и предупреждали. Ясно было, что немцы оттягивают технику для укрепления обороны Берлина.

Мы продвигались далее по маршруту, встречая весьма слабое сопротивление. Кое-где появлялись снайперы и автоматчики, при нашем приближении они разбегались по окрестным садам и огородам.

В 18:30 мы достигли северо-западной окраины пригорода Каров. Здесь оказался концентрационный лагерь, в котором томилось до 2000 советских и польских девушек. Немцы собирались эвакуировать их вглубь Германии, на юг. Мы подоспели вовремя. Замысел фашистов был сорван, охранники лагеря были взяты в плен. Не успел бежать даже комендант лагеря, немецкий генерал. Пехотная разведка захватила его в последний момент, когда он в полной форме садился в автомобиль.

В 19:00 мы заняли станцию. Часть машин держала круговую оборону, остальные заправлялись горючим и боеприпасами.

Таким образом, задача, поставленная командованием на этот день, была полностью выполнена.

Утром следующего дня — 22 апреля в 5:00 — меня вызвал командир роты старший лейтенант Нуждин и сообщил, что мы придаемся одному стрелковому полку, входим в состав штурмовой группы и что в данный момент стрелковый полк ведет разведку боем.

Моросил дождь, слышались недалекие раскаты артиллерийских залпов и трескотня пулеметов и автоматов.

В 6:45 наши танки были уже на исходных позициях для наступления на пригород Панков. Мы расставили машины на заранее намеченных местах, организовали охранение и наблюдение, произвели рекогносцировку в направлении атаки. Главная трудность заключалась в том, что залитые весенним цветом сады и парки этой дачной местности мешали наблюдению, совершенно скрывали цели. На расстоянии 15 метров соседний танк не был виден. Его местонахождение можно было определить только по реву мотора.

Немцы хорошо использовали эту естественную маскировку. Вражеская истребительная артиллерия, а также зенитная, расставленная для борьбы против танков, была сосредоточена на перекрестках дорог, в аллеях, на улицах. Немецкие автоматчики, снайперы и «фаустники» расположились так, что могли подпускать наши танки и пехоту на близкое расстояние и стрелять, оставаясь невидимыми.

Мы пошли в атаку, ведя огонь с ходу. Учитывая, что противник расставил свои огневые средства на перекрестках, мы решили, что направление атаки должно быть прямолинейное. Ориентировались по местным предметам: по трубам заводов, столбам высоковольтной передачи и т. д.

В большинстве случаев танки находились в боевых порядках пехоты, успешно охотившейся за «фаустниками», уничтожавшей их в подвалах, траншеях и разных укрытиях.

Перейдя железную дорогу, мы вышли на северную окраину пригорода Панков. Противник поспешно отступал, бросая машины с военным имуществом и артиллерию. Наши танки огнем и гусеницами давили пушки, машины, превращая их в груды железного хлама.

На перекрестках центральных улиц Панкова немцы, испугавшись обхода танков, бросили десять зенитных и противотанковых пушек. Все они были заряжены и достались нам исправными. Расчеты пушек частично были уничтожены, частично взяты в плен, удрать никому не удалось.

Большую роль во взятии пригорода Панков сыграла наша авиация. С утра до позднего вечера в воздухе не смолкал гул самолетов. Группы самолетов, насчитывающие каждая до 50 машин, сменяли одна другую. Авиация противника отсутствовала в воздухе, появлялись лишь одиночные самолеты, патрулировавшие на большой высоте.

Итак, последний узел сопротивления немцев на пути к Берлину был нами взят. Мы вышли на северо-восточную окраину города.

Густую синеву ночи лизали огненные языки пожаров. Серые развалины зданий мрачно освещались пламенем. Там, за каналом, — Берлин…

Помню, сидели мы тогда у сгоревшей пристройки. Пепелище еще дышало жаром. Синие огоньки гаснущих углей вздрагивали от легкого ветерка. Слышно было, как где-то рядом трещит черепица. Против меня, устроившись на кирпичах обвалившейся стены, полулежал пехотинец. Глаза его были прищурены. Он о чем-то думал и про себя улыбался, выпуская большие клубы табачного дыма.

— А что, товарищ лейтенант, правда, что наши были когда-то в Берлине? — ударяя палкой по дымящейся головешке, спросил сидевший тут же молодой красноармеец.

— Были, и мы будем, — ответил я.

Пехотинец, отмахиваясь от летевшего сверху пепла, приподнялся с кирпичей и громко заговорил:

— Завтра будем. Берлин, вот он — за каналом, я к нему от самой Москвы на своих ногах шел. На Волге ранило, а я опять в строю. Да и махнул к самому Днепру. Тоже пускать не хотели. Они не хотели, да мы хотели…

В густом тумане появилась бледная полоса зари, несколько красных ракет взметнулось в небо. В сторону канала ударили огненные стрелы. Земля задрожала от грома орудий.

Всколыхнулся туман, и над дымящимися развалинами домов поплыл пепел.

Еще били орудия, когда на канале с крутого берега спускали тяжелую плоскодонку.

— Эх, взяли…

— Еще раз, взяли…

Лодка ползла вниз. Несколько человек стояли по пояс в холодной воле. Я и мои разведчики бросились на помощь. Упираясь руками изо всех сил в смолистый борт лодки, я стоял на коленях в жижице грязи и тоже кричал «взяли!». Наша тяжелая артиллерия продолжала свой поединок с дальнобойными орудиями врага. Этот труд под огнем казался священным. Вдруг незнакомый мне старший сержант покачнулся и упал на лодку.

— Ваня, Ваня, — позвал и тронул его за плечи высокий, худой сержант. — Немного не дожил.

Сержант выпрямился и повернулся лицом в сторону немцев. По его щекам катились крупные слезы.

Наконец лодку спустили на воду. Откуда-то появились доски и длинные шесты. Хватаясь за борта, бойцы полезли в лодку. Она тяжело оседала. При каждом неожиданном толчке казалось, что лодка зачерпнет воды или перевернется. Упираясь шестами в дно и загребая досками, 12 бойцов отвалили от берега и медленно поплыли в туман.

— Уходите с берега. Все, все. Вон наверху окопы, туда приказано, — кричал красноармеец комендантской службы.

Все медленно полезли по крутому берегу, провожая взглядом удаляющуюся лодку.

Я со своими разведчиками пошел вдоль берега. Ноги тяжело вязли в топком иле.

Артиллерийский гул стихал. Утренняя заря бледнела в отсветах пожаров. Лодка была уже на середине канала. Ее осыпал град, пуль и осколков. Вода точно кипела кругом. С нашего берега кричали:

— Нажимай, нажимай!

— Еще немного…

— Держись, хлопцы, держись…

Лодка все ближе и ближе к тому берегу. Кто-то из сидевших в лодке выронил доску, которой греб.

— Ранило…

— Ты что, ошалел, что ли, рот-то разинул, не видишь — немец? Вон, вон! — закричал вдруг мой разведчик Бутусов и, выхватив у растерявшегося пехотинца ручной пулемет, открыл огонь по тому берегу. Стреляя, он кричал:

— А… а… гады!

Мы не спускали глаз с лодки. Она была уже в нескольких метрах от того берега. Высокий сержант вдруг очутился по пояс в воде. Ему подали шест. Еще кто-то выпрыгнул. Лодку притянули к берегу. Несколько человек потащили тяжелый канат и закрепили его за ствол дерева. Другой конец каната был привязан на нашем берегу. Переправа была готова. Два бойца, быстро перебирая руками канат, уже гнали лодку обратно. Остальные же ползли по тому берегу Тельтов-канала. Видно было, как ливень пуль прижал к земле ползущих.

К нам подошел майор, командир батальона.

— Зацепились — это главное, — сказал он, глядя на плотно прижавшихся к земле людей на том берегу.

Туман быстро рассеивался. Лучи утреннего солнца скользнули по воде. Гул почти стих. Всюду вдали полыхали пожары. Дым серыми клубками поднимался над громадами зданий.

На воду спустили вторую лодку. Переполненная людьми, она медленно отчалила от берега. За ней вторым рейсом плыла первая лодка.

Немцы еще огрызались. Высокие столбы воды поднимались недалеко от лодок. Раненых осторожно укладывали на поперечные доски и, не замедляя движения, плыли дальше. У берега все быстро выскакивали, карабкались по насыпи, ползли, прижимаясь к земле. Теперь и на той стороне уже строчили наши пулеметы.

Пустые лодки причалили к нашему берегу. Мы бегом бросились к ним. Хотелось скорей перебраться через канал. Шестом оттолкнулись от берега. Лодка, покачиваясь, поползла вперед. На середине канала прямо над головой что-то засвистело. Вода плеснула в лицо, и неприятно зажужжали осколки.

— Вот так душ!

Я оглянулся назад. Это говорил рыжеусый боец. Он утирал рукавом мокрое лицо и улыбался. Борт лодки пробило осколком. В отверстие хлынула вода. Мы быстро заткнули дыру пилотками и стали пригоршнями выплескивать из лодки мутноватую воду. До берега оставалось немного. Запели пули. Шлепаясь в воду, они оставляли после себя расходящиеся круги. Один из бойцов быстро отдернул от каната руку, и по воде алыми кружочками поплыла кровь. Лодка ударилась о берег — все качнулись вперед, с чувством облегчения выпрыгнули на землю. Прижимаясь к земле, бойцы поползли вверх, а я сел, повернувшись лицом к каналу. Теперь можно считать, мы в Берлине.

Как-то сразу представился весь тяжелый путь от Орла, широкий Днепр. И все это далеко, далеко позади. Вспомнились друзья. Где они? Что с ними? Многих уже, наверное, нет в живых, а я здесь, в Берлине. Знала бы моя мать, что ее сын вошел в Берлин!

Причалила и другая лодка. На берег выпрыгнули связисты и разведчики. Тесно прижимаясь к нам, они ждали приказаний.

Я услышал голос командира нашей минометной батареи:

— Телефон поставьте здесь. Скрипниченко, вы передавайте команды телефонисту.

Обращаясь ко мне, командир батареи сказал:

— Ну как, стрельнем?

Я поднялся, и мы, пригибаясь, полезли по крутой насыпи вверх.

Пули просвистели над головами. Пришлось лечь.

Справа и слева, прижавшись к земле, лежали бойцы. Немцы были где-то недалеко. Но куда вести огонь?

Я быстро вскочил, окинул взглядом впереди лежащую местность и камнем упал на землю. Десятки пуль пролетели мимо. Мгновенного взгляда было достаточно: противник — в окопах, метрах в восьмидесяти от нас.

Я приказал разведчикам Шишкину и Бутусову отползти в разные стороны и при разрывах мин на мгновенье вскакивать и смотреть, где появится дымок.

Подали команду. Мина зашуршала над головой, Шишкин крикнул:

— Плюс метров сто.

Полетела другая мина. Она со свистом упала где-то совсем рядом.

— Хорошо, — прокричали одновременно оба разведчика.

— Батарея, четыре мины. Беглый огонь!

Длинными показались секунды напряженного ожидания. Засвистели мины. Одна, другая, и частые-частые взрывы. Дым смешался с землей. Запахло порохом. От звона в ушах разламывалась голова. В висках застучала кровь.

— Даешь Берлин. Ура-а-а!.. — закричал кто-то совсем рядом. — За Родину, за Сталина!

Все подхватили боевой клич и ринулись вперед, в дым.

Наши бойцы врывались в траншеи, дрались врукопашную. Саперы разминировали минные поля.

Метр за метром расширялись наши плацдармы на северном берегу, а тем временем через канал уже наводились мосты.

Немцы в панике выскакивали из окопов и, рассыпавшись по полю, бежали к домам. Кто не успел выскочить, поднимал вверх трясущиеся руки. Мы приказали немедленно вылезти оставшимся в окопах. Пожилой немец поспешил и, вылезая, окованным ботинком уперся в окровавленную грудь раненого. Тот глухо застонал.

— Эх, собаки вы, а не люди, — сказал один из наших бойцов, плюнул и отвернулся.

Стрелки были уже у крайних домов. Оттуда доносилась автоматная перестрелка.

По мелкой ложбинке, пригибаясь от пуль, мы побежали вперед.

— Смотри! Смотри!

У трубы высокого дома взметнулось широкое алое полотнище.

Пройдены Зееловские высоты, позади остался Мюнхеберг. Мы стремительно движемся к Берлину…

На остановках бойцы спрыгивали с машин, нетерпеливо подбегали к табличкам и дорожным указателям, чтобы узнать, сколько осталось до города, и прикидывали, когда дивизион вступит в него. Никто не сомневался, что мы будем в Берлине. Стоял лишь вопрос — когда? Завтра или послезавтра? В те дни нам казалось, что сопротивление противника будет все слабее и слабее. В воздухе уже не висело столько вражеских самолетов, куда реже стал артиллерийский огонь, все чаще и покорнее подымали руки немцы-подростки в широченных шинелях и огромных пилотках, съезжающих на глаза.

По мере приближения к городу в полку завязывались споры: кто первым даст залп по вражескому логову? И как водится, гвардейцы каждого дивизиона были уверены, что первыми дадут залп именно они. Вызывала опасение мысль, что другие полки могут опередить нас, но эту мысль отгоняла уверенность, что танкисты, которые шли впереди, нас не подведут, а мы от них не отстанем. У всех было приподнятое, праздничное настроение. Многие вспоминали битву под Сталинградом, славный путь, который прошел полк с тех пор, вспоминали пророческие слова товарища Сталина и с гордостью говорили: «Вот и на нашей улице праздник!»

Наконец, на пути стали появляться первые дачные поселки. Начинались юго-восточные пригороды Берлина с их маленькими домиками и разбитыми на прусский лад садами. Возле домов стояли немки и немцы, подобострастно улыбавшиеся нам.

До Берлина оставалось не более 10–12 километров. Меня и моих людей стала мучить боязнь, не подошел ли какой-нибудь из наших дивизионов раньше нас на дистанцию залпа. Но нет, все три дивизиона полка были примерно в одинаковом расстоянии от цели.

Перед вечером 22 апреля мы остановились в лесу у пригорода Берлина Уленхорста. На улицах и площадях еще шли горячие бои. Всю ночь гвардейцы Катукова выкуривали немецких «фаустников» и автоматчиков из подвалов и чердаков.

Утром, в 8:00, когда дивизион был уже на северо-западной окраине Уленхорста, меня и командира 2-й батареи старшего лейтенанта Пастухова вызвал к себе командир дивизиона капитан Украинский. По какому-то необычному виду капитана мы сразу догадались, какое получим задание.

— Готовьте данные по Берлину! — сказал он. — Стрелять по Силезскому вокзалу. Огонь вести двумя установками: одна из вашей батареи и одна из второй. Залп дать ровно в 8:30… Ясно?

— Ясно, товарищ капитан! — в один голос ответили мы. — Разрешите выполнять?

Получив необходимые разъяснения, мы побежали на батареи сообщить радостную весть и готовить данные. Радость солдат была безгранична. Люди чуть не плясали. Каждый просил назначить на огневую позицию его орудие. Я выбрал первый расчет командира орудия гвардии сержанта Донченко. Со своим орудием он отличился еще в боях под Белгородом, дал за это время свыше ста залпов и сохранил установку в исправности, хотя на ее железном теле было много пробоин и царапин. Пастухов выделил для ведения огня расчет старшего сержанта Силаева.

За 10 минут до срока обе установки заняли огневые позиции. Противник вел жестокий артиллерийский и минометный обстрел наших боевых порядков. Но данные для стрельбы уже готовы, командиры батарей и огневых взводов заняли места в установках, чтобы лично вести огонь. Направляющие орудий с тяжелыми минами устремились в сторону Силезского вокзала. Все замерли, следя за командиром дивизиона, который стоял тут же с часами в руках. Эти последние минуты были самыми томительными. Вражеский огонь становился все более ожесточенным. Осколки снарядов бороздили воздух, но все смотрели только на своего командира и его часы. Вот он, не отрывая глаз от стрелки, расстегивает кобуру, достает пистолет и подымает его вверх.

— По фашистскому логову, залпом… — громко звучит протяжная команда, — огонь!

Вместе с последним словом гремит пистолетный выстрел. «Катюши» грозно скрежещут, и в сторону немецкого вокзала уносятся огненно-дымные молнии тяжелых реактивных снарядов…

— Ура!.. — радостно кричат солдаты.

Первый залп по Берлину дан!

Приказ о маневре артиллерийских частей к Берлину был получен, когда наши бригады вслед за пехотой торопились к Эльбе. Все было в движении. Противник сопротивлялся слабо, и мы уже готовились к встрече с американцами и англичанами. Берлин оставался где-то в стороне.

Колонны обгоняли юркие штабные машины. — «Стой! Пакет командиру бригады».

«Приказ — на Берлин!» — решили красноармейцы, наблюдая, как шоферы разворачивают боевые машины на восток. Скоро уже все знали, почему развернулась колонна. Стихийно возникали митинги.

Марш-маневр был начат. Навстречу общему потоку пришлось двигаться до Лукау. От Лукау на север маршрут проходил по местам недавних боев гвардейцев-танкистов.

Убрали тенты с машин, проверили автоматы. Ехали настороже. И справа, и слева тянулись леса Форст Барут, а в лесах было много блуждающих немцев.

Ночью за Барутом остановились. Короткий отдых. К утру в подразделениях артиллеристы читали свежий номер дивизионной газеты с лозунгом «Вперед, на Берлин!».

Снова тронулись в путь. В три ряда шла на Берлин могучая советская техника. Тракторные поезда с орудиями большой мощности двигались по обочинам. Их обгоняли легкие ЗИС-2 с минометами на крюках. Сильные грузовики тащили гаубицы и тяжелые минометы.

Оперативные группы бригад, опередив свой колонны, уже вступили в контакт с танками генерал-полковника Рыбалко.

Танкисты ждали нашего огня для того, чтобы форсировать Тельтов-канал.

Сроков, по сути, не было. Все нужно было делать немедленно.

В ходе операций зимы и весны 1945 г. наши штабы научились быстро организовывать работу подразделений при подготовке артиллерийского наступления. Иногда приходилось укладываться в три дня. Но тут не было дней, ни трех, ни двух. Мы располагали всего-навсего 20 часами. За этот срок надо было оборудовать и занять боевые порядки, организовать наблюдение и разведку, спланировать артподготовку и наладить взаимодействие.

Пока командиры производили рекогносцировку, подходила материальная часть. На огневые позиции орудия ставились рядом с танками.

Наступила ночь. С упоением работали на огневых артиллеристы капитанов Гурьянова и Бендера. За 5 часов были отрыты окопы полного профиля.

На КП в Тельтове составляется план, по которому утром тонны металла упадут на Берлин. В основу кладется централизованный массированный огонь. Огонь направляется на военные объекты, узлы сопротивления, на перекрестки улиц, станции метро и железные дороги.

К утру планирование дошло до расчетов.

Вот уже выложены и рассортированы боеприпасы согласно таблице огня. На снарядах и минах надписи: «По Берлину — за Ленинград!», «За Сталина!», «За Родину!».

Приготовления закончены.

— По Берлину — огонь! — скомандовал генерал-майор артиллерии Краснокутский, смотря на часы.

Было 10 часов утра 24 апреля. Сотни командиров повторили команду. Давно ждали этой команды солдаты, шедшие от Москвы, Волги, Ленинграда и Кавказа. Дождались!..

Снаряды прорезали воздух, пророкотали «катюши» — артподготовка началась.

Прямо в садах Тельтова и Рульсдорфа стояли пушки-гаубицы. Война достигла сердца Германии. Страшна была врагу ее нарастающая поступь. Цивильные немцы растерянно и блудливо смотрели на наши орудия, что-то говорили друг другу, льстиво улыбались нашим бойцам: «Тяжелая артиллерия» — а артиллеристы, утирая пот с разгоряченного лица, отвечали: «То-то!»

Немецкое логово сотрясали залпы сталинской артиллерии. 85 минут артиллерийского огня достаточно было для того, чтобы мотопехота начала бой на северном берегу канала. Вместе со стрелками двигались офицеры-артиллеристы. По их сигналам массировался огонь. Три-четыре дивизиона орудий разного калибра, подчиняясь воле командира, обрушивали огонь на те кварталы, где противник еще сопротивлялся. Пока одни стреляли, другие подготавливали огонь.

Бой уходил дальше. Танки вышли на улицы Целендорфа и Лихтерфельде, к железной дороге Бранденбург — Берлин. Плацдарм был захвачен.

Первый день штурма подходил к концу. Через переправы бесконечным потоком шла артиллерия, догоняя танки. Минутные остановки — и в гуще битвы слышны неторопливые солдатские разговоры:

— А, пожалуй, Берлину от нас крепко досталось.

— Что и говорить!

— А ты знаешь, как Сталин сказал? «Артиллерия — бог войны!»

Стягивались силы на плацдарм. В короткие ночные часы снова заводилась пружина наступления.

Утром опять в бой. Из рук в руки передаются листовки «Мы в Берлине!», «Победа близка! Сильнее удары по врагу!».

Река Шпрее с ее высокими каменными берегами пересекает Берлин с юго-восточных его окраин до северо-западных и проходит центром города. В черте города Шпрее пришлось форсировать и войскам, наступавшим с севера, и войскам, наступавшим с востока. Первыми в пределах Берлина подошли к Шпрее войска генерал-полковника Берзарина.

Из дневников и писем 24 апреля 1945 г.

Надо было разведать прилегающую улицу, занятую противником, и установить наличие и характер инженерных сооружений, чтобы затем расчистить улицу и дать проход танкам.

Выполнение этого задания было поручено комсоргу нашей саперной роты сержанту Родионову. Он взял с собой двух комсомольцев — красноармейца Панкова и меня.

Мы пробирались по развалинам домов между уцелевшими стенами. Шли, пока ливень пуль не заставил нас залечь. Дальше можно было двигаться только по-пластунски. И вот ползком, раздирая до крови лицо, руки и ноги, по остроконечным камням и железу мы добрались до баррикады. Кроме нее, на всем протяжении улицы никаких сооружений не оказалось. Небольшие завалы кирпича в счет не шли.

Сержант Родионов быстро нанес схему укрепления, сделал расчет на подрыв, изучил вместе с нами пути подхода и отхода при взрыве.

Разведка произведена, надо скорее доложить о результатах командиру роты.

И тут началось самое трудное.

Обратный путь был отрезан противником. Пришлось двинуться в обход. Благополучно отползли от баррикады и попали в тихий переулок, где слышны были только отдельные выстрелы. Подошли к Шпрее. Прошли два моста. Стрельба стала сильнее. У третьего моста противник нас заметил. Мы залегли. Там была небольшая площадка с каменной будкой.

Решили пробираться до будки по одному, но потом передумали — все трое сразу вскочили и в несколько прыжков достигли будки. От будки надо было еще порядочно пробежать, чтобы укрыться за углом фабрики, стены которой тянулись вдоль набережной Шпрее.

Как быть? Немецкие пулеметчики и снайперы уже взяли нас на прицел. Неужели же ждать до вечера? Нет, нельзя, нужно опять попытаться перебежать.

Вот вырвался Панков. Прыжок, второй — и он в воронке от снаряда.

Остался я с Родионовым.

Родионов кинулся вперед.

И тут пуля снайпера навсегда оборвала молодую жизнь нашего комсомольского вожака. Горе охватило меня. Но время не ждет. Я задумался. Родионов убит, Панков, видимо, ранен. Значит, сведения о разведке доставить должен я — теперь на мне вся ответственность.

Я выскочил из будки. Град пуль обрушился на меня. Пришлось прыгнуть в воронку. Залег рядом с Панковым. Так и есть: он ранен.

— Я тебе помогу, — говорю ему, — будем пробираться вместе.

А он говорит:

— Ты комсомолец или нет?

Я был удивлен этим вопросом. Он рассердился.

— Как ты смеешь тратить время на меня, не доложив результатов разведки! Иди один. Я перевязался и подожду до темноты.

Я приготовился к прыжку. До угла фабрики оставалось всего 3 метра.

Набрался сил и одним прыжком был за углом.

Так я вышел из огня. Донесение командованию было доставлено вовремя.

Панкова мы потом выручили, а дорогого товарища Родионова пришлось похоронить. Это был отважный разведчик, лучший командир отделения.

Во время боев в Берлине из-за скопления огромного количества раций на сравнительно небольшой площади весь диапазон волн был сильно загружен. Не оставалось, кажется, ни одного градуса шкалы, на которой можно было бы работать без помех. Приходилось всячески ухищряться, всячески напрягать свой слух, чтобы обеспечить командиру части связь со своими подразделениями.

Поступил приказ форсировать Шпрее и занять плацдарм на левом берегу. Командир части выбрал новый наблюдательный пункт. Нам предстояло установить там нашу рацию.

Разведгруппа, которая была послана для выяснения пути подхода к этому новому наблюдательному пункту, установила, что вся дорога простреливается немецкими снайперами и сильным артиллерийским огнем.

Мы двинулись. Путь преграждал горящий квартал. Все было окутано черным едким дымом, сверху то и дело падали головешки и раскаленные камни. Кое-как, поддерживая друг друга, мы выбрались из этой непроглядной тьмы. Но в следующем квартале оказалось не легче. Пожара здесь, правда, не было, но зато вся местность находилась под сильным артиллерийским обстрелом.

Старший нашей группы гвардии капитан Лобцев скомандовал: «Бегом!» Впрочем, бежать пришлось недолго. Ожесточенный артиллерийский огонь прижимал нас к земле, и значительную часть пути мы проползли по-пластунски. Все это время наше внимание было поглощено лишь одним: как бы ни повредить радиостанцию. Она теперь была дороже жизни! в этом бушующем море огня единственным средством, гарантирующим командиру части в бою связь со своими подразделениями и взаимодействующими частями, являлось радио. И от того, донесем ли мы свою рацию в сохранности, зависел, быть может, исход боя на нашем участке. Между тем одно неосторожное движение могло вывести радиостанцию из строя.

Вот наконец и развалины дома, в котором располагался наблюдательный пункт командира части. Моментально протянута антенна, и уже через 2–3 минуты мы стали принимать сообщения от наших подразделений. Форсирование началось. Немцы усилили артиллерийский обстрел. Осколками снарядов и взрывной волной то и дело обрывало антенну, но мы быстро восстанавливали ее.

Вскоре от раций наших подразделений стали поступать сигналы, что они сворачиваются для перехода на новое место. Для нас, радистов, это весьма ответственный момент. Необходимо с особым напряжением следить за ушедшими станциями. Долго тянутся минуты напряженного ожидания. Как добрался радист до своего нового пункта? Не сразил ли в пути осколок, донес ли он в целости свою рацию?..

Командир части нервничает. Он не отходит от стереотрубы и то и дело спрашивает:

— Есть связь с сынами?

«Сынами» он называет командиров своих подразделений. С горечью приходится отвечать, что связи еще нет.

Вдруг в наушниках раздается знакомый голос радиста. Он произносит мои и свои позывные.

Радостно докладываю командиру:

— Связь есть!

Командир части принимает сообщение:

— Задача выполнена. Веду бой за расширение плацдарма! Гвардии старший сержант В. Баранов.

Наша огневая позиция была расположена на самой границе центральной части Берлина, у небольшого канала, вытекающего из Шпрее. За каналом прямо на нас смотрело мертвыми квадратами окон длинное серое пятиэтажное здание. Мы узнали, что за ночь до нашего подхода этот дом огрызался изо всех окон, мешая продвижению нашей пехоты.

Здесь мы обнаружили труп красноармейца, который товарищи, сражавшиеся в это время в самом центре, не успели предать земле. Так хотелось дать залп по этому дому!

Правее нас через канал к широкой улице вел железобетонный мост. К нему стекались немцы — беженцы из центральной части Берлина. Они устремлялись прямо на наши боевые установки.

Гвардии капитан Львович стоял посреди моста, угрожающе размахивал руками и кричал:

— Стой! Назад! Назад, говорю!

Берлинцы, не понимая, чего хочет от них этот запыленный с ног до головы человек, продолжали напирать. Когда ему удалось задержать первые полтора десятка, шедшие сзади остановились. Но несколько человек с правого и левого края проскользнули, волоча домашний скарб — кто в мешке, а кто в детской коляске. Тут в большинстве были пожилые мужчины и женщины, были и дети.

День стоял безоблачный, но сквозь пороховую гарь и дым солнце смотрело тускло-багровым диском. Нам хорошо было видно, как длинные языки пламени лизали стены одного из домов за каналом.

— Огонь давать по моей команде! — кричал во все горло капитан Львович, преграждая беженцам дорогу к нашим орудиям.

Все подготовительные работы на огневой были окончены. Наши рамы стояли строго в шеренгу. Черные головы снарядов уставились вверх, готовые по команде ринуться на центр Берлина.

Я не отрывал глаз от капитана. Вот он поднял руку. До меня донеслось:

— Ого-онь!..

Резкий удар заглушил голос капитана. Это заговорили по всей линии орудия, стоявшие позади нас.

— Огонь! — отчетливо раздалось совсем близко от меня.

Взлетели наши мины, волоча за собою огненные хвосты. В воздух поднялось все: песок, пыль, камни — образуя густое серое облако, сквозь которое ничего нельзя было разглядеть.

Мины уходили одна за другой, рассекая стену пыли и дыма и скрываясь где-то в вышине над нею.

Меня завалило песком. Вылезая из своего окопа, я почувствовал, как задрожала земля, и услышал потрясающий грохот. То наши снаряды сокрушали центральные кварталы города.

Вытряхнув из-за воротника песок, я посмотрел в сторону моста.

Вся эта пестрая масса людей, которая минуту назад стремилась прорваться через мост, лежала в пыли на мостовой. Весь скарб был брошен.

Люди лежали, тесно прижавшись, друг к другу. Изредка кое-кто осмеливался поднять голову, но тут же в ужасе опускал ее.

Впервые берлинцы воочию увидели наше чудесно-грозное оружие. Легендарные «катюши», о которых, по слухам, немецкие обыватели шепотом передавали друг другу страшные подробности, стояли перед ними.

Не знаю, сколько времени пролежали бы немцы в таком оцепенении. С трудом подымали их красноармейцы, говоря:

— Вставайте! Залп окончен. Можете проходить…

Они подымались, заискивающе улыбаясь.

— Русс гут, — говорили они. — Русс гут… Берлин капут!

Такова была первая встреча берлинцев с «катюшами» в момент, когда мы дали наш гвардейский минометный залп по сердцу Берлина — Рейхстагу.

Мутные воды Шпрее напомнили мне русскую реку Ловать. На берегу этой реки у города Старая Русса в июле 1941 г. ко мне обратилась кудрявая шестнадцатилетняя девушка, очень напутанная тем, что мы отступаем.

— Товарищ сержант, что же это будет? — спросила она.

Я спросил, как ее звать. Она сказала:

— Надя.

Я стал перед ней, как солдат перед командиром, и сказал:

— Не беспокойтесь, Надя, все будет в порядке, мы будем в Берлине.

Она посмотрела на меня недоверчиво, потому что я шел со своей гаубицей на восток.

И вот моя гаубица со мной, и мы в Берлине. Когда наши орудия дали первый залп по Рейхстагу, я вспомнил башни Кремля, возле которых проезжал со своей гаубицей осенью 1941 г.

— Какое сегодня число? — спросил разведчик Александр Басенко у командира разведки гвардии старшего сержанта Харитонова.

— Сегодня 24 апреля, — ответил Харитонов и вдруг вскрикнул: — Смотри, танки наши, а на дороге немецкие «фаустники» лежат.

Басенко, не сказав ни слова, побежал наперерез танкам.

— Стой, стой! — кричал он, размахивая руками.

И не добежал 6 метров до первого танка — упал, сраженный немецкой пулей. Танкисты, заметив что-то неладное, внимательно огляделись кругом и, увидев «фаустников», быстро расправились с ними. Танки были спасены.

Когда Харитонов подбежал к Басенко, тот был еще в сознании.

— Послушай, Харитонов, — сказал Басенко, — напиши на родину, что жизнь моя дорого обошлась фашистам и что погиб я в самом Берлине.

Это были его последние слова.

На следующий день после того, как наши войска заняли предместье Берлина Адлерсхоф, мы подыскали здесь помещение для госпиталя. Госпиталь наш двигался вместе с войсками от самой Москвы. В последние дни наши санитарные машины мчались рядом с танками и самоходными орудиями, и нередко знакомые уже нам танкисты высовывались из люков, чтобы приветствовать нас.

— До встречи в Берлине! — кричали они нам. — Смотрите не задерживайтесь. Передайте привет Ивану Анатольевичу и Софье Христофоровне!

46 раз развертывался наш госпиталь для приема раненых. В первый раз это были защитники Москвы. Сейчас мы принимаем раненых в боях за Берлин, в боях, завершающих Великую Отечественную войну. Весь персонал работает с удесятеренной энергией. Не прошло и суток, а в госпитале все налажено. Операционная блестит белизной, ровные ряды коек аккуратно заправлены.

Раненые прибывают к нам прямо с улиц Берлина. Они возбуждены, глаза блестят. Редко услышишь стон. Почти каждый считает своим долгом доложить обстановку, офицеры называют улицы и кварталы, занятые нашими войсками. К сортировке подходят машины с ранеными. В тот же миг к машинам подскакивают санитары и вместе с шоферами вносят и вводят раненых в здание. В помещении тесно, но нет нервозности, как обычно при больших скоплениях раненых.

Из бани уже доносится смех. Начальник бани младший сержант Ченчиков в порядке «усовершенствования банного дела» повесил зеркала не только в предбаннике, но и в мыльной. Раненые острят по этому поводу, а Ченчнков снисходительно улыбается, довольный тем, что его инициатива пользуется таким успехом.

Наши саперы наводили переправу, чтобы пропустить на тот берег танки, самоходки, машины с боеприпасами.

Немцы вели огонь по участку переправы. Каждые 3–5 минут разрывался снаряд, а с чердаков дальних зданий велся обстрел берега из крупнокалиберных пулеметов.

Когда я подъехал к реке, дорога была запружена боевыми машинами, ожидающими переправы — самоходчики и танкисты подняли меня на смех:

— Тебя еще здесь не хватало! Долго придется твоему борщу дожидаться переправы, закиснет.

Конечно, я и сам понимал, что мою кухню пропустят на противоположный берег в последнюю очередь. Коль так, значит, не на переправу надо надеяться, а на самого себя.

Вместе со своим помощником ефрейтором Горюновым я связал пару шпал, спустил их в воду и погрузил на шпалы термосы с пищей. Переправившись вплавь на тот берег, я добрался до минометчиков. Командир роты старший лейтенант Корнюшин, увидев меня, удивился:

— Как ты сюда попал, ведь переправа еще не наведена?

— Так же, как и вы, — ответил я. — Мое дело такое, надо людей кормить.

Сопровождая передовые подразделения пехоты, наши батальоны выдвинули свои боевые порядки в район Уленхорст. По пути колонну время от времени прошивали короткими очередями еще недобитые группы вражеских автоматчиков; с верхних этажей нередко летели гранаты. Но колонна шла, заглушая гудением моторов шум разрывов и пулеметную дробь. То и дело нам встречались большие группы людей с котомками за плечами. Это наши, русские. Куда держите путь, родные? В Чернигов, в Житомир, в Киев, в Воронеж? Вместе с нашими, советскими, идут французы в изношенных костюмах, поляки, греки, датчане, англичане. Все держат курс на восток, на землю, освобожденную Красной армией. Берлинцы тоже на улицах. Удивленными глазами смотрят они на бесконечное движение советской техники. Они уже научились распознавать марки наших танков и самоходок и порой становятся в очереди у наших кухонь.

Наш батальон, овладев Силезским вокзалом и обувной фабрикой, вышел на реку Шпрее, к мосту.

Мост был двухэтажный, по нижнему пролету пролегал автотракт, по верхнему — железная дорога. Немцы направили весь свой огонь на нижний пролет моста, предположив, что именно отсюда им следует ждать нашей атаки.

Батальон предпринял штурм моста 24 апреля около 12 часов дня. Атаку начинала наша рота. Пока тяжелая артиллерия обрабатывала передний край противника, командир 2-го взвода гвардии старшина Гусейнов Сардар принес знамя и перед строем взвода торжественно передал его гвардии сержанту Коржину. Коржин, принимая знамя, поклялся перенести его на другой берег Шпрее. Гусейнов повел бойцов на мост. Взвод успел достичь верхнего пролета без потерь. Но скоро немцы заметили наших бойцов и открыли по ним огонь из всех видов оружия. Мост утонул в огне и дыму, многих ранило и убило. Но бойцы второго эшелона, с замиранием сердца следившие за движением своих товарищей по мосту, все время видели впереди красное знамя — значит, атака не захлебнулась.

Примерно на половине пути наступающих встретил настолько отчаянный огонь из фаустпатронов и минометов, что взвод вынужден был все-таки залечь на мосту. На помощь храбрецам пошел 1-й взвод 7-й стрелковой роты под командованием гвардии лейтенанта Сулейманова. Увидев подкрепление, Гусейнов возобновил атаку, и все, кто был жив, бросились за командиром. Но Коржин, пробежав метров десять, упал и не смог уже подняться. Он был тяжело ранен. Тогда к нему подскочил Гусейнов, выхватил знамя из его ослабевших рук и высоко поднял его, чтобы все бойцы, идущие следом, хорошо видели красный стяг. Продвижение по мосту продолжалось. Немало бойцов пало смертью храбрых на этом мосту. Ранило Сулейманова, но он продолжал руководить отважной вылазкой. Санитар Корнев вытаскивал раненых из горячих мест в безопасные углы. Вдруг у самого моста разорвался тяжелый снаряд. Осколки обрушились на мост, а когда дым развеялся, все увидели, что командир Сулейманов убит. Но Гусейнов и бойцы Хмиль, Гудз, Матушайтис и Гырбу были уже у самого берега. Еще минута — и мост позади. Возглавляемые Гусейновым бойцы рванулись вперед с возгласами: «За Сталина, за Родину!» Слева от моста возвышался большой каменный дом — крайнее здание у реки. Гусейнов с бойцами тотчас же бросился туда и вышиб из дома противника. Храбрецы взобрались на второй этаж, и там Гусейнов, уже будучи раненным, водрузил на балконе знамя. Немцы, однако, не утихли. Они возобновили контратаку, обстреливая одновременно и дом, и мост, так что пройти на помощь отважной пятерке было невозможно. До самого вечера пятеро боевых друзей одни держались в здании, автоматчики очередями и гранатами защищали знамя. Вечером все наши подразделения перешли Шпрее.

Штаб нашей дивизии был еще в пригородном поселке Бисдорф, когда командование поставило перед нашей группой задачу: проникнуть в центр Берлина, до реки Шпрее, и выяснить, какие мосты еще целы, а какие уже взорваны. С нами была рация. Выполняя это задание, мы должны были попутно сообщать командованию обо всем, что происходит в Берлине.

Сколько раз я уже ходил в тыл врага, но когда меня назначили в эту группу и сказали, какое ей дано задание, по правде говоря, я подумал: справимся ли? Риск был большой, но и честь какая — первыми проникнуть в фашистское логово! к переднему краю немцев мы подползли ночью кюветами шоссе. Впереди около дома блеснул огонек и сейчас же потух. Наш командир послал вперед четырех разведчиков узнать, что это был за огонек. Вернувшись назад, они притащили с собой немецкого солдата. Он стоял на улице и преспокойно курил. Это был фольксштурмовец. Он не успел вскрикнуть, разведчики заткнули ему рот. Мы завели его в маленький пустой домик и стали допрашивать. Сначала он мычал, как одуревший, не понимал, что с ним произошло, но потом он бойко заговорил. Мы узнали от него, что линия обороны немцев здесь не сплошная. Он показал, какие дома использованы под оборону, где стоят пулеметы.

Из этого домика мы сообщили по радио о своем местонахождении начальнику разведки и, отправив в тыл пленного, двинулись дальше по улице вдоль стен. Вдруг услышали шум мотора. Навстречу нам ехала без света легковая машина. В ней сидело четверо немцев. Мы пропустили ее, но вперед не пошли, хотели выяснить, куда направлялась эта машина. Она проехала метров шестьсот в сторону нашего переднего края и остановилась у железнодорожного моста. Здесь ее встретили наши огнем. Стало ясно, что немцы намереваются взорвать мост, и мы повернули обратно и открыли огонь по автомашине с тыла. Все четверо, ехавшие в автомашине, были убиты. Отбежав скорее подальше отсюда, чтобы не привлечь на себя внимания немцев, мы оказались среди каких-то развалин. Решили пробираться этими развалинами вдоль улицы. Чем ближе к центру, тем развалин было больше. Они нам очень помогли. Где ползком, где согнувшись, а где идя во весь рост, за разрушенными стенами домов, по дворам, заваленным кирпичом, перебираясь через заборы, залезая в подвалы, медленно, но зато совершенно скрытно преодолевали разведчики один квартал за другим, наблюдая все время за улицей. В нескольких шагах от нас по тротуару и мостовой проходили небольшими группами немецкие солдаты, изредка проносились танкетки.

Рассвет застал нас неподалеку от Шпрее, в подвале какого-то разбитого дома. От верхних этажей осталась только груда развалин, а подвал был цел. Мы пролезли в него через окна, так как вход был завален битым кирпичом. Подвал оказался огромным и совершенно пустым. Мы расположились в нем четырьмя группами в разных углах. Ориентируясь по имевшемуся у нас плану Берлина, передали свои координаты в штаб и стали вести наблюдение через окна за подходами к Шпрее.

Мы просидели в подвале целый день, несколько раз передавали по радио в штаб свои наблюдения. Несмотря на страшный грохот приближавшегося боя, мы не только слышали шум каждой проезжавшей по улице машины, шаги проходящих солдат, но и разговоры немецких солдат, из которых ясно было, что немцы уходят на тот берег Шпрее. Под вечер неподалеку от нас раздалось два сильных взрыва. По улице к переправе прошло еще несколько групп солдат, затем установилась тишина.

Когда стемнело, мы вылезли из подвала и стали пробираться дальше к реке. Мост, к которому выводила улица, оказался цел, а два других, чуть видневшихся в свете пожаров справа и слева, были взорваны. Но только мы залегли возле уцелевшего моста в развалинах одного дома, как откуда-то быстрым шагом к нему подошел отряд немцев, около роты. Немцы перебежали мост, и через несколько минут он тоже был взорван. К реке подходили передовые группы наших войск.

В то утро я находился на наблюдательном пункте. Моя батарея минометов была придана пехотинцам. Впереди протекала Шпрее. Ночью поступил приказ форсировать реку.

Когда наши героические пехотинцы с возгласами «Даешь Берлин!» кинулись в реку, немцы открыли убийственный огонь. Сотни снарядов и мин вздымали на реке фонтаны, но ничто не могло остановить наших героев. Вот первые храбрецы уже на том берегу, вот их накапливается все больше и больше, какая-то группа уже ворвалась в ближний дом…

Наблюдая за противоположным берегом, мы заметили, что с одного чердака бьет по нашей пехоте зенитная пушка. Дом этот стоял от берега метрах в шестистах, и накрыть пушку точным огнем минометов не представляло труда, но это было рискованно. Наши бойцы уже закреплялись на берегу, и поблизости этого дома, если не в нем самом, могли оказаться свои. Все же мы быстро подготовили данные и даже сделали пристрелку. Я уже готов был подать команду «Огонь!», как вдруг вражеская пушка смолкла. Это нас озадачило: что бы это могло быть? Возможно, что это просто хитрость: немцы ждут, чтобы наша пехота подошла поближе, и тогда они расстреляют ее в упор.

И в самом деле, спустя несколько минут пушка на чердаке снова заговорила. Только что это? Снаряды ложатся не там, где действуют наши пехотинцы, а там, где еще немцы!..

Я раздумывал, не зная, что делать, когда меня вызвал к телефону командир батальона. Смеясь, он говорит в трубку:

— Вы не вздумайте накрыть нашу пушку…

— Как нашу? — удивленно спрашиваю. — Ведь это же немецкая!

— Правильно, — говорит комбат, — была немецкой, а стала советской…

И лишь после боя я узнал, что произошло. Взвод нашей пехоты окружил дом, с чердака которого действовала немецкая пушка. Старшина Белкин с ручным пулеметом пробрался на чердак. Там группа немецких солдат, переодетых в гражданское платье, орудовала у пушки. Немцы не успели опомниться, как Белкин уже расправился с ними. Затем старшина, не дожидаясь, пока к нему подойдут на подмогу товарищи, развернул пушку, выбил черепицу в противоположной стороне крыши и стал стрелять по немцам.

Так и не пришлось накрыть из минометов обнаруженную нами немецкую пушку…

Батальон капитана Решетнева шел в авангарде полка, ведя бои на улицах Берлина. Перед ним была поставлена задача выйти к Шпрее, форсировать реку и, захватив плацдарм на левом берегу, удерживать его до подхода главных сил.

Передовые боевые группы продвигались вперед, оставляя в тылу блокированные опорные пункты врага, с которыми расправлялись двигавшиеся следом другие подразделения батальона. Прочесывая улицы, подвалы и верхние этажи домов, где отсиживались еще немцы, они быстро приближались к реке. Скоро стало ясно, что немцы оставили мысль удержаться на этом берегу реки, что они хотят оторваться от наших подразделений и ускользнуть по мосту на ту сторону, где у них была организована новая линия обороны.

Командир батальона приказал взять мост с ходу. Наши боевые группы преследовали немцев по пятам.

Особенно стремительно продвигалась группа преследования старшего сержанта Скоробогатова. Она, не оглядываясь на соседей, далеко вырвалась вперед.

— Вперед, орлы, вперед! — торопил бойцов командир, перебегая обстреливаемую улицу.

Вот-вот должны показаться река, мост, а за ними тот берег — цель движения батальона.

Первым выбежал на набережную младший сержант Емельянов. Вслед бежит, что-то яростно крича, красноармеец Файзуллин. Почти сейчас же показываются на набережной и другие бойцы. Они тяжело дышат, выскакивая из ворот серого дома. Файзуллин, размахивая автоматом, вбегает на мост. Но в этот момент воздух сотрясается от мощного взрыва, вскидываются вверх огромные столбы воды, и ближние к тому берегу пролеты моста тяжело рушатся в реку…

Через несколько минут подоспели бойцы лейтенанта Акимкина, катя станковые пулеметы. Они открывают огонь по немцам, засевшим на той стороне реки. В ответ стучат пулеметные очереди. На мосту и на набережной начинают рваться фаустпатроны…

Когда подошли другие подразделения полка, была сделана попытка форсировать реку на понтонах под прикрытием дымовой завесы, но вследствие сильного артиллерийского и минометного огня противника эта попытка не удалась. Решено было форсировать реку ночью, под покровом темноты. Для этой цели наше командование подготовило штурмовые группы и их прикрытие.

В ночь на 24 апреля штурмовая группа старшего сержанта Скоробогатова, пользуясь подручными материалами, перешла реку по разрушенному мосту и неожиданно для врага ворвалась в ближайший дом на той стороне. Вслед переправились штурмовая группа старшего лейтенанта Молодякова и моя группа поддержки. Немцы всполошились. В воздух полетели ракеты. Загремел артиллерийский и минометный огонь, но было уже поздно: в окне третьего этажа большого дома на той стороне реки появилось красное знамя, поднятое старшим сержантом Скоробогатовым, — знак, что все в порядке и дом занят прочно.

Чтобы обезопасить себя от дальнейших неожиданностей, немцы зажгли второй дом рядом с мостом и при свете пожара начали жестокий обстрел дома, занятого нашими группами.

Утром немцы под прикрытием огня пулеметов и артиллерии предприняли контратаку. Их было в несколько раз больше, чем нас. Паля из автоматов и закидывая в окна гранаты, они пытались ворваться в дом, но наш убийственный огонь заставил их повернуть вспять. Несколько раз они повторяли свои попытки, но ничего не добились. Нас оставалось 15 человек, и мы все решили скорее умереть, чем сдать занятый дом. И мы победили. Ни один немец не смог ворваться к нам…

К вечеру противник, закидав нас фаустпатронами, поджег дом. Тогда артиллерийский разведчик-корректировщик, бывший с нами, вызвал огонь нашей артиллерии и минометов. На ближайшие к нам дома, занятые немцами, обрушился град снарядов и мин. В это же время старший лейтенант Молодяков с тремя красноармейцами выбрался из горящего здания, пробрался через подвал в соседний дом, занятый неприятелем, и с тыла напал на него. Ошеломленные неожиданным нападением, немцы стали выскакивать из окон второго этажа под огонь наших автоматов.

Вслед за Молодяковым ринулись в атаку и мы.

Нам удалось выбить противника еще из трех домов. Так постепенно расширялась наша «малая земля».

Ночью к нам переправилось первое подкрепление с «большой земли».

Окопавшись на восточном берегу Шпрее, батальон Героя Советского Союза капитана Оберемченко готовился к броску в парк Трептов, находящийся по ту сторону реки. Ночью капитан обходил роты. Он умел душевно, по-отцовски говорить с бойцами. И все у него получалось как-то особенно просто. Люди понимали его с полуслова. А уж прикажет — разобьются, но сделают!

В 2 часа ночи под покровом темноты старший лейтенант Зотов быстро, без потерь переправил через Шпрее свою роту и, сделав стремительный 250-метровый бросок вперед, начал закрепляться.

Сразу же разгорелся жаркий бой. Старшие сержанты Герасимов и Матвиенко со своими бойцами открыли по немцам шквальный огонь из винтовок и автоматов. Под их прикрытием переправились остальные роты и стали занимать позиции.

Батальон обеспечил переправу остальных подразделений и утром первый принял на себя удар немцев, бросивших в контратаку два батальона при поддержке пяти самоходных орудий и четырех бронетранспортеров.

Капитан Оберемченко передал по ротам:

— Сталинцы не отступают!

Подготовив гранаты, стрелки стали ожидать приближения вражеских машин. В кустарнике замаскировался бронебойщик красноармеец Бердников. Вот самоходки уже в 200 метрах. За ними в сотне метров во весь рост следует немецкая пехота.

Комбат выпустил две красные ракеты, наша артиллерия на том берегу приняла сигнал и заставила немцев залечь. Одна немецкая машина загорелась, несколько машин повернуло назад, но одна самоходка и два бронетранспортера продолжали все-таки двигаться вперед.

Тут ударил находящийся в засаде Бердников. Он угодил в гусеницу, и подбитая вражеская машина завертелась на месте. Улучив мгновение, когда пушка повернулась бортом, бронебойщик сделал еще два выстрела. Самоходка задымилась. Бронетранспортеры повернули.

Бойцы услышали голос капитана Оберемченко: «За мной, орлы, вперед!» — и все поднялись по зову своего командира. В это время вражеская пуля сразила комбата. Он упал на открытом месте парка Трептов. К раненому капитану бросился оказавшийся поблизости рядовой Пелипенко. Засевшие в одном доме немцы вели по этому месту сильный огонь, однако Пелипенко, невзирая на опасность, подобрал раненого командира и отнес его в укрытие. Рана оказалась смертельной.

Весть о героической гибели Оберемченко глубоко потрясла батальон. Бойцы и офицеры, перенесшие не одну смерть своих друзей, ко многому привыкшие за долгие суровые годы войны, со слезами на глазах говорили о смерти своего командира.

Но вот раздался голос заместителя командира по политической части капитана Давыдова:

— Отомстим за смерть командира, вперед!

Трудно передать, с какой яростью бойцы бросились на врага. Батальон сразу вырвался далеко вперед, обогнав соседей.

Наша гвардейская мотострелковая часть, пройдя Карлсхорст и северную окраину Шеневейде, вышла на берег Шпрее. На противоположном берегу в парке Трептов скопились резервы противника. Здесь, на последнем водном рубеже перед центром Берлина, немцы заняли подготовленную оборону. Но мы не думали долго задерживаться на берегу. Быстро была проведена рекогносцировка подходов к переправе, саперы стали налаживать подвезенные лодки, и к ночи все было готово для того, чтобы начать переправу.

А вокруг все бушует. Наша артиллерия своими мощными залпами крошит огневые точки и живую силу немцев. Противник отвечает периодическими огневыми налетами…

Командир части гвардии полковник Федорович тут же на берегу лично руководит переправой. Первым форсировал реку батальон под командой гвардии майора Безматерных. В шесть лодок — весь наш наличный парк — быстро погрузились 2-я мотострелковая рота и отделение связистов. Противник, измотанный нашей артиллерией, не зная, где именно мы будем переправляться, вел по берегу беспорядочный огонь. Первый отряд смельчаков быстро и бесшумно переправился через реку и, внезапно обрушившись на противника, уничтожил около взвода сопротивлявшихся немцев.

Последующие рейсы происходили под все возрастающим вражеским огнем — пулеметным, минометным и артиллерийским. Но все же весь батальон переправился, понеся небольшие потери. Вслед за ним на захваченный плацдарм стал переправляться батальон старшего лейтенанта Рудакова, который имел задачу расширить плацдарм вправо. Еще через 40 минут на западном берегу Шпрее уже было три батальона. Через реку была установлена прочная связь — телефонная и по радио. Немцы стали подтягивать резервы. За ночь противник предпринял три контратаки в надежде сбросить нас в реку, но бойцы с честью удерживали плацдарм.

Остаток ночи саперы готовили плоты для перевозки артиллерии. С наступлением рассвета противник получил отличную возможность наблюдать за скоплением наших войск у места переправы. Тогда капитан Строков начал задымление. Густая полоса дыма застлала всю реку. Под прикрытием этой завесы в течение 2 часов на плацдарм были переправлены артиллерийский дивизион и зенитно-пулеметная рота.

Это была нелегкая задача. Во всех домах на чердаках и в подвалах Трептова засели немецкие автоматчики и «фаустники». И как только лодки и плоты появлялись из-за дымовой завесы, они сразу попадали под огонь противника. Наши люди действовали исключительно героически. Командир батареи, ныне Герой Советского Союза Азаров находился все время с расчетами, которые выкатывали орудия одно за другим на прямую наводку и в упор расстреливали огневые точки немцев.

Днем немцы стали еще активнее. Они подтянули сюда танки, самоходную артиллерию и начали ожесточенные контратаки. Всю тяжесть этих контратак приняли на себя артиллерийский дивизион и переправившаяся за ночь пехота, поддерживаемые мощными залпами корпусной артиллерии. Наши расчеты понесли в этом бою большие потери — на орудие оставалось по два-три человека, но все же темп огня наши пушки не снижали, и три сильные контратаки были славно отбиты.

Не все шло гладко: на правом фланге во время второй немецкой контратаки был ранен командир батальона старший лейтенант Рудаков. Произошла заминка, и правый фланг несколько отошел. Положение, однако, было очень быстро восстановлено личным вмешательством командира части Федоровича. Были введены в бой из резерва роты автоматчиков и противотанковых ружей. Немецкая контратака захлебнулась.

Под вечер плацдарм был прочно закреплен.

К реке Шпрее мы вышли в районе Варшауэрштрассе после упорных боев на улицах Берлина, следы которых надолго останутся неизгладимыми. Мост через реку был взорван. Противник, укрепившись на противоположном берегу, привел в действие все свои огневые средства, чтобы задержать нас у этой последней водной преграды, прикрывающей центральную часть Берлина.

Время было дневное, но день этот ничего общего не имел с нашим привычным представлением о дневном времени. Такие дни видели только те, кто штурмовал Берлин, когда нельзя было разобрать, есть ли солнце или небо заволокло облаками, а если не посмотреть на часы, то в полдень можно было подумать, что наступили вечерние сумерки. Все кругом окутывала плотная стена дыма от горящих зданий, слившаяся с пылью от рушащихся строений. Сквозь эту мрачную, мглистую стену не мог проникнуть ни один луч солнца. Ядовитая пыль, смешанная с гарью, ела глаза, и стоило больших усилий держать их открытыми.

Надо было прежде всего выбрать место и способ переправы. Вдоль берега пополз, прикрывшись плащ-палаткой, наш инженер подполковник Спицын с двумя офицерами. Результаты их обследования оказались неутешительными. Берега Шпрее, одетые в камень на всем протяжении, крутыми отвесами свисают над рекой. Переправляться без вспомогательных сооружений очень трудно.

Решили использовать взорванный мост. Очевидно, немцы взрывали мост в последний момент, впопыхах, и разрушенными оказались лишь верхние своды, которые, рухнув, засыпали уцелевшую проезжую часть моста обломками. Саперы Елецкого и Блинова, напрягая все силы, сдвигали одну глыбу за другой. Противник, обнаружив движение на мосту, поднял яростный огонь из пулеметов и минометов. На мосту начали взрываться фаустпатроны. Ряды саперов редели, уже не одного унесли с моста. Выбиваясь из последних сил, саперы все же продолжали свой героический труд. Но чем ближе к берегу, занятому противником, тем плотнее, ожесточеннее огонь. Стало ясно, что продолжать расчистку моста бесполезно, так как все равно нельзя будет пустить пехоту под такой обстрел.

Мы переключаем всех саперов на десантную переправу. На берегу позади разрушенного строения были к тому времени подвезены прорезиненные и складные лодки. Предстояло спустить лодки по отвесному булыжному берегу в воду. Спешно приготовляются трапы, к лодкам прикрепляются веревки. Вот одна лодка уже готова. Шесть саперов несут ее и затем, по двое взявшись за концы веревок, начинают спускать. Лодка, шурша резиновым днищем о камень, медленно приближается к воде. Но вдруг раздается оглушительный взрыв — саперов отшвыривает в стороны, лодка среди фонтана серебристых брызг с шипением, точно от злобы, выпускает воздух и погружается на дно. Такая участь постигает не одну лодку. Но никакие фаустпатроны не могут уже остановить переправы. Одна за другой направляются к противоположному берегу лодки с бойцами полковника Курнацишвили. От разрывающихся мин и фаустпатронов вокруг бойцов поднимаются высокие столбы воды, и нам кажется, что лодки плывут в кипящем котле. Чувства наши напряжены до предела. Сердце так стучит, что, кажется, еще немного — и пробьет грудную клетку. Голова точно сдавлена обручем. Но вот лодки одна за другой достигают берега. Мы видим, как бойцы быстро карабкаются по откосу и с ходу ведут автоматную и пулеметную стрельбу, которая с каждой прибывающей лодкой становится все сильнее и громче. Сердце начинает биться ровнее, спокойнее. Переправа удалась.

Под грохот орудий, трескотню пулеметов, почерневшие от пороха и дыма пожарищ, продвигались мы все ближе к самому центру фашистского логова. В дыму и огне блеснула лента воды. Это Шпрее. Два передовых батальона останавливаются в нерешительности. Мост, перекинутый через реку, в полной исправности. Что это — не ловушка ли? Но вот четверо выходят из рядов и быстро перебегают мост. Это были старший сержант Кудашев, сержант Калота, ефрейтор Белаковский и красноармеец Абрамян. За ними тотчас же двинулись оба батальона и вскоре закрепились на том берегу, заняли гараж и дом. Теперь надо поскорее переправить туда технику, а затем и весь полк. Приказываю саперам обследовать мост. Под ураганным огнем противника саперам не удается осмотреть его детально, внешние признаки минирования не были обнаружены. Сигнал — и к мосту подходят тяжелые танки. С волнением следим мы, как взбирается первый танк. Но только вступил танк на мост — раздался страшный грохот, и мост обрушился.

Положение критическое. Плацдарм под угрозой, под угрозой наши батальоны. Лишенные техники, отрезанные от нас, они могут быть раздавлены противником. Единственный выход — оградить плацдарм от противника плотным огнем. Наши артиллеристы быстро подтягивают свои пушки к берегу, и сквозь бреши прибрежных домов высовываются стволы орудий. Свой командный пункт я перевел к самому берегу, в подвал разрушенного дома. Командный пункт от противника отделяет теперь лишь ширина реки. Явственно слышится частая автоматная стрельба. Это наши отбиваются от немцев, перешедших в контратаку… Но огонь нашей артиллерии преграждает противнику путь.

Враг атакует все ожесточеннее — по-видимому, немцы решили напрячь все силы, чтобы сбросить наших людей в воду. Напряжение боя нарастает. Прерывается связь — провод порван в десятках мест. И как всегда, находятся отважные люди. На утлой лодчонке под непрерывным обстрелом переплывают реку начальник связи капитан Дубовицкий с красноармейцем Давыдовым, чтобы натянуть новый провод. Замолчавший было телефон ожил.

— Товарищ полковник, — докладывает мне радостно дежурный, — на «малой земле» все в порядке. Контратаки отбиты. Даны целеуказания артиллерии.

Артиллеристы наши хорошо поработали. «Малая земля» попросила повторить — «уж больно хорош концерт».

В течение всего дня не прекращаются атаки врага. На «малой земле» нашим приходится отбиваться от атак и одновременно тушить пожары в занятом доме. К вечеру я узнаю, что кольцо врага вокруг плацдарма сомкнулось — немцами заняты все прибрежные дома. Единственный выход — перейти «малой земле» в наступление и прежде всего захватить дом, господствующий над полем боя. Отдаю приказ артиллерии перенести огонь на этот дом. Борьба за дом не прекращается и после того, как наши заняли нижний этаж. Артиллеристы перенесли огонь на верхние этажи. Небывалый случай: по нижнему этажу бьют немцы, по верхним — мы. Вскоре узнали радостное известие — задача выполнена, весь дом перешел в наши руки. Но враг не унимается. На обоих берегах запылали дома, горит наш командный пункт. Под огнем противника мы переходим на новое место. Затем загорелись провода, и «малая земля» снова замолчала.

На душе становится все тревожнее. Я знаю, что у них мало боеприпасов. Удержатся ли они? Послать к ним связных невозможно, противник держит оба берега под непрерывным огнем. Скорей бы ночь.

И вот наконец ночь наступила. Под покровом темноты пробираются наши люди на тот берег — одни по уцелевшим балкам моста, другие на лодках; туда везут боеприпасы, обратно — раненых. Оказалось, что «малая земля» держалась хорошо, ни одной пяди не уступила противнику.

Саперы тем временем приступили к восстановлению моста. На рассвете мост «заработал», «малая земля» соединилась с «большой». При содействии соседа слева противник был обращен в бегство. Дорога к Рейхстагу открыта. А на прибрежном доме, в котором почти сутки отбивались наши люди от превосходящих сил немцев, красуется надпись: «Здесь храбро дрались и мужественно умирали герои боев за Берлин».

Войска 1-го Белорусского фронта с востока, севера, северо-запада и юго-востока, а войска 1-го Украинского фронта с юга и юго-запада пробивались к центру Берлина — к Рейхстагу, ведя упорные бои за каждый квартал, за каждый дом. По мере приближения к центру города напряжение боев возрастало. Наибольшего ожесточения бои достигли, когда войска генерал-полковника Берзарина вышли к центральной площади Берлина — Александерплац, войска генерал-полковника Кузнецова достигли северных подступов укрепленного района Рейхстага, войска генерал-полковника Чуйкова и танки генерал-полковника танковых войск Катукова форсировали Ландвер-канал, а в южном и юго-западном районах Берлина вели бои танки генерал-полковника танковых войск Рыбалко, двигавшиеся навстречу танкистам генерал-полковника танковых войск Богданова, наступавшим с севера.

Из дневников и писем 28 апреля 1945 г.

Еще до Вислы я мечтал сделать артиллерийскую фотопанораму Берлина.

На Висле я удачно сфотографировал весь передний край противника и расшифровал все цели. Когда оборона противника была прорвана, я проверил данные мною цели и установил, что они были точно подавлены. На Одере я дал пять фотопанорам по фронту. Результат еще более воодушевил меня. Мне очень хотелось дать такую панораму, которая помогла бы накрыть все основные огневые средства противника.

Наш командир взвода предупредил меня:

— Смотрите, товарищ Пузырев, приберегите для Берлина самый качественный материал. Там будет очень жарко.

— Есть приберечь! — ответил я, а сам подумал, что можно было и не предупреждать.

Мы со старшим сержантом Мыскиным заранее припасли для Берлина лучшие фотоматериалы и химикаты, а также привели в полный порядок аппаратуру.

И вот мы на окраине Берлина.

Перед решительным ударом по врагу созваны были коммунисты. На вопрос, кто желает драться на улицах Берлина в первых рядах пехоты, все коммунисты выразили желание. А я и говорю командиру взвода:

— Если речь о разведке, то я жду задачи.

Он отвечает:

— Не пойдете же вы на съемку ночью.

— Хорошо бы, — говорю, — скрытно подобраться ночью, а с рассветом приступить к работе.

Но командир взвода решил сначала поговорить об этом с начальником разведки.

Между тем развернуты были на позициях батареи, уже велась пристрелка. Я поинтересовался, куда бьют наши пушки. Командир взвода разъяснил обстановку, и мы поняли, что наша артиллерия уже обстреливает центр Берлина, откуда ведут интенсивный огонь немцы. Как раз удобный момент для разведки панорамной съемкой огневых средств и укреплений противника! и такой момент пришлось упустить…

Но на другой день командир взвода огорчил меня еще больше. Я-то всю ночь не спал, все соображал, откуда и как бы получше сделать съемку. А мне говорят, что наши боевые порядки меняют позиции, переходят поближе к центру. Стало быть, отсюда уже снимать нет надобности. «Что ж, — думаю, — ближе так ближе, еще лучше фотографировать будем». Но в 12 часов дня командир взвода объявил, что наши батареи ведут огонь по целям, которые дали уже с нового рубежа. Съемку же производить нельзя, так как наши все время продвигаются и авиация висит в воздухе. Весь Берлин в огне и дыму, заслоняющем объекты съемки!

Что я мог сделать? «Был в Берлине?» — спросят меня. «Был», — отвечу. — «А какое участие принял в сражении?» Вот тут-то мне и нечего будет ответить… Вдруг появляется командир взвода и поручает мне и двум другим старшим сержантам обследовать только что захваченный нами рубеж обороны противника и дать характеристику работы наших батарей.

Мы отправились. Я рад был хоть этому делу. Приходим — и видим, что наши батареи уже ставят пушки на захваченном рубеже. Вот это была работа! Противник крепко беспокоил батарейцев, но разве можно удержать нашу гвардию! Мы еще выполняли свое задание, а герои-артиллеристы уже производили пристрелку.

Что мы обнаружили? Каждый дом немцы стремились сделать неприступной крепостью. Надо сказать, что укрепили они дома очень основательно. Но точность и сила нашего огня оказались такие, что эти дома были разнесены буквально в куски, а огневые средства противника разгромлены — и не только на позициях, но и на пути отступления. Тут же у орудий валялась перебитая прислуга.

Только теперь моя обида начала униматься. Хоть мне и не пришлось сделать панораму Берлина, все же фрицам легче от этого не стало!

Мимо нас нескончаемым потоком шли люди разных народов Европы, освобожденные Красной армией из фашистской неволи. Мы заговорили с группой русских. Среди них оказались французы. Я спросил одного француза:

— Почему вы идете вместе с русскими, разве ваша родина на востоке?

Ему перевели мой вопрос. Он ответил:

— Родина моя на западе, но жизнь ко мне вернулась с востока.

Вчера в самый разгар боя за один квартал наша батарея получила задачу открыть огонь прямой наводкой по окнам дома, в котором засели немцы, не дававшие штурмовой группе продвигаться вперед. Чтобы выполнить приказ, необходимо было перетащить пушки через простреливаемую улицу. Решено было перекатывать орудия поодиночке на себе. Сосредоточив на противнике огонь всех имевшихся у нас средств, мы выбрали минутку, когда немецкий огонь стал реже, и одним махом перекатили пушки одну за другой.

При каждом орудии было по десять снарядов. Их быстро израсходовали. А как доставить новые боеприпасы? Таскать ящики на себе через простреливаемую улицу — это верная смерть, да и, кроме того, все равно так снаряды не доставишь.

Мы придумали такой способ. Через улицу была переброшена длинная веревка, к ней привязали ящик со снарядами, а сидевшие в укрытии на противоположной стороне улицы перетягивали веревку к себе. Так мы питали батарею все время боя.

Сегодня опыт с веревкой нам пришлось повторить.

Путь к огневым позициям преграждала железнодорожная насыпь, по которой немцы вели ожесточенный огонь. Можно было, правда, попытаться перескочить через полотно на машинах, но насыпь была слишком крутой, чтобы рисковать машинами и пушками.

Тут вот и вспомнили, как накануне мы таскали снаряды через улицу веревкой. Почему бы не перетащить подобным образом и пушки? Так и сделали. Конец веревки, к которой была привязана пушка, перебрасывался через насыпь, а стрелки, находившиеся по ту сторону полотна, дружно взявшись за другой конец, перетаскивали орудие на свою сторону.

На западной окраине рощи берлинского предместья Адлерсхоф мы нашли два изуродованных трупа красноармейцев, убитых отступавшими гитлеровцами. Руки были вывернуты, глаза выколоты, пятки сожжены. Обгорелые клочки документов сохранили нам фамилии героев, которые стойко перенесли пытки немецких извергов, — Заганшин и Гедровец. Это были рядовые стрелки гвардейского полка. Наши бойцы выкопали могилу и похоронили героев. Когда майор Бузик срывающимся голосом произносил прощальные слова, многие солдаты заплакали тяжелыми и горькими солдатскими слезами. Через несколько минут раздались грозные залпы — это капитан Мартыненко повел огонь по гитлеровцам, засевшим в здании Потсдамского вокзала.

Ведем очень тяжелый бой за типографию. В один напряженный момент бойцов воодушевил парторг 5-й роты старший сержант Санжаров. Он крикнул:

— Товарищи, Сталин приказал нам взять Берлин! — и первый бросился на штурм.

Санжаров погиб, но рота ворвалась в здание. Гибель Санжарова все тяжело переживали. Рота очень любила его. Каждому хочется получить на сохранение завернутую в платок горсть родной земли, которую Санжаров пронес в Германию через всю Польшу. Сколько раз он развертывал свой платок и говорил бойцам:

— Посмотрите, разве в какой-нибудь стране вы найдете такую землю, как наша? Сравните и помните, за какую землю вы боретесь здесь, в Германии.

Сейчас эта горсть земли, пропитанная кровью Санжарова, стала еще дороже для солдата.

Круглый глаз стереотрубы медленно движется справа налево.

Видно, как багровые языки пламени облизывают остатки серых громад, вырываются из темных провалов стен, танцуют на ступеньках обнаженных лестничных клеток. Последовательно вырисовываются обгорелые решетки парков, сваленные деревья, расщепленные и поваленные снарядами телеграфные столбы с обрывками проводов.

И над всем этим висят тяжелые черно-серые тучи дыма и пыли.

Стереотруба поворачивается слева направо, и в ее стеклах появляются на момент скрытые ранее пылью и дымом разрывов серые фигурки. Они перебегают, падают, прячутся за выступы, за камни, ползут и снова скрываются в провалах домов.

Командир части тяжелых гвардейских минометов гвардии полковник Толмачев разговаривает по телефону с командиром дивизии.

Положив трубку и обведя красным карандашом что-то на плане Берлина, он говорит мне:

— Киселев, срочно уточните обстановку в районе перекрестка и дайте команду Кабульникову подготовить туда батарейный залп!

С легким потрескиванием работает радиостанция.

Не прошло и 10 минут, как с характерным звуком широкие огненные полосы вырываются слева из опаленного сквера. Огненная дуга разрезает тучи дыма и пыли и опускается на перекресток, который отметил на своем плане командир.

Когда рассеялось облако разрывов, в линзах прибора опять замелькали серые фигурки. Вот они пробежали дома, осевшие и развалившиеся от залпа, пересекли перекресток, стали взбираться на баррикаду, перегораживающую улицу. Вдруг одна фигурка упала, другая, третья, и все остановились, залегли.

Командир батареи берет телефонную трубку. Через несколько минут сзади, из-за домов, снова вырываются огненные дуги. Снова за пылью и дымом скрываются баррикада и фигурки людей.

Когда рассеялся дым, уже никого не было видно. Все наши бойцы были уже за баррикадой.

На наблюдательном пункте, в комнате третьего этажа большого полуразбитого дома на берегу Шпрее, оглянувшись, я увидел себя в громадном зеркале. «Кто это пришел? — подумал я. — Какой страшный!» я не узнал себя: лицо совершенно черное от пыли и гари. Хоть бы часок поспать, да разве это возможно!

Телефонист, передававший команды на батарею, расположился на мягком диване. По его лицу видно, какое он испытывает удовольствие от того, что расположился с удобством. Противник стал бить по нашему дому прямой наводкой. Пыль застлала комнату. Я спустился в подвал. Мрак, зловоние. Зажег спичку. Жавшиеся к стене немки со своими чадами испуганно уставились на меня. Мне было противно здесь, я вышел и направился на огневые позиции.

Трудно было найти своих среди массы артиллерии и людей. Но вот вижу старшего сержанта сибиряка Попова. Он стоит у миномета, широко расставив свои большие сильные ноги. Ну, думаю, Попов оседлал Берлин, его отсюда не вышибешь. Я вспомнил один короткий привал на пути к Берлину. Солдаты, щурясь под апрельским солнцем, свертывали цигарки. Я подошел к компании и сказал:

— Значит, Берлин будем брать?

— Про что и толкуем, — ответил Попов и, кивнув в сторону седого украинца, свертывавшего цигарку необыкновенных размеров, усмехнулся. — Мы с Щербиной мечтаем уже, что вот расковыряем это гнездо и получим от Сталина по бумажке с подписью: дескать, этих двух стариков-героев, отстоявших Отечество, отпускаю домой к своим женам и детишкам.

Щербине эта шутка очень понравилась. Он сказал:

— Да, третий раз вот воюю, и все с немцами. Специально родился, видно, чтобы с немцами воевать. Был у Миколы Щорса, Украину с ним освобождал. Дали мы тогда немцу духа. На этот раз, полагаю, совсем вышибем. И гнездо, верно говоришь, обязательно расковырять надо.

Вспомнил я этот солдатский разговор на привале и оглянулся — где Щербина? В это время раздался взрыв. Батарею окутал зловещий дым. Осколком ранило моего друга старшего лейтенанта Анакеева. Рядом с ним лежал смертельно раненный Щербина. С трудом шевеля губами, он прошептал: «Ну, теперь все, а Берлин…» Он не смог договорить. Каждый про себя договорил за него: «Берлин будет взят».

Красноармеец Житков получил сегодня письмо, которое попало к нему, когда он был в самом пекле. Хотя воздух смешался с пеплом и песком, но мы все прочитали это письмо — весточку, присланную из Тамбовской области от девушки Нины Мироновой. Она писала: «Дорогой друг, с часу на час мы ожидаем, что вы возьмете Берлин. Война скоро должна кончиться. Когда приедешь, наша дружба с тобой будет еще крепче. И как встретим мы тебя, когда вернешься ты с победой!»

Самые обыкновенные слова, но они запомнятся на всю жизнь, потому что, как никогда здесь, в Берлине, мы чувствуем за собой родных наших, друзей, любимых.

Во что бы то ни стало надо было овладеть домом, из которого немцы контролировали три дороги, ведущие к вокзалу. «Фаустники» не давали покоя. И тут знаменосец Шкурко с противотанковой гранатой в одной руке и со знаменем в другой перебежал улицу прямо к окну, откуда бил немецкий пулемет. Раздался взрыв, из окон повалил дым, а пулемет смолк. Бойцы ворвались в дом и быстро расправились с засевшими там немцами. Тут они опять увидели Шкурко. Он пытался прикрепить к подоконнику древко знамени. Голова у него была в крови, кровь заливала ему глаза. Когда товарищи подбежали к нему, он потерял сознание. За героизм и мужество Шкурко представили к званию Героя Советского Союза.

Когда по разрушенным улицам Берлина проезжали наши закрытые брезентом машины-красавицы, тысячи людей останавливались и смотрели нам вслед.

— «Катюш»! — с ужасом шептали цивильные немцы и немки, выглядывая из ворот и подъездов.

— «Катюш»! — бормотали пленные немцы, проходившие навстречу нашим колоннам.

— «Катюш»! — говорили с почтением англичане, американцы, французы, освобожденные Красной армией.

— «Катюша»! — радостно кричали советские люди, вышедшие на улицу из концлагерей и тюрем.

Они забрасывали наши грозные установки цветами.

— «Катя» прибыла, значит, будет концерт, — говорили наши пехотинцы.

Как только мы ворвались в район Целендорф, из-за угла каменного дома выглянул немец в гражданской одежде. Руки он держал за спиной.

Я скомандовал:

— Осколочным без колпачка, прямо в угол дома, огонь!

В палисаднике недалеко от места разрыва забегали немцы.

Короткими очередями заговорил пулемет, установленный на башне моего танка.

Подъезжаем ближе. Гляжу, в палисаднике рядом с убитыми немцами в гражданской одежде — целый ящик фаустпатронов.

Вскоре, проезжая узким переулком, я встретил еще одного такого «цивильного». Высокий, в плаще, он стоял против моего танка в 25–30 метрах и целился фаустпатроном прямо в люк. Я взялся за пулемет. Немец выстрелил. От удара мотор заглох, но не загорелся. Только покорежило траки, да осколки поцарапали пушку и крыло. Из экипажа никого не задело. Короткая же очередь моего пулемета изрешетила немца.

Встреч с такими «цивильными» можно было ожидать здесь на каждом шагу.

Было это в Берлине, но в какой день, не помню, так как дневник сгорел. Пушки наши находились где-то на прямой наводке. Где они были, знал лишь наш командир сержант Болдырев. Он и повел нас на батарею. По пути мы пересекли канал, которых здесь множество, и остановились перед громадным зданием. Верхний этаж горел, освещая все вокруг.

Было половина первого ночи. Наше внимание привлекла группа красноармейцев, стоявшая у ворот здания. Мы подошли. Их было немногим больше, чем нас. Это были артиллеристы. Их пушка стояла на углу переулка. Они горячо обсуждали вопрос о том, как быть с засевшим в здании гарнизоном.

В кучке артиллеристов мы разглядели молодую немку, как мне показалось, лет двадцати. Она была страшно перепугана, бледность ее лица поражала при свете пожара. От артиллеристов мы узнали, что в горящем доме сидит целый отряд, не желающий сдаваться. Он занимает подземные помещения. Со слов немки, которую допрашивал капитан, известно стало, что в отряде 40 человек, вооруженных фаустпатронами и пулеметами. На втором этаже лежат 120 раненых немецких солдат.

Этот гарнизон оказал упорное сопротивление нашей пехоте и был обойден; наши пулеметы уже трещали где-то далеко впереди. Так как гарнизон угрожал нашему тылу, мы решили его уничтожить. Но нас смущало одно: в подвале вместе с гитлеровцами находилось много немецких женщин с детьми. Как они туда попали, не знаю, тогда это нас не интересовало. Молодая немка, сказавшая об этом капитану, сама была в доме.

Мы предложили немке, чтобы она вернулась в дом, вывела оттуда женщин с детьми и предупредила гарнизон, что, если он немедленно не сдастся, мы взорвем здание.

Она согласилась и, сопровождаемая нами, пошла к дому. У входа в подвал стояли два наших бойца с автоматами. Капитан приказал им пропустить немку, а всем быть настороже. Немка скрылась в дверях.

Вдруг из глубины подвала донесся шум. Кто-то кричал, голос — женский, плакали дети. Шум стал приближаться. Внизу открылась дверь, и по лестнице начали подниматься женщины и дети. Мы зорко наблюдали за ними и, вмешавшись в их толпу, стали спускаться по лестнице. Наверху часовые тщательно осматривали женщин и указывали им дорогу в тыл. Вместе с женщинами вышли и были задержаны десять немецких солдат.

Это происходило наверху. А внизу мы тем временем проникли в подвал и стали продвигаться по длинному коридору. Впереди шел капитан с пистолетом в руке, а за ним шли мы с автоматами наизготовку. Нас было не более 15 человек.

В открытую дверь мы увидели высокого немца с винтовкой. Немец непонимающе смотрел на нас и вдруг, как бы опомнившись, схватился за винтовку. Но было уже поздно. Четыре наших бойца навалились на него. Он все же сопротивлялся. В эту минуту из боковой двери грохнул выстрел. Наш капитан с искаженным от боли лицом схватился за руку. Один из наших бойцов дал короткую очередь по двери. Бойцы, державшие немца, бросились на помощь капитану. Гитлеровец воспользовался этим и выбежал в коридор, желая, видимо, укрыться в одной из боковых дверей. Но стоявший рядом со мной боец Данилов выстрелил, и немец вытянулся у двери.

Капитан приказал немедленно покинуть помещение, потому что нас могли из любой двери забросать гранатами. Мы же гранат не имели.

Немцы, видимо, были ошеломлены нашим вторжением. Откуда-то из глубины подвала доносился топот и крики. Наш маленький отряд медленно подымался по лестнице. Замыкающим был я.

Забыл сказать, что помещение было ярко освещено электричеством; где-то слышался работающий движок.

Внезапно крики и топот приблизились. Я увидел, как изо всех дверей начали выбегать пьяные немцы. Вместе со мною несколько бойцов ударили по ним из автоматов. Немцы завопили. Некоторые упали, остальные скрылись в подвале.

Мы вышли во двор. Раненого капитана заменил старший лейтенант. Решено было в последний раз предложить немцам сдаться. Эту миссию взял на себя один из пленных. Но не успел он войти в подвал, как раздалась автоматная очередь, и мы больше не увидели парламентера.

Решение с нашей стороны последовало немедленно. По приказанию старшего лейтенанта мы помогли расчету подкатить орудие, жерло пушки направили в угол здания под самый фундамент. Старший лейтенант подал команду:

— Бронебойным… пять снарядов… беглый… Огонь!

Выстрелы последовали один за другим.

Голос орудия сразу отрезвил немцев. На лестнице с поднятыми руками показался комендант гарнизона — майор — в сопровождении всей своей пьяной оравы. Прием пленных начался.

Видя, что товарищи уже не нуждаются в нашей помощи, мы отправились на свою батарею.

Наше воздухоплавательное подразделение было придано гвардейской артиллерийской части. Вместе с этой бригадой мы шли с Одера, чтобы направлять огонь пушек по Берлину.

Аэростат быстрее и легче вести в воздухе на 75-метровом тросе автолебедки, но в целях маскировки мы вели его на руках до самого Берлина. На отдых останавливались редко, спать приходилось по 2–3 часа в сутки. Достигнув назначенного пункта, мы немедленно получали приказание продвигаться вперед. Шли только по проселкам.

Ноги бойцов вязли в сырой почве. Ветер рвал из рук большой аэростат. Машины, нагруженные воздухоплавательным имуществом, застревали в грязи. Бойцы подпирали их, вытаскивали на твердую землю, и подразделение продолжало двигаться дальше.

Боевой расчет аэростата не чувствовал усталости. Берлин, о котором мы с ненавистью думали в тяжелые дни под Москвой, под Великими Луками, под Варшавой и в Лодзи, — этот город, казавшийся раньше таким далеким, был теперь перед нами. И каждый из нас напрягал все силы. Мы знали, что эта битва будет последней.

25 апреля подразделение вступило в предместье Берлина Фридрихсхаген. Здесь у переправы через Шпрее скопилась большая масса техники, движущейся на Берлин. Грохочут по мостовой танки, гудят моторы грузовых автомашин, тяжело нагруженных боеприпасами и вооружением; проходят установки гвардейских минометов, с которых уже сброшены брезентовые чехлы; ползут тягачи, таща за собой мощные орудия крупнокалиберной артиллерии; среди тяжелых машин ловко снуют «виллисы», легковые машины генералов; колонны пехотинцев беспрерывными потоками идут к переправе.

Мы поражаемся количеству и разнообразию техники, брошенной на штурм Берлина.

Между машин пробиваются беженцы-немцы и освобожденные из немецкого рабства русские, французы, итальянцы, чехи. На рукавах проходящих можно увидеть самые разнообразные повязки почти всех национальных цветов Европы. С белыми повязками, знаком капитуляции, идут хмурые и подавленные немцы со своими велосипедами, чемоданами, детскими колясками. Тут же оживленно балагурят французы, весело блестят глазами смуглые сухощавые итальянцы, хохочут русские девчата — они радуются своему освобождению из немецкого рабства, радуются тому, что наконец-то снова попали в среду своих, русских.

И вот мы в Берлине. Серые дома, похожие на каменные коробки, смотрят на нас битыми стеклами окон, из которых выставлены белые флаги. Угрюмые цивильные немцы вылезают из своих подвалов и ничего не выражающим взглядом смотрят на наш аэростат. На стенах домов еще сохранились фашистские лозунги. У разрушенных зданий среди груд кирпича и камней застряли разбитые немецкие танки, орудия и автомашины, рядом — трупы немецких солдат. Наши батареи прямо с улиц бьют по центру города. Гудят машины, грохочут танки, с шумом проносятся самолеты над крышами.

К полудню аэростат прибыл в назначенный пункт — парк Кернера. Капитан Грамотеев не ошибся. Он выбрал очень удобное место для работы и стоянки аэростата: парк расположен в низине, его прикрывают бетонированные стены — здесь можно надежно скрыть аэростат.

Расчет выстраивается. Капитан Грамотеев ставит ему боевую задачу.

— Через 2 часа начинаем боевую работу, — говорит он, — а сейчас необходимо оборудовать постоянный бивак.

Закипела работа. Застучали топоры, зазвенели пилы. Под умелым руководством старшего лейтенанта Аглиуллина расчет быстро оборудовал бивак. Аэростат был установлен среди высоких деревьев, которые хорошо маскировали его сверху.

Радист сержант Попов связался с бригадой. Капитан Грамотеев доложил по радио о своем прибытии на место и готовности к боевой работе.

В ответ было принято приказание: подняться в воздух и наблюдать за противником, обо всем замеченном сообщать в штаб части.

— Расчет — к аэростату!

Бойцы выводят аэростат из укрытия. В гондолу влезает лейтенант Трухан с аэрофотоаппаратом. Загудела лебедка, аэростат взмыл над Берлином. Лейтенант фотографирует центральную часть города, где еще находятся немцы. Эти снимки после внимательного изучения дадут ценные сведения о противнике.

В воздухе появляются немецкие самолеты. Их семь штук. Один за другим они идут на аэростат. Вот первый проносится над аэростатом и дает пулеметную очередь зажигательными пулями. Лейтенант услышал, как мимо него пролетели пули, он осматривает серебристое брюхо аэростата. Нет, не видно ни дыма, ни огня, значит, мимо, просчитался немец. Разворачивается второй самолет… «Опустить вас?» — спрашивают лейтенанта по телефону с земли. Он отвечает: «Нет, я еще не все сделал».

В строй немецких самолетов уже врезалось несколько советских истребителей. Немцы разлетелись в разные стороны, точно стая воробьев, в которую запустили камнем, и стали по одному выходить из боя, удирать на запад. С земли начали бить зенитки.

Вдруг лейтенант услышал над головой какое-то шипение. Пробита оболочка, газ выходит наружу. Лейтенант крикнул в телефон:

— Выбирайте быстро аэростат!

Оболочка оказалась пробитой в двух местах. Вероятно, в нее попал осколок зенитного снаряда. Такелажник старший сержант Алексеев быстро заклеивает пробоины, расчет добавляет в оболочку газ из запасного газгольдера, и аэростат снова готов к подъему.

На этот раз поднялся старший лейтенант Довженко. Он долго смотрит в стереотрубу, смотрит на карту Берлина и, наконец, сообщает на землю: «Квадрат 2062-86960 — трехорудийная зенитная батарея. В районе Шарлоттенбурга взрыв большой силы — вероятно, немцы взорвали мост. По Берлинерштрассе двухстороннее движение автомашин, насчитал 60».

Лейтенант Довженко спускается. Вскоре капитан Грамотеев получил радиограмму с приказом немедленно поднять аэростат для корректировки артиллерийского огня по скоплению противника в районе Кенигсплаца и Рейхстага.

В гондоле воздухоплаватель старший лейтенант Егупов. Он еще раз проверил связь с землей, осмотрел все приборы, повесил на видное место планшет с планом Берлина и огляделся. Перед офицером раскинулся Берлин, теперь похожий на тот, что у него на планшете. Повсюду, насколько хватает глаз, крыши и крыши, рассеченные линиями улиц на геометрические фигуры кварталов. Там и сям над крышами поднимаются трубы заводов. Блестит извилистая лента Шпрее, светлыми полосками протянулись прямые каналы. Вдалеке среди клубов черного дыма хаотической массой выделяются разрушенные кварталы центральной части города. Серым полукругом ясно вырисовывается большое поле Темпельхофского аэродрома. Там расположились батареи, огнем которых должен был управлять сейчас воздухоплаватель.

Аэростат замер. Воздухоплаватель взглянул на стрелку высотомера — 900 метров. Теперь пора приступать к работе. Он ориентирует по компасу планшет, сравнивает план Берлина с тем, что видит внизу. Приложив к глазам бинокль, офицер быстро разбирается в этом огромном втором плане раскинувшегося под ним Берлина, находит Кенигсплац и внимательно изучает этот пункт. Затем взгляд наблюдателя скользит вдоль ленты Шпрее; здесь, на берегу, должно быть здание Рейхстага. Вот оно.

— Передайте, — говорит он в телефон, — в районах Кенигсплаца и Рейхстага вижу скопление техники. Приготовиться к стрельбе!

— Приготовиться к стрельбе! — повторяет радист.

Корректировщик быстро готовит данные для стрельбы по Кенигсплацу и после короткой пристрелки одним орудием командует:

— Залп!

Рявкнули пушки. С воем понеслись снаряды на Кенигсплац. Корректировщик приложился к биноклю: на площади взметнулись столбы разрывов. Хорошо!

— Беглый огонь!

Площадь окуталась дымом. Старший лейтенант уже не видел за дымом разрывов, но он знал, что снаряды ложатся точно в цель, и продолжал командовать:

— Огонь! Огонь!

В небе появились самолеты. Два немецких бомбардировщика в сопровождении четырех «фокке-вульфов» кружились над городом — они, очевидно, искали цель для бомбежки. Вот пара немецких самолетов отделилась от строя и пошла к аэростату. Но только они стали разворачиваться для атаки, как появляется пятерка наших истребителей. Немцы обращаются в бегство.

— Опустите меня ниже! — скомандовал старший лейтенант и перенес огонь на Рейхстаг.

С земли передали:

— Генерал вашей работой доволен. Аэростат можно опустить.

С Великих Лук я воевал с двумя «сынками-бойцами» — Галкиным и Грушевым. Они называли меня отцом, а я их — сынками, потому что это были еще молодые ребята, рождения 1920 года. А я, хотя тоже еще не старик, но в 1920 г. уже воевал на Кавказе. Не думал я, что в Берлине придется мне вспоминать, как в Гражданскую войну на Кавказе по веревке перебирался с одной скалы на другую. Пригодилась мне эта сноровка в Берлине, не будь ее, не раз бы закружилась у меня голова и когда-нибудь да полетел бы в пропасть…

Я со своими «сынками» в Берлине обеспечивал связь командиру дивизиона капитану Минаеву, который находился всегда на наблюдательном пункте в боевых порядках пехоты. Мы продвигались через Мальхов, Хайнерсдорф, Панков, а дальше уже разными «штрассами» и «плацами», которые я не стал запоминать. Сначала «сынки» все спрашивали меня:

— Почему это, отец, большой город, а крыши черепичные и стены все — голый кирпич, мрачные?

Они не понимали, почему у немцев такой стиль архитектуры, и я им объяснял, что стиль архитектуры зависит от характера народа: мрачный народ — и мрачная у него архитектура. Потом архитектуру мы уже не замечали, потому что пришлось воевать в подвалах, под землей. По улице не протянешь линии — завалена вся разрушенными домами, где окно уцелело — из него стреляют в спину, а если и проползешь — сейчас же назад возвращайся, сращивай провод, его уже перебила пуля или осколок. Мы сразу нырнули в подвалы. Там тогда все немцы цивильные сидели, женщины и дети. Столько их поналезло в подвалы, что ступить негде было. Но когда мы проталкивались со своими катушками, эти цивильные немцы старались посторониться.

В первые же дни боев в Берлине кто-то из нашего брата, из связистов, заметил на стенах какого-то подвального помещения таинственный знак, сделанный белой краской, — круг и в нем крест. Пробили у этого знака стену, и оказалось, что тут подземный ход в соседний дом. В подвале соседнего дома стали искать такой же знак и нашли. Все подвальные помещения соединялись друг с другом подземными ходами. Не знаю, для чего немцы их устроили, но нам они очень пригодились для проведения линий связи вдоль улиц. А если надо было провести линии через улицу, мы искали во дворе канализационный люк и проводили линию по трубе.

Однако не в каждом дворе был люк. Однажды надо было нам перебросить провод через переулок, который простреливался с двух сторон. Во дворе люка не нашли, но я увидел пожарную лестницу, висевшую на стене дома, и подумал, что она может заменить нам канализационную трубу. Грушевой остался у аппарата, а я с Галкиным стали втаскивать лестницу на крышу. Лестница была очень большая, вдвоем нам сладить с этим делом не удалось. Тогда мы позвали своих разведчиков и с их помощью втащили лестницу на крышу, привязали к последней перекладине веревку и, поддерживая за веревку, перекинули лестницу через переулок на крышу соседнего дома. Получился у нас навесной мост. Я переполз по нему, за мной мои сынки, а за ними дивизионная разведка во главе с лейтенантом Карбашьяном. Немцы все свое внимание направили вдоль улицы, вверх никто из фрицев не догадался взглянуть. Мы над их головами благополучно перебрались с проводом и аппаратом через переулок. На крыше соседнего дома мы быстро разобрали черепицу, устроили на чердаке наблюдательный пункт, и я сейчас же начал передавать по проводу команды Карбашьяна на батарею. Немцы заметили наш воздушный мост, когда мины уже летели через крышу в их траншеи, вырытые в саду. Они открыли по лестнице артиллерийский огонь, сбили ее, но провод уцелел, а мост нам уже и не нужен был.

Потом мы не раз еще перебирались так через переулки и наводили линии по крышам домов. Бывало, в нижних этажах немцы сидят, а мы с разведчиками взбираемся по пожарной лестнице на чердак и тянем за собой провод. Внизу бой идет, а мы лазим по крышам, корректируя огонь своих минометных батарей. Тут моим «сынкам» снова очень не понравилась немецкая архитектура, особенно остроконечные крыши, по которым лазить труднее, чем на Кавказе по скалам.

На одной из улиц в районе Ландвер-канала немцы засели в большом четырехэтажном доме полиции. Они ведут из него огонь из всех видов оружия. «Фаустники» не дают продвигаться танкам. Ствольная артиллерия пытается разбить эту серую махину, но снаряды или совсем не пробивают толстые стены, или делают в них лишь небольшие пробоины.

Командир дивизиона гвардейских минометов гвардии майор Друганов находился в это время на своем командном пункте по соседству с КП танковой части гвардии полковника Моргунова, которую он поддерживал. Оба пункта в самом пекле боя. Соседний дом еще занят немцами. Они ведут оттуда частый огонь. Он так силен, что нельзя показаться у окон. Гвардии полковник Моргунов за картой. Он тепло встречает майора и подзывает его к столу.

— Срочная работенка, Друганов! — говорит он. — Вот смотри…

Он склоняется над картой и показывает:

— Здесь дом полиции, в нем засели гитлеровцы, и мы не можем их выкурить… Дом надо уничтожить. От этого зависит успех дальнейшего наступления. Понятно?

— Понятно, товарищ гвардии полковник!

— Сможем мы это сделать быстро?

— Постараюсь, товарищ гвардии полковник.

Через несколько минут, уточнив обстановку, майор вышел. Он быстро перебегает обстреливаемый участок, вскакивает в свою машину и мчится к боевым порядкам дивизиона.

Короткая разведка подходов, еще более короткий разговор с командиром батареи — и боевая установка гвардии сержанта Вагазова стремительно выскакивает со двора. Подымая тучи известковой пыли, она мчится по загроможденной щебнем улице и замедляет ход у завала. Серая громада дома-крепости уже видна. В стенах зияют черные дыры пробоин от обстрела. Видны заделанные цементом окна-амбразуры, из которых ведется огонь. Боевая установка, поблескивая направляющими с лежащими на них тяжелыми минами, осторожно сползает с завала и снова обволакивается пылью. В 100 метрах от дома она останавливается для стрельбы прямой наводкой.

Разведчик-комсомолец Самуилов вовремя замечает первого «фаустника». Короткая автоматная очередь предупреждает выстрел немца, но одновременно падает и раненный пулей комсомолец. Лежа на асфальте, он продолжает бить из автомата по окнам, не давая врагу вести огонь.

Установка уже готова к залпу. Командир орудия и шофер поспешно занимают места. Сержант Вагазов берется за пульт управления, и тяжелые снаряды со скрежетом несутся в воздух. Боевая машина закутывается пылью. Впереди возникают молнии, гремят тяжкие взрывы. Установка начинает разворачиваться. Снова клубы пыли, и, благополучно миновав завал, боевая установка уже мчится по улице.

Задание выполнено: полуразрушенный и осевший от страшных взрывов дом окутывается дымом и пламенем. А еще немного спустя из подземных казематов показываются с поднятыми руками немногие уцелевшие гитлеровцы.

Лютцовштрассе — обыкновенная берлинская улица: скелеты разрушенных домов, обнаженные лестничные клетки, горы щебня, воронки, исковерканные вагоны трамваев. Это последняя улица перед Ландвер-каналом, за которым Тиргартен, Рейхстаг, и вокруг нее разгорелись ожесточенные бои.

Засев в уцелевших домах, немцы устроили завалы и баррикады из обрушенных стен и преградили путь нашей танковой бригаде. Оставшиеся узкие проходы были минированы и простреливались орудийным огнем откуда-то из глубины обороны. Попытки танкистов прорваться или найти обходные пути не увенчались успехом. Надо было предпринимать что-то иное.

Командир передового танкового батальона отправился с несколькими бойцами в разведку. Пробравшись вперед, он сразу понял все: за стволами вековых дубов пряталось большое мрачное здание с узкими амбразурами вместо окон. Из этого здания гитлеровцы держали под огнем все завалы и проходы. Массивные бетонные стены делали его неуязвимым для артиллерии сопровождения. К тому же оно почти не было видно из-за деревьев парка. Стало ясно, что, преодолев завалы, танки попадут под огонь этой грозной крепости.

— «Катюшу» бы сюда! — вслух подумал сержант Иванов.

— А действительно! — сказал командир батальона. — Отправляйтесь на батарею и передайте командиру мою просьбу поддержать атаку танков своим огнем.

Сержант пополз в сторону батареи. Но едва он появился на открытом месте, как мертвый дом ожил, и пулеметная очередь прижала его к земле.

— Вправо, вправо, к канаве! — крикнул комбат. — Там не достанет…

— Есть вправо! — отозвался сержант.

Он быстро вскочил и пулей понесся в указанную сторону. Вскоре он скрылся за углом. Там стояли гвардейские минометы гвардии старшего лейтенанта Быковского.

Гвардейцы-минометчики не заставили себя ждать. После того как начальник разведки гвардии старший лейтенант Попов вместе с танкистами осмотрелся на местности и танки заняли исходное положение для атаки, командир батареи приказал гнать машину.

Шоферу боевой установки гвардии ефрейтору Бережному на этот раз пришлось выполнять обязанности и командира орудия, и наводчика. Получив приказ, он завел машину, преодолел разминированный саперами завал и с ходу занял позицию в 50 метрах от цели. То ли потому, что появление боевой машины застало гитлеровцев врасплох, то ли потому, что им не давали прицельно бить наши танки и автоматчики, но расчет боевой установки сумел изготовиться к открытию огня. Бережной сам подложил под задние колеса бревно, сам навел установку на цель. Автоматная очередь пробила стекло кабины, но он стал на крыло, хладнокровно закрыл щитком смотровое стекло и полез в кабину.

Бережной взялся за пульт управления в тот момент, когда у машины уже стали рваться снаряды. Страшные взрывы сотрясли воздух. Дом-крепость заволокло дымом. Танкисты, ждавшие этого момента, уже преодолевали завалы. Бронированные машины, с ходу ведя огонь, устремились к дому…

Из дома навстречу танкам раздались редкие, разрозненные выстрелы, полетели фаустпатроны. Ожила одна из вражеских пушек. «Катюша» дала залп. Дом вторично заволокся дымом и пламенем.

Командир танкового батальона подъехал к вышедшему из кабины шоферу и обнял его.

— Спасибо, друг! — сказал он. — От всех танкистов спасибо… — он снова обнял его и добавил: — Никогда не забудем тебя.

Растроганный Бережной улыбнулся и вместо ответа лишь махнул рукой.

Он тогда промолчал. Но когда отгремели последние бои, когда мы прочитали приказ Верховного главнокомандующего о присвоении нашей части наименования Берлинской, гвардии сержант Бережной, выступая на митинге, сказал:

— Дорогой военных побед, сквозь бурю огня и ливень смертоносного металла пришлось нам прийти в Берлин. Мы шли вперед с именем Сталина в сердце, не помышляя о славе, не жалея жизни. Мы завоевали себе и славу, и жизнь!

Это было поздним вечером на Линденштрассе, неподалеку от Монетного двора. Наш батальон несколько дней уже не выходил из боя. Снабжение его было очень затруднено: улицы завалены глыбами и обломками, вокруг горящие дома, и к тому же каждая площадка, каждый проход простреливался немецкими снайперами и пулеметчиками.

Я с группой старшин должен был доставить в батальон продукты и боеприпасы, но мы не могли найти его. Разыскали командный пункт полка, там нам сказали, что связи с батальоном нет, а находится он «вон в том доме».

— Видите — горит дом, и вон второй, а в третьем — батальон майора Макоева. Только на улицу не очень высовывайтесь, простреливают.

Подняв на плечи свои термосы и сумки, мы вышли на улицу и по одному, прячась за выступы здания, добрались до подъезда, где нас предупредили, что дальше по улице идти нельзя. Дорога, которую нам показали тут, шла через подъезд во двор, со двора в подвал, потом через пролом в стене в следующий дом, в этом доме дорога пошла на подъем — по лестнице на чердак, там, на другом конце, начался спуск по лестнице к подъезду. Спустившись в подъезд соседнего дома, мы остановились, чтобы передохнуть и оглядеться. Впереди — перекресток улиц. Направо и налево улица так завалена обломками домов, что пройти по ней совершенно невозможно. Прямо — Линденштрассе, здесь меньше разрушений, но по обеим сторонам горят дома, на улице светло как днем, и немцы простреливают ее всю из подвалов. Нам обязательно надо было проскочить через эту улицу. Став за угол дома, я посмотрел по сторонам, набрал воздуха, как перед прыжком в воду, и со всей скоростью, на какую только был способен, кинулся через улицу прямо в открытую передо мной дверь дома.

Когда я был уже на той стороне, чьи-то сильные руки схватили меня за плечи, я повернул голову и увидел смеющееся лицо нашего 22-летнего комбата майора Макоева.

— Тише, тише, — говорит он, — а то на такой скорости последнюю стенку проломаешь головой.

Неудобно мне стало — подумает еще, что я струсил.

— Товарищ майор, — спросил я, — куда прикажете доставить продукты и боеприпасы? Они вон в том подъезде.

— Сюда, в подвал этого дома, только не по этой улице, а то вас тут перещелкают, возьмите правее, около горящего дома, метров тридцать — сорок пройдете двором, а потом через улицу в наш дом. И торопитесь: через час тридцать начнем работу.

— Слушаюсь, товарищ майор, — ответил я и направился по указанному направлению.

Минут через тридцать бойцы батальона уже ели горячую пищу: жирный борщ с мясом, отварные макароны со сливочным маслом, потом выпили по кружке сладкого чая. Главное — чай, его больше всего просили тогда и бойцы, и офицеры. Приятно мне было услышать: «Спасибо, старшина, покушали и попили хорошо».

Насытившись, солдаты легли отдохнуть и сейчас же заснули крепким сном перед работой, до которой осталось минут двадцать.

На пороге появился майор Макоев, за ним в подвал вошли командиры рот из приданных батальону средств усиления. Батальон должен был овладеть домом, из которого немцы вели обстрел перекрестка улиц. Майор поставил задачу каждому офицеру, за 10 минут до начала штурма поднялся и, выходя из подвала, позвал меня:

— Идем, старшина, посмотрим, как наши работают.

Я вышел за ним и не мог поверить своим глазам: безлюдная улица, по которой час назад я летел турманом, сейчас была полна машин, орудий и солдат. Слева через улицу, в 2–3 метрах от горящего дома, стояли три танка ИС; передний грозно водил стволом своей пушки. Справа стояли две самоходки, за броней которых расчеты готовились к бою. Артиллеристы выкатывали на руках пушку к самому перекрестку. Гул моторов заглушал трескотню немецких пулеметов и свист пуль; видно было только, как пули щелкают по стенам. И вот по общему сигналу танки самоходки и пушка открыли огонь по дому, в котором сидели немцы. По частоте выстрелов можно было подумать, что огонь ведется не из 6 стволов, а по крайней мере из 15–20. Через несколько минут дом уже горел, стены были разрушены, но немцы все-таки еще стреляли из него. Противник засел в подвальном помещении. Надо выкурить его и оттуда. Позади меня раздается команда:

— Все в подвал!

Вбежав в подвал, я увидел, что все ищут места, где своды покрепче. Один связист, смеясь, говорит мне:

— Ну, держись, старшина, начинается.

Не успел он сказать это, как весь дом затрясся, все зашаталось, посыпалась штукатурка. Начали раздаваться сильные взрывы, один за другим. Все стояли, заткнув пальцами уши и раскрыв рты.

— Теперь можно наступать, гвардейцы-минометчики поработали крепко, — сказал старший адъютант капитан Воробьев.

По батальону дается приказ «Вперед!». Мы выскочили из подвала. От мрачного многоэтажного дома, который несколько минут назад стоял, как грозная крепость, остались только объятые пламенем развалины. К нему, используя все укрытия, через проломы в стенах двигалась пехота, за ней по мостовой — танки и самоходки. Дом молчал. Немцы вели огонь из других точек.

Двигаясь на танках по Курфюрстенштрассе, мы не встречали серьезного сопротивления. Так было до перекрестка Курфюрстенштрассе с Кейтштрассе. Здесь засела большая группа гитлеровцев и вела такой огонь из всех видов оружия, что десанту пришлось сойти с танков и вести бой за каждый дом, за каждую комнату до выхода на Кейтштрассе. На улицу вышли с небольшими потерями, но через улицу никак не могли продвинуться. Не помогало и то, что улица, идущая со стороны противника, была совсем разрушена бомбежкой.

Немцы этот квартал подготовили для длительной обороны. До сих пор вижу перед собой эти ворота и двери подъездов, забаррикадированные изнутри. Помню и угловой дом слева, из которого улица простреливалась зенитками и ружейно-пулеметным огнем. Во всех домах сидели снайперы. Командование поставило нам задачу во что бы то ни стало занять этот перекресток и целиком оседлать Курфюрстенштрассе до Зоологического сада, чтобы в дальнейшем выйти по Кейтштрассе к Ландвер-каналу и Тиргартену. После тщательной разведки мы установили, что вражеская оборона сильна лишь на протяжении 100–150 метров, а дальше немцев не так густо. Таким образом, преодолев этот рубеж, можно было быстро развить успех. Тогда командир танкового батальона капитан Кабанов принял смелое решение.

Большая часть подразделения была вновь посажена на танки. В первую очередь отобрали тех, кто был вооружен автоматами. Несколько танков отошли назад, набирая дистанцию, и вдруг на полном ходу рванулись вперед к опасной зоне. Их поддерживали своим огнем самоходки. Десанту было приказано вести непрерывный огонь из автоматов, когда танки будут проходить перекресток и оседланную врагом улицу. Приказано было также забрасывать противника ручными гранатами.

Под грохот огня самоходок и непрерывную трескотню автоматов танки мчатся на предельной скорости. Рушатся стены, отчаянно звенит битое стекло, камни и штукатурка летят отовсюду, пыль и дым застилают улицы. Все это на немцев произвело такое сильное впечатление, что одни, побросав оружие, бежали, другие не могли поднять голову.

Немцы все же выстрелили из нескольких фаустпатронов. Но сплошной огонь десанта держал их в отдалении, снаряды не долетали… Один немецкий пулемет начал было строчить, но его быстро заставили замолчать. Десант, проскочив опасный перекресток, окружил засевшую группу немцев. Часть их была перебита, а часть сдалась.

Путь на Ландвер-канал был свободен.

Подходим с запада к центральным районам Берлина. Танки остановились на Шпандауэрштрассе. Впереди — Ландвер-канал, за ним — Тиргартен.

Дожидаясь сигнала к новой атаке, я вышел из машины, чтоб немного поразмяться на свежем воздухе. Моим глазам представилась грандиозная картина боя в германской столице. На Берлинерштрассе горят дома. В бушующем море огня рушатся стены зданий. Грохот сотен орудий сливается в общий несмолкаемый гул. Сквозь дым и пыль едва проглядывает темный диск солнца.

Подбегает старший сержант Плутов:

— Вас вызывает командир…

Что это командир вызывает не по рации, а через связного? Видно, он где-то поблизости. И всегда-то лезет в самое пекло!

Так и есть. Командир батальона, Герой Советского Союза гвардии майор Бийма стоит у переднего танка чуть ли не под самым огнем немецких автоматчиков.

— Отойдем немного в сторону, — сказал он тихо и дружески взял меня за рукав комбинезона.

Мы хорошо знали своего командира. Если этот всегда очень сдержанный офицер так обращается к своим подчиненным, значит, разговор предстоит необычный.

— Слушай, Илюхин, — начал он, — я сейчас с тобой говорю как коммунист с коммунистом, — и, секунду помолчав, продолжил: — Нужно прорваться к переправе Франклинштрассе и удержать ее, не дав немцам взорвать мосты. Трудно, но нужно.

Выйти к переправе… Это означало сбить заслон противника, состоящий из доброй сотни «фаустников», нескольких орудий и группы автоматчиков. Затем следовало пройти десяток кварталов, в каждом из которых предоставляется возможность попасть под прямую наводку вражеской артиллерии. Действительно, трудно…

Но раздумывать некогда. Надо без промедления выполнять боевое задание.

Бегу к своим танкам. По пути соображаю: от «фаустников» прикроемся пулеметами, а что делать с артиллерией, сообразим по обстановке.

Итак, моя рота отправляется первой. Я решил создать штурмовую группу из взвода танков, батареи самоходных орудий и взвода автоматчиков. Через несколько минут наш отряд был уже в дыму и пламени горящих улиц.

На Уферштрассе завязался ожесточенный бой. Стволы орудий накалились, мокрая от пота одежда прилипла к телу, лица почернели от порохового дыма.

Продвижение соседней справа части задержалось, и этот фланг в районе Берлинерштрассе оказался у нас открытым. Немцы бросили сюда до роты автоматчиков и «фаустников». Они заняли верхние этажи на одном из перекрестков Кауэрштрассе.

На помощь моей штурмовой группе пришла основная часть роты, которая прикрыла нас огнем.

Я выхожу из танка. С взводом автоматчиков мы врываемся в верхние этажи зданий и вступаем в рукопашную схватку. Танкисты, увидев своего командира, действующего с пехотой, бросились с гранатами и автоматами нам на подмогу. Механик-водитель Гахушвян схватил одного «фаустника» за шиворот и выбросил его в окно с третьего этажа. Другого «фаустника», подвернувшегося мне под ноги, я изо всей силы стукнул сапогом в живот. Немец заорал благим матом и лежа поднял руки кверху.

Вскоре взвод автоматчиков выбил немцев со второго этажа. Танкисты младших лейтенантов Павленко и Лебедева, прикрывая автоматчиков, уничтожали огнем гитлеровцев, засевших в соседнем здании. Поднялось облако дыма и пыли. Воспользовавшись этим, танкисты ворвались на Шарлоттенбургштрассе, идущую по берегу Ландвер-канала.

Еще 200 метров, и цель будет достигнута!

В последнем квартале нас встретил огонь оборонявших переправу пушек и минометов. Запрашиваю командира взвода гвардии лейтенанта Павлова:

— Сумеете смять эти пушки?

— Сомну, — ответил коммунист Павлов.

Даю команду:

— Мы вас прикроем огнем, а вы на полном — вперед!

Открываем шквальный огонь по вражеским батареям. «Тридцатьчетверки» лейтенантов Павлова, Сурова и Делянова устремились к переправе, оборонявшие ее гитлеровцы стали разбегаться. Мгновение — и мощные гусеницы советских танков превратили немецкие орудия и минометы в груду лома.

Через несколько минут подоспели остальные танки нашей роты, а затем главные силы гвардии майора Бийма. Переправа была взята.

Наступая с севера, районом Веддинг, наши танки прорывались к центру Берлина, к Тиргартену, навстречу наступавшим с юга танкам генерала Катукова. 29 апреля, когда мы вышли на Шульцштрассе, нам приказано было проскочить Трифтштрассе, ворваться на Тегелерштрассе и к исходу дня перерезать железную дорогу, идущую через канал реки Шпрее.

Я немедленно вызвал к себе командиров взводов, чтобы вместе с ними разведать местность. Низко пригибаясь к земле, мы побежали позади домов садом, заваленным срубленными в цвету вишневыми и яблоневыми деревьями, и убедились, что танки надо вести в обход, минуя Трифтштрассе, которую немцы усиленно обстреливали, и где нам предстояло делать лишние развороты. Из-за дощатого забора хорошо видна была Тегелерштрассе. Путь к ней преграждали устроенный немцами завал и поставленная впереди него поперек мостовой трамвайная платформа.

Справа и слева от нас разгорался бой.

На Шульцштрассе к танкам мы возвращались тем же путем через сад, который немцы вырубили для увеличения сектора обстрела.

— За мной, вперед! — подал я команду и опять побежал через сад, пересек Трифтштрассе и залег у углового дома, чтобы лучше осмотреть завал, из-за которого немцы вели огонь.

Когда подошел передний танк младшего лейтенанта Ширшова, я приказал открыть пулеметный огонь по угловым домам, стоящим по бокам завала, и пушечный огонь по самому завалу.

Раздались первые выстрелы. Кирпичная пыль затянула улицу сплошной пеленой. Пользуясь этой своеобразной завесой, я подвел танк Ширшова к завалу и приказал автоматчикам снять трос, прицепить его к правой стороне трамвайной платформы и оттянуть ее в сторону. Это было сделано быстро. Скрежеща о мостовую, платформа подалась. В образовавшемся проходе я увидел врытые в землю три металлические балки. Пройти через них танки не могли. Тогда я отыскал минеров — они были среди автоматчиков — и велел подорвать балки.

Три раза под огнем противника принимались минеры за это трудное дело. Наконец две балки им удалось подорвать; третья же, обращенная свободным концом в сторону немцев, по-прежнему стояла на нашем пути.

Но танкистов уже нельзя было сдержать. Они были полны решимости одолеть этот проклятый завал.

Танк Ширшова двинулся на первой скорости. Вот он подошел к балке и, поднимаясь на нее, встал на дыбы. Трудно передать мое волнение в эти секунды. Ведь немцы могли легко расправиться с машиной. Но в следующее мгновение я увидел, что передняя часть танка стала опускаться, а задняя поднялась и не касалась уже асфальта. Под тяжестью машины балка согнулась, и танк рванулся вперед. За танком Ширшова завал преодолели и танк младшего лейтенанта Баркова, и все остальные.

Жаркий бой завязался на улице. Огонь немцев был столь сильным, что продвижение автоматчиков по Тегелерштрассе к каналу приостановилось. Особенно сильный обстрел немцы вели из правого углового дома, стоявшего у железной дороги, из-за железнодорожной насыпи и из-за завала, возведенного под железнодорожным мостом.

Через связного я отдал приказание подтянуть тяжелые самоходные орудия и открыть огонь по пунктам, откуда стреляли немцы. Танки же продолжали борьбу с «фаустниками», укрывавшимися на чердаках и в подвалах домов.

Немцы не могли противостоять нашему натиску. Спустя короткое время автоматчики получили возможность двигаться вперед. Я приказал им тщательно прочесывать дома, дворы и подвалы. Мы продвигались вперед при поддержке самоходок. Вслед за нами шли артиллеристы.

К концу дня улица Тегелерштрассе была занята и железная дорога перерезана.

Наш командир старший лейтенант Тележенко приказал мне с группой бойцов проверить два квартала. Через эти кварталы только что, не задерживаясь, прошла наша пехота и вышла на одну из центральных улиц.

Мы двинулись.

Проверили первый квартал и ничего не обнаружили.

Затем по одному быстро пересекли переулок и сосредоточились в подъезде разбитого дома второго квартала.

Я шел первым. За мной на определенной дистанции шли бойцы. Впереди громоздились груды кирпича. То здесь, то там высились пустые стены, готовые рухнуть от малейшего содрогания воздуха. Это были еще так недавно громадные дома — и вот все, что от них осталось!

Над нами прошла шестерка «Ильюшиных». Сразу в воздух взлетело несколько ракет. Это наша пехота указывала цель штурмовки.

Лучи солнца изредка пробивались сквозь плотное облако дыма и пыли, скользя по грудам развалин. Я вскинул перед собой свой автомат и начал пробираться.

Слева мне открылся дом, на который я обратил внимание потому, что у него уцелела крыша. Одна стена, обрушившись, обнажила лестницу от первого до последнего этажа. Выбирая, куда ступить, высматривая забитые кучами кирпича норы, ходы в подвалы и укрытия, мы направились к этому полуразрушенному дому.

Осмотревшись, мы решили подойти к единственному входу, который нам был виден. Оставалось только пересечь небольшую кучу кирпича.

Я пригнулся, помогая себе одной рукой, другой поддерживая автомат, и не сводил глаз с входа в дом. Кирпич сорвался у меня из-под ноги, и я на минуту выпустил из виду объект наблюдения. А когда взглянул — увидел, что у входа стоит немец.

Только я схватился за рукоятку затвора, как немец исчез — словно растворился в темноватом квадрате входа. Я хорошо его запомнил. Он был в синей шинели, сильно запыленной, — видимо, попал под обвал. На его маленькой голове была высокая синяя фуражка с белой кокардой. Из-под фуражки торчал острый нос, придавая что-то крысиное его лицу.

Это был офицер. Значит, там есть еще кто-нибудь.

— Бегом за мной! — скомандовал я, подбежал к входу, бросил туда гранату и последовал за нею.

От взрыва поднялась густая пыль, и я, вскочив на площадку, чуть не кубарем покатился вниз по лесенке. Поднявшись на ноги, я увидел рядом своих молодцов; они попали сюда таким же порядком — и впереди всех старший сержант Григорий Иванович Костыря, молодой донбассовец.

Мы наскоро осмотрелись. Оказалось, что попали на небольшой двор-колодец, плотно окруженный тремя корпусами дома. Я приказал в подвалы не ходить, а осмотреть квартиры. Люди разошлись.

В этот момент пуля свистнула у меня над головой и ударилась в стену. Я укрылся в какой-то комнате. Подумал, где могут быть фрицы и откуда они в меня стреляли.

Вернулись бойцы и сообщили, что в квартирах нет никого, но в подвале слышен топот кованых сапог.

Вход в подвал простреливал снайпер через арку, он же стрелял в меня. Не прошло и 5 минут, как уже три снайпера простреливали двор через арку. Они ранили сержанта Полтавца и старшего сержанта Алексеева.

Я поручил немецких снайперов ефрейтору Романенко. Он взял два фаустпатрона, забрался на третий этаж. Раздались два выстрела, и взрывы двух фаустпатронов слились в один продолжительный. В ту же минуту я забросал подвал гранатами. И вот из пыли вырисовывается знакомая фигура немца-крысы. Вслед один за другим вышли девять немцев и бросили к нашим ногам свое вооружение, довольно сильное: фаустпатроны, противотанковые гранаты, пистолеты, карабины и автоматы.

Мы не спрашивали их, зачем они остались в подвале, отправили в штаб батальона и доложили, что задание выполнено, квартал проверен надежно.

Ночью немцы произвели артиллерийский налет на наши огневые позиции. Загорелся дом — один из двух уцелевших здесь каким-то чудом. А я только что собрался поспать в подвале этого дома! Мне как начальнику мастерской нашей минометной батареи пришлось очень много поработать, и спать хотелось смертельно.

Но разве до сна тут было? Я вышел из подвала. Во втором этаже уже хозяйничал огонь. Машина, стоявшая в воротах, тоже загорелась. Шофер Калягин не успел даже ее отвести — второй снаряд угодил прямо в стоявшую на машине бочку с бензином, и она запылала.

Надо было уходить со двора. Но в это время в машине начали рваться мины. Мне и двум бойцам пришлось снова спуститься в подвал и просидеть там с полчаса, пока происходили взрывы. Потом мы снова вышли во двор. Теперь уже пылал весь дом. Я никогда раньше не думал, что каменный дом может так гореть! Как выбраться из этого ада? Дом горел с трех сторон, с четвертой — высокий брандмауэр без единой щели.

Вдруг я увидел, что отбежавший в сторону боец энергично машет нам рукой. Голоса его не было слышно в шуме пожара. Мы подбежали к нему и увидели, что одна комната в первом этаже, хоть и полна дыма, но еще не горит. Рассудив, что за этой комнатой есть другая, с выходом на улицу, мы недолго думая влезли в окно. Ощупью по коридору, утопая в горячем пепле, мы действительно выбрались на улицу как раз в тот момент, когда над нашими головами загорелись стропила и начал рушиться потолок.

Свежий воздух, ветер, как хорошо дышать… Но надо искать новое пристанище. Разрушенных домов было сколько угодно, и я заночевал в одном из них. Думал, что теперь меня и пушками не разбудить, однако рано утром проснулся без всяких пушек. Словно толкнул кто-то.

Я поднялся, вышел на улицу и направился на огневые позиции тяжелых минометов. Там все было спокойно. Вчерашний наш приют уже догорал. Минометы стреляли каждые 2–3 минуты. Рядом слышалась трескотня автоматов. Время от времени над головой, будоража воздух, проносился вражеский снаряд и оглушительно взрывался неподалеку.

Осмотрев минометы, я собрался было заняться завтраком. Но тут прибежал боец из первой легкой батареи. Она стояла квартала на три впереди, рядом со стрелковым батальоном, который мы поддерживали.

Взволнованный, разгоряченный бегом, красноармеец доложил:

— Товарищ старший лейтенант, у нас миномет не работает, — и добавил: — Идемте, пожалуйста, скорее!

Так как мастера мои уже были разосланы, пришлось идти самому. Я торопливо собрался, взял сумку с инструментом, и мы пошли.

Без особенных препятствий пробрались мы к батарее. У миномета третьего расчета не работал подъемный механизм. С помощью командира расчета я разобрал миномет. Оказалось, что была несколько изогнута направляющая втулка ходового винта. Ее надо было немного подпилить.

В это время ко мне подошел командир второго взвода лейтенант Игнатьев.

— Скоро атака, — сказал он, — ведь мы поддерживаем пехоту. Уж вы постарайтесь… поскорее…

Железо упорствовало. Визга под напильником не было слышно, но я знал, что визжит, по тому, как идет инструмент. А управиться надо было как можно скорее, ведь и думать нельзя, что атака начнется, а орудие будет вне строя!

Когда такая мысль гложет мозг, то не замечаешь ничего вокруг. Рядом разорвался снаряд, меня бросило на землю, подымаюсь, а мысль все та же: «Успеть бы только».

Снова вздрогнула земля, снова, обгоняя друг друга, проносятся осколки. И опять, опять взрывы, осколки — явный артиллерийский налет, который как-то ощущаю, но не осмысливаю, потому что поглощен работой.

Налет прекратился. Засуетились минометные расчеты. И сразу же команда:

— Огонь!

Рявкнули пять минометов. «Эх, не успел! — мелькнуло в голове. — Но вот и конец. Готово. Теперь собрать бы побыстрей».

— Огонь!

Гайки завинчены. Винт идет совсем свободно,

— Расчет — к орудию!

— Огонь!

На сей раз стреляет вся шестерка. Темп огня нарастает. Там, где-то за домами, гремит «ура», врываясь в хор минометов.

Пехота пошла. А когда я вернулся к тяжелым минометам, там уже все готовились к переходу.

— Наши еще два квартала заняли, — сказал мне адъютант, бежавший в штаб.

Памятной ночью 26 апреля наш батальон перешагнул Шпрее и расположился у здания берлинской обсерватории. Гул артиллерии доносился издалека. Это значит, что бои идут уже в центре Берлина. Нам обидно, что мы не там, а топчемся у порога города — во втором эшелоне, и, может быть, нам вообще не придется принимать участия в этих боях. А ведь многие в батальоне припрятали за бортом шинели неведомо где добытый заветный кусок красной материи, в тайной надежде первыми взобраться на крышу Рейхстага. Зависть к первому эшелону вползает в наши души, и мы довольно понуро проводим отдых.

Но вот все пришло в движение. Приказано подниматься и проверить боеготовность. Старшина Марочкин вертится волчком, чтобы побыстрее раздать боепитание. Мои связисты хлопочут у аппаратов — одни старательно прозванивают, протирают капсюли микрофонов, другие сгружают с брички неприкосновенный резерв отборного кабеля, который мы специально берегли для Берлина.

Батальон получил задачу, двигаясь в северо-западном направлении между Шпрее и Ландвер-каналом, очищать кварталы, по которым уже прошел первый эшелон. Мы двинулись ночью. Но горящие здания, точно гигантские факелы, освещают нам путь, и света столько, что я свободно прочел табличку на одном из перекрестков: «Нойе Якобштрассе».

Наступаем безостановочно. У нас уже большой опыт уличных боев. Особенно многому нас научил успешный бой у Одера, в городке Гросс-Нойендорф. Бойцы идут быстро, уверенно, умело маневрируют, когда из зияющих провалов домов вдруг начинают щелкать пули.

Нам, связистам, стоит большого физического напряжения обеспечивать в этом непрерывном наступлении постоянную связь между комбатом и ротами. Работаем мы перекатами: две команды разматывают нитку вслед за командиром наступающей роты, третья подматывает освободившийся хвост линии. Всю эту ночь командир батальона майор Ковалевский не выпускал из рук микротелефонную трубку — то ему приходилось умерять пыл зарвавшегося вперед командира роты старшего лейтенанта Торадзе, то, наоборот, надо было подтолкнуть несколько медлительного командира другой роты капитана Пугача.

К 12 часам следующего дня комбат уже охрипшим голосом докладывал штабу полка, что задача выполнена, батальон прочесал на своем пути каждый дом — от подвала до мансарды — и закрепился в квартале Риттерштрассе. К этому времени КП батальона обосновался под аркой ворот какой-то фабрики, верхние этажи которой горели. Роты же продолжали продвигаться дальше к центру, и телефонист то и дело сообщал, что Пугач и Торадзе «переменили квартиру».

Чем ближе к центру, тем сопротивление врага сильнее. Хозяйство Ковалевского разрастается. Батальону приданы почти все виды боевой техники: самоходные пушки, мощные танки, минометы, артиллерийские орудия таких калибров, каких мы никогда раньше в батальоне не видели. Значительно усложнилась и наша работа связистов. Все приданные части тянули за собой кабель, и только опытный связист мог разобраться в этой густой разноцветной паутине проводов, что связывали штаб батальона с боевыми порядками пехоты, позициями артиллеристов, вышестоящими штабами, соседями и т. п. Круглые сутки телефонисты перекликались, корректировали огонь, запрашивали и докладывали обстановку, требовали боеприпасы, проверяли исправность линий.

За эти дни мы воочию убедились, как важна бесперебойная телефонная связь, когда бои ведутся на улицах, да еще застроенных огромными домами. Здесь командиру никакой бинокль не поможет — за развалинами и в дыму пожарищ даже на близком расстоянии нельзя увидеть свои боевые порядки. Для взаимодействия пехоты с приданными частями использовались ракеты, но для руководства штурмовыми группами самым надежным средством связи оказывался телефон. Все наше внимание было поэтому направлено на то, чтобы ни на одну минуту не прерывалась телефонная связь. Нас было немного, и от всех нас требовалась особая изворотливость, мастерство, мужество и, наконец, выносливость. Телефонистам приходилось по нескольку суток не отходить от телефона, под обстрелом устанавливать связь.

Мне запомнился один из моих бойцов, жизнерадостный украинец Ваня Ангелов. Из всех домов бьют пулеметы, а Ваня Ангелов с катушкой за плечами идет по берлинской улице, словно не слышит свиста пуль, как будто он не на поле боя, а в своем селе спешит на вечеринку.

В дни лагерной учебы мы основательно отрабатывали все темы учебной программы, относящиеся к организации связи в наступлении, продумывали все возможные варианты. Надо мной даже подшучивали в батальоне: «Ну, сегодня какой вариант у тебя — номер семь, что ли?»

Между тем «варианты» эти весьма пригодились нам здесь, в Берлине. Мне, командиру, радостно было видеть, как мои бойцы быстро ориентировались в любых сложных обстоятельствах, находили новые «варианты». Однажды в напряженный момент боя, когда под прикрытием танков наша пехота перебегала через простреливаемый перекресток в следующий квартал, связь по телефону внезапно оборвалась. На линию стремглав выбежал младший сержант Владимир Абаза, и через несколько минут в телефонной трубке послышался шорох — ротная станция ответила на вызов. Запыхавшийся Абаза доложил мне:

— Наш танк развернулся на перекрестке, оборвал линию и утащил гусеницами метров сто кабеля.

Возвращаться за кабелем, чтобы сделать вставку, — ушло бы много времени. Абаза увидел провод, свешивавшийся со столбов городской телефонной сети, и вставка в нашу линию была готова.

В другом месте «фаустник» целил в танк, но угодил рядом, взрыв раскромсал в куски провод, лежавший поперек улицы. На линию к месту повреждения прибежали навстречу друг другу два связиста. Как соединить концы кабеля, оставшиеся на противоположных тротуарах, если даже мышь не проскользнет живой по улице под этим ливнем огня, как перехитрить немца? Абаза быстро распустил висевший у него на поясе моток кабеля, привязал к нему обломок кирпича и подал знак товарищу, что был на той стороне улицы: «Лови». И через минуту линия связи была восстановлена. Этот метод вскоре широко распространился среди связистов.

Прославился у нас старший сержант Карим Ярулин, кавалер ордена Славы, лучше других умевший находить лазейки в бесконечных лабиринтах подвалов и подземных ходов, которые тянулись на целые кварталы. Когда Ярулин прокладывал связь, ведя команду по проверенным лазейкам, мы за линию были спокойны.

Хорошим экзаменом для всего батальона и для нас, связистов, был один из последних дней штурма — 29 апреля.

Подвал, где расположился штаб батальона, ходуном ходил от взрывов. На улице был, что называется, кромешный ад: грохот выстрелов самоходных пушек, разрывы «фаустов» трескотня рвущихся в огне патронов, оставшихся в домах, откуда выскочили немцы…

Связь с ротами и штабом полка прерывалась чуть ли не каждые 10 минут. Провода наших линий горели, их рвали гусеницы танков, взрывные волны… Сотни метров кабеля ушло на устранение повреждений, на вставки, на устройство обходных линий…

Вдруг с оглушительным грохотом рухнул верх здания, в подвале которого обосновались командир батальона и его штаб. От дыма и едкой гари стало трудно дышать, языки пламени уже лизали деревянную обшивку входа в подвал. Прогорел потолок, грозя обвалиться нам на голову.

Майор Ковалевский отдал приказ своему штабу и находившимся у него в резерве минометчикам выбираться из подвала. Очередь связистов была последней. Мы не могли уйти, не сняв провода, так как весь резерв его исчерпался. Дорог был каждый метр кабеля. В то же время надо было немедленно развертывать новый КП… а людей — раз-два и обчелся… Сейчас кажется просто невероятным, как это мы успели все это сделать и подвал не стал для нас крематорием. Когда последний связист выполз с катушкой кабеля из подвала, защищая рукой глаза от нестерпимого жара, дом рухнул, и к небу взметнулся огромный столб дыма с огнем.

Так шли дни в непрерывном движении, в жестоких боях. Уже не одну центральную улицу Берлина очистил от гитлеровцев наш батальон, и давно никто не думал о том, что он во втором эшелоне.

Немцы зацепились за Валльнерштрассе и пересекающую ее с севера на юг Александерштрассе. Перекресток этих улиц имел для противника особое значение. На Александерплац немцы сосредоточивали пополнение для своих редеющих фольксштурмовцев и по Александерштрассе направляли их на юг в бесплодной попытке выйти к реке.

В 14 часов меня вызвал на свой командный пункт комбат майор Липодаев и поставил задачу: выбить немцев из Валльнертеатрштрассе, овладеть перекрестком, затем выйти на Штралауэрштрассе, прорваться через проходящую здесь железную дорогу и укрепиться на перекрестке Клостерштрассе и Штралауэрштрассе.

Нам предстояло пройти с боем две станции метро, три перекрестка улиц и, что самое трудное, преодолеть железнодорожную насыпь.

— Имейте в виду, — напутствовал комбат, — чтобы выиграть такой бой, от ваших людей требуется большая напористость и стремительность. Если промедлите, понесете излишние потери и сорвете выполнение общей задачи на этом участке.

Майор Липодаев пожал мне руку и пожелал успеха.

Я был уверен в себе, а главное — в моих прекрасных бойцах. Все они в эти дни сражения на улицах Берлина были охвачены жаждой победы, и не было на свете такой силы, которая смогла бы сдержать этот порыв.

Придя в роту, я накоротке собрал свой боевой актив. Командиры взводов и комсорг помогли мне правильно расставить людей. В боях последних двух дней рота понесла значительные потери. Несколько красноармейцев, героически сражавшихся накануне, было ранено. Следовало подменить выбывших из строя ручных пулеметчиков, автоматчиков.

К тому времени прибыли из разведки старший сержант Бурда, сержант Чутихин и красноармеец Лисогор. Они сообщили, что перекресток обстреливается из станции метро, а на подступах к железной дороге возведена баррикада.

Я решил начать наступление на западную сторону Валльнерштрассе. Взвод лейтенанта Федоренко начал продвигаться к зданию, которое тянулось вдоль квартала, взвод лейтенанта Антонова готовился к развитию успеха и припас на сей случай гранаты, а также захваченные у немцев фаустпатроны. Зацепившись за угловую часть дома, бойцы Федоренко взобрались на чердак. Чтобы отвлечь от них внимание противника, взвод Антонова бросился очищать от немцев этажи. Тем временем взвод Федоренко пробрался по чердаку на противоположный конец дома и стал пробивать стену, чтобы выйти на перекресток Александерштрассе и Валльнерштрассе. В ход было пущено все, что нашлось под рукой: топоры, зубила, молоты, кирки, ломы, лопаты. Тем не менее брешь удалось пробить только спустя 40 минут.

Невдалеке от бреши на улице оказалась изрядная воронка от бомбы, и взвод стал туда незаметно просачиваться. Расставив на перекрестке ручные пулеметы, противотанковые ружья и стрелков, взвод открыл огонь по немецкому пулеметчику, стрелявшему вдоль Валльнерштрассе и по окнам здания, в котором засели бойцы Антонова. Вскоре немец умолк. В это время пулеметчик Еанышев, стоя на крыше, начал строчить по отходившим немцам, и ни один из них не ушел живым. Очистив улицу и дом у перекрестка, мы тем самым дали возможность подойти находившимся поблизости двум нашим самоходкам. По моим указаниям орудия открыли огонь и с нескольких выстрелов подавили две огневые точки на станциях метро, а также разорили находившуюся впереди баррикаду.

Сосредоточив роту, я броском пересек Александерштрассе и приказал Антонову овладеть домом, который отделял нас от баррикады и железной дороги. Взвод Федоренко, укрывшись в полуразрушенном доме, держал под обстрелом Александерштрассе и перекресток, а самоходки перенесли огонь по железной дороге и вглубь Штралауэрштрассе.

Вот тут произошло непредвиденное. От содрогания, вызванного залпами тяжелых орудий, обрушилась стена, под которой залегли бойцы Федоренко. Несколько человек получили ушибы, четырех солдат, тяжело раненных, пришлось эвакуировать. На все это ушло время. В дальнейших боях на улицах Берлина я всегда помнил этот случай и оберегал бойцов от подобных неожиданностей.

Взвод Антонова сравнительно быстро овладел заданным ему домом и, выпустив из окон четыре трофейных фаустпатрона, зажег баррикаду, сложенную из бревен. Под прикрытием огня самоходок и при поддержке наших станковых пулеметов подошедший второй эшелон батальона занял этот важный перекресток.

К тому времени рота уже подготовилась для атаки железной дороги. Баррикада продолжала гореть, и, укрывшись дымовой завесой пожара, одно отделение с пулеметчиком подобралось к насыпи на расстояние 30 метров. Обстреляв засевших здесь немцев ружейно-пулеметным огнем, отделение сержанта Лымаря стремительно ворвалось на противоположную сторону железной дороги. Внезапность наших действий ввела немцев в замешательство, и они стали в беспорядке отходить вглубь Штралауэрштрассе. Ручные пулеметчики Бирюков и Куликовский преследовали убегающего неприятеля огнем.

Сразу же за отделением Лымаря устремилась вся рота. Преследуя противника и прочесывая дома, мы вышли к указанному нам пункту — на перекресток Клостерштрассе и Штралауэрштрассе.

Вскоре я уже докладывал по телефону комбату, что поставленная роте задача выполнена.

Наша танковая часть наносила удар с северо-запада. Мы пересекли канал Берлин-Шпандауэр и обогнули Сименсштадт.

Немцы упорно цеплялись за каждый дом, за каждый угол. Казалось, что нет окна, откуда не стреляли бы автоматчики, откуда немцы не стреляли бы из фаустпатронов. Мотострелковый батальон с боями занимал улицу за улицей.

Ночью мы вышли на северный берег Шпрее. Перед нами лежала в граните черная река.

Еще недавно здесь высилась дуга огромного моста, противоположный конец которого уходил в Шарлоттенбургскнй парк. Теперь мост был взорван. Обломки пролетов лежали в воде. Ширина реки в этом месте — метров шестьдесят.

Командир батальона гвардии капитан Косов, присев у развалин кирпичной стены, углубился в развернутый перед ним план Берлина.

Из раздумья капитана вывел голос старшего сержанта Швачко.

— В чем дело?

— Разрешите переплыть на тот берег, и я приведу лодку. Я уже все высмотрел.

— Ну что же, — согласился Косов, — хорошее дело.

Капитан вызвал к себе пулеметчика Зайнутдинова.

— Сейчас Швачко поплывет на тот берег. Устройтесь с ручным пулеметом поудобней и ждите. Как только немцы начнут стрелять, бейте по их огневым точкам. Только глядите, получше замаскируйтесь, а то и вас собьют, и Швачко погубите.

Швачко пробрался к берегу, разделся, бросился в реку и быстро поплыл. На поверхности видна была только голова, временами пловец вовсе скрывался под воду. Смельчак уже был на середине реки, когда метрах в трех от него стали вздыматься фонтанчики. Зайнутдинов взял на прицел огневую точку противника и заставил ее замолчать. Немцы стали обстреливать старшего сержанта из другой точки, но Зайнутдинов и ее обнаружил и залил огнем.

Швачко уже был на берегу и торопливо отвязывал лодку, когда немцы нащупали Зайнутдинова. Вокруг пулеметчика стали ложиться пули, и надо было немедленно менять позицию. Он стал было уже отползать, но вдруг почувствовал сильный толчок в левое плечо. Из раны струилась кровь, рубаха намокла и липла к телу. Мучила резкая боль, но уходить было нельзя: Швачко уже плыл обратно, таща за собой лодку, и нужно было его прикрывать. Забыв о ране, Зайнутдинов плотно припал грудью к земле и открыл огонь по окнам дома, откуда били вражеские автоматчики.

Плыть Швачко было очень тяжело. Вокруг него то и дело свистели пули, но он видел, что пулемет, у которого лежал истекающий кровью Зайнутдинов, беспрерывно ведет огонь, и это придавало ему силы. В конце концов, вражеские автоматчики замолкли.

Вот уже и берег. Швачко закрепил цепь лодки и юркнул в развалины каменного дома. Товарищи быстро укутали его в шинель, напоили спиртом. Капитан крепко расцеловал героя.

Через час-полтора две роты автоматчиков, переправившиеся на пригнанной Швачко лодке, были уже на противоположном берегу Шпрее, в Шарлоттенбургском парке.

В ночь на 28 апреля батареи сосредоточились на стадионе у аэродрома Темпельхоф. Отсюда мы двинулись на штурм Ангальтского вокзала. Вокруг горел Берлин.

Улицы то тут, то там были преграждены баррикадами; саперы не успевали разбирать их, и артиллеристы в обгоревших шинелях, с потрескавшимися от жара губами то и дело слезали с лафетов и растаскивали завалы.

Наши части плотно блокировали Ангальтский вокзал.

Гитлеровские смертники, укрывшиеся в прочных подвалах вокзального здания, ожесточенно сопротивлялись.

Малокалиберная артиллерия, стрелявшая по вокзалу прямой наводкой, не смогла пробить его толстые стены. Тогда полковник Туроверов подошел к телефону и, связавшись с генералом, попросил обстрелять вокзал из тяжелых орудий. Генерал разрешил.

В ночь на 29 апреля орудия пятой и седьмой батарей двинулись вперед для стрельбы по вокзалу. Шел дождь, пожары медленно гасли, и низкий черный дым густо застилал мостовые. Но водители находили путь и сквозь дым, и сквозь ночную темь и ловко лавировали среди развалин и разбитых машин.

Впереди каждого поезда, нередко падая в воронки, шли командиры батарей. Пока ночь, нужно успеть все поставить на место, чтобы с рассветом приступить к разгрому вражеского гнезда.

Командиры дивизионов майор Кудрявцев и гвардии майор Кириченко пришли на огневую позицию. Наступил рассвет, и, покрывая все шумы боя, грозные залпы потрясли перекресток. Посыпалась штукатурка, полетели оконные рамы, целые глыбы кирпичей взлетали в воздух.

— Огонь! — командует лейтенант Глатов.

— Есть огонь!

И снова в подвалы врезаются мощные снаряды, и клубы дыма подымаются в облака. Немцы подняли неистовую стрельбу по артиллеристам. Осколком был ранен командир орудия Дерсалия, его молча заменил ефрейтор Гоца. Упали красноармейцы Иванов, Кутумбаев, Турханов. Повреждено орудие, но артиллерийский мастер Чайников быстро восстановил его.

Вражеские «фаустники» особенно яростно обстреливали орудие старшего сержанта Пронина. Он был убит, на его место встал замковый Багнюк. Осколок мины тут же оборвал и его славную жизнь. Один за другим у орудия становились ефрейтор Асарьян, ефрейтор Шлапак, ефрейтор Соловьев, и один за другим падали они на землю, обливаясь кровью. К орудию бросился лейтенант Кожушко.

Дым слепил глаза, но лейтенант сумел разглядеть амбразуру в здании Ангальтского вокзала — огонь! — и туда полетел раскаленный металл.

Наконец из вокзала поднялась в небо красная ракета. Это был сигнал прекратить огонь, поданный разведчиками Воронцовым и Ивановым, которые вместе со штурмовыми группами ворвались в здание вокзала.

Когда мы хоронили своих товарищей, павших в этом жарком бою, майор Бузик, поднявшись над свежевырытой могилой, сказал:

— Товарищи! Боевые друзья! Солдаты великой армии Сталина! Мы предаем земле павших героев…

Он больше не мог говорить. Бросив в могилу две горсти земли, он закончил:

— Вечная слава вам, богатыри земли советской!

29 апреля наш батальон, ведя уличные бои уже на левом берегу Шпрее, продвигался по Коммандантенштрассе. Вечером, когда мы подходили к Якобштрассе, противник встретил нас ураганным огнем из окон пятиэтажного углового дома. Замешкайся мы тут, и батальон понес бы огромные потери. Занять временную оборону в этом месте невозможно было. Поэтому командир батальона майор Романенко приказал, невзирая на огонь противника, стрелявшего из автоматов, пулеметов, фаустпатронов и бросавшего гранаты со всех этажей, немедленно ворваться в этот дом.

Батальон кинулся вперед и с криком «ура» ворвался через окна и подъезды в комнаты первого этажа. Каждую комнату пришлось брать с рукопашным боем. Когда первый этаж был очищен от противника, взвод лейтенанта Фролова спустился в подвал и вступил в бой с засевшими здесь немцами. После 15-минутной ожесточенной схватки все немцы в подвале были уничтожены, Началась борьба с противником, занимавшим верхние этажи. Это было самое трудное.

Гитлеровцы забрасывали нас со второго этажа гранатами через заранее проделанные в полах и потолках сквозные отверстия. Но вскоре под воздействием сильного огня с нашей стороны немцы начали прыгать из окон второго этажа во двор. Там их поджидали пулеметчики Штырков и Галкин, а также снайпер Санин. Своим метким огнем они уложили под окнами дома около полусотни гитлеровцев.

Уцелевшие на втором этаже немцы поднялись на третий и четвертый этажи. Мы ворвались на второй этаж, и опять пошла перестрелка, опять через продырявленный потолок на нас падали гранаты. Но вот появились наши гвардейские минометчики. Они поднялись на второй этаж, неся на руках десять тяжелых мин.

По предложению артиллеристов батальон был незаметно для противника выведен из дома. Залп десяти мин поднял в воздух все три верхних этажа с находящимися там немцами. Больше сюда мы не возвращались, стали продвигаться дальше. Метрах в тридцати от этого здания немцами был подготовлен к обороне другой большой дом. Разведка, посланная в этот дом, не обнаружила противника, и, когда мы приблизились к нему, никто из окон не стрелял. Бойцы беспрепятственно вбежали в подъезд, связисты протянули провод, но только мы вошли в комнаты и в одной из них поставили аппарат, как со всех сторон, неизвестно откуда, посыпался град пуль. Оказалось, что во всех внутренних стенах этого дома были сделаны незаметные бойницы, через которые немцы стреляли из соседних комнат. Командир полка подполковник Чайка, узнав об этом от нас по телефону, отдал приказ: «Вывести бойцов из здания и разбить его артиллерией». Но выйти из здания было уже невозможно. Немцы успели окружить все три комнаты, в которых собралось человек пятьдесят наших солдат и офицеров. Был свободен только один проход — узенький коридорчик, выводящий на двор, но он простреливался через бойницы в потолке немецкими пулеметчиками и снайперами со второго этажа. Несколько бойцов один за другим пытались выскочить через этот коридорчик, но все они были убиты в пути.

Положение наше было такое: одни лежали на полу и не имели возможности подняться, так как над головой свистели пули, другие стояли, прижавшись спиной к стене в стороне от бойницы, из которой бил немецкий пулемет, и не сводили глаз с бойниц противоположной стены, из которой тоже сверкал огонь. Мы чувствовали себя как скованные, ничего не могли предпринять. Но у нас имелась связь, и это придавало уверенность. Все наши надежды были на провод, соединявший нас с командиром полка. И вдруг через открытую в подъезд дверь мы видим, как наш провод поднимается к потолку. Немцы подцепили его крючком и тянут к себе, чтобы порвать. Старшина сержант Емашев, как кошка, кинулся к поднятому проводу. Емашев был убит, но в последнее мгновение он успел снять провод с крючка. Потом немцы еще раз пытались поднять провод, но это им больше не удавалось.

Командир роты старший лейтенант Микаэлян сказал бойцам, которые были с ним в одной комнате, что выйти нельзя, но артиллерия все-таки должна открыть огонь. Он хотел вызвать огонь на себя. Солдаты единодушно ответили: пусть артиллерия дает огонь.

Мнение Микаэляна и его подразделения было передано командиру полка, но решение последовало такое: пока артиллерийский огонь не открывать.

Мы уже шестой час сидели окруженные в трех комнатах. Немцы, видя, что перестрелять нас из пулеметов трудно, стали вытаскивать пулеметные стволы из проломов в стенах и бросать в наши комнаты гранаты, от осколков которых нам негде было укрыться. Почти одновременно упали тяжело раненные командир стрелковой роты лейтенант Крылов, командир минометной роты лейтенант Смертин, командир взвода лейтенант Фролов. Из всех щелей и дыр раздавался крик на ломаном русском языке: «Русс, сдавайся, капут!» Наши бойцы отвечали: «Вам капут, Берлин капут!»

Из комнаты, в которой находились бойцы Микаэляна, вдруг повалил густой дым. Это бойцы Санин и Колмагоров по приказанию своего командира облили горючей смесью мебель и подожгли ее. Потом раздался голос Микаэляна:

— Товарищи, сейчас немцам будет крышка, мы подложили тол, через 2 минуты взорвется.

Дым, начавший проникать во все комнаты, и это грозное предупреждение Микаэляна, объявленное так, чтобы его услышали немцы, вызвали у них панику. Немцам уже было не до нас. Они бросили оружие у своих бойниц и, спасаясь, кинулись во все проходы из дома. Но наши солдаты оказались раньше их во дворе. Выпрыгивавших из окон и выбегавших из подъездов немцев со всех сторон встречал ружейно-пулеметный огонь.

Торопливо схожу, почти сбегаю в полутемный подвал, еле освещенный свечой.

— Товарищ майор! Прибыл командир батареи дивизионной артиллерии, назначенный поддерживать ваш батальон.

Майор Яковлев, не теряя времени, знакомит с обстановкой и ставит по карте задачу:

— Батальон наступает вдоль Шпрее по Бреслауэрштрассе… к исходу 29 апреля должен выйти в район Александерплац… Вот здесь! — он обводит карандашом несколько прямоугольников на карте и продолжает: — Ваша задача неотступно следовать и поддерживать огнем 9-ю роту… Связь по телефону!..

Повторив задачу, прощаюсь и торопливо иду к выходу. На улице стрельба. Немцы засели в нескольких больших домах и поливают Бреслауэрштрассе пулеметным огнем.

«Хватит работенки!» — думал я и привычно фиксировал ближайшие огневые точки немцев.

Было немного страшновато выходить на обстреливаемую улицу, но раздумывать было некогда, и я побежал. Тотчас же пронзительно визгнули рядом немецкие пули. Я пригнулся, но продолжал бежать. Я был уже совсем близко от темной арки, когда в 5 метрах тяжко грохнул взрыв фаустпатрона. Меня швырнуло взрывной волной об стену, и я ненадолго потерял сознание. Очнувшись, ощупал себя. Лицо и руки в крови, но, кажется, ничего серьезного. Я поднял голову, пулеметная очередь снова прижала меня к асфальту.

«Надо бежать, — подумал я, — не то не успею поставить задачу батарее».

Я вскочил и снова побежал. Теперь я бежал короткими перебежками, то прячась на минутку за выступами стен, то забегая отдышаться в подъезды разрушенных домов. Батарея стояла у железнодорожного моста. Ознакомив людей с обстановкой, я приказал выкатить два орудия за угол прямо на улицу и хорошенько прочесать дома, откуда отстреливались немцы.

Первым открыло огонь орудие Героя Советского Союза сержанта Тяпушкина. Надо было видеть, как работали артиллеристы. Пули свистели около них, но это словно подхлестывало номера. Я указал им замеченные мною огневые точки, и через минуту их не стало. Еще и еще выстрелы, и одна за другой стали смолкать и скоро совсем смолкли еще четыре огневые точки немцев. Над домами, куда били орудия, поднялись клубы дыма, дождем валились кирпичи, сыпалась штукатурка… Еще несколько минут, и можно было разглядеть, как в разных местах улицы стали подыматься бойцы 9-й роты. Они шли почти открыто, на ходу поливая из автоматов окна домов. Ответный огонь врага смолкал. Лишь где-то правее, там, где стояли наши танки, были слышны взрывы фаустпатронов…

Задача была выполнена. Пехота пошла вперед.

Я бросился к отважным орудийным расчетам, не помня себя от радости. Мне хотелось (и я был готов это сделать) расцеловать их за точную и хорошо слаженную работу. Ведь это были мои расчеты! в этот момент я вместе с ними праздновал победу. Я понимал, что впереди еще много дела, но сейчас-то была победа!

Но как раз в тот момент, когда я был уже у орудий, мы увидели солдата. Он бежал вдоль улицы, не обращая внимания на пули. Это был танкист — высокий, плотный, весь измазанный в масле. Он тяжело дышал, но еще на ходу стал объяснять, что из четвертого этажа дома, уже захваченного нами, немцы стреляют из фаустпатронов и не дают двинуться нашим танкам.

Он указал мне это место. Там уже пылал один из наших танков, зажженный «фаустниками». Вся беда, говорит он, в том, что ни одна боевая машина не может пройти под аркой через узкие ворота, чтобы добраться до «осиного гнезда». Положение было затруднительное. Чтобы выдвинуть туда орудие, надо ослепить уцелевшие огневые точки немцев. Но как это сделать? В этот миг я увидел, как второй танк выстрелил из пушки. На минуту все вокруг него исчезло в облаке белой известковой пыли, поднятой взрывом. И меня словно осенило.

— Вот если бы ваши ребята сделали еще пяток таких выстрелов по грудам щебня, — сказал я, — то тогда можно было бы подкатить орудие…

— За этим дело не станет, — обрадовано сказал танкист. — Не пять, а десять раз бабахнем.

И он, довольный, побежал к танкам.

Я приказал расчету приготовиться. Номера бросились к орудию. Через 2 минуты танк открыл огонь из пушки по грудам щебня. Над тем концом улицы, где еще были немцы, поднялись огромные клубы известковой пыли, в которой скрылись дома и вся улица. Я дал знак, и расчет быстро покатил орудие к арке. Еще минута, и орудие исчезло в ее темной дыре. Обнаружить цель было недолго. Вместе с грохотом очередного фаустпатрона грянул первый выстрел моей пушки. Из окна четвертого этажа полетели кирпичи, посыпалась штукатурка. Еще несколько выстрелов, и рядом, в уцелевшем окне, показалась рука, размахивающая чем-то белым. Я приказал прекратить огонь.

Немецкие солдаты, подняв высоко руки, вышли из дома.

Красное знамя Победы уже развевалось над куполом Рейхстага, но в соседних кварталах еще происходили горячие бои. После падения последних опорных пунктов обороны Берлина остатки немецкого гарнизона попытались вырваться из стального кольца советских войск и уйти из города. Только убедившись в полной безнадежности этой попытки, гитлеровцы начали складывать оружие.

Из дневников и писем 1 мая 1945 г.

Когда по радио передавался первомайский приказ товарища Сталина, мы штурмовали четырехэтажный дом. Очередью из автомата был ранен один боец. К нему бросился санинструктор гвардии старшина Брайцев, парторг роты. Брайцева хотели задержать, потому что раненый лежал на таком месте, куда нельзя было подступиться. Брайцев вырвался. Он благополучно добежал до раненого, но, когда стал его оттаскивать, сам упал раненый. Он хотел встать, и в этот момент вражеский автоматчик сразил его насмерть. Это произошло на наших глазах. Теперь ничто не могло остановить людей. Мы очень любили своего парторга. Это был настоящий герой. Не страшась огня немцев, мы ворвались в дом и стали уничтожать гитлеровцев гранатами и огнем автоматов.

Не могу сказать, на какой улице это произошло, так как все немецкие указатели с надписями были здесь сбиты или погребены под развалинами. Я лежал у груды горячих, дымящихся кирпичей вместе с командиром роты капитаном Батиным. Искры с горящих домов сыпались нам на головы и обжигали нас. Пот лился с наших лиц, которые мы давно не умывали. Капитан был неузнаваем. Это результат многих бессонных ночей. Я посмотрел ему в глаза, и мне захотелось обнять и поцеловать его, как отца родного в трудную минуту жизни. Он заметил мой взгляд, улыбнулся и сказал:

— Мы воюем как одна семья, — потом он поднялся и крикнул: — Вперед, за мной!

И мы побежали за ним, несмотря на яростный огонь противника. Вечером после боя мы опять были вместе с капитаном и вместе с ним праздновали великий праздник Первое мая.

Мы хорошо запомнили напутственные слова командира батальона: «Нам выпало счастье быть участниками завершающих боев… я уверен, что водрузим наше знамя над Рейхстагом».

Уже позади Ландвер-канал, по полуразрушенному мосту которого мы вручную тащили наши орудия в сплошной завесе пыли, поднявшейся от рушившихся зданий. Пехотинцы, которым мы приданы, движутся впереди. Они форсировали канал, не дожидаясь конца артподготовки. Откуда-то бьет пулемет, и мне доносят, что пехота приостановилась. Надо скорее расчистить путь, но как в этой пыли, которая стеной стоит, найти огневую точку? Делаем остановку, посылаем разведчиков. Я чувствую, как мои бойцы волнуются, и понимаю почему — они боятся, что этот проклятый пулемет задержит нас и наш батальон опередят другие.

Наконец наш лучший разведчик, он же и связист, Карымов, нырнувший в эту плотную массу пыли, вернулся и примерно определил, откуда ведется огонь. Решаем для большей верности подтянуть орудие ближе к цели. Слышится взволнованный голос командира орудия старшего сержанта Петрочука: «За мной, к Рейхстагу!» и гвардейцы тащат пушки прямо навстречу потоку пуль. Секунды, предшествовавшие выстрелу, казались часами. Выстрел…

— Мазила, с тобой Рейхстага не возьмешь, — ругает Петрочук наводчика.

— Нет, возьмем, — чуть не плача от обиды, отвечает наводчик.

И действительно, после второго выстрела пулемет замолчал. Тотчас же позади наших пушек раздалось «ура» — это наши пехотинцы бросились в атаку. Оказалось, что в погоне за вражеским пулеметом мы опередили пехоту.

Задача выполнена, огневые точки уничтожены, пехотинцы сломили сопротивление врага, и Рейхстаг теперь совсем близко. Но когда мы подошли к зданию, на крыше уже развевалось красное знамя. Его, как мы потом узнали, водрузили товарищи, подходившие к Рейхстагу с севера.

— Не успели! — с горечью сказал Штрочук. — Эх, вы! — обрушился он на свой ни в чем не повинный расчет.

Едва удалось мне успокоить ребят, до того они огорчены были, что их опередили. Да и самому мне было досадно.

Где-то далекая Родина, окутанная весенней зеленью, радостно встречает милый праздник. Она произносит тост за наше здоровье, за нашу победу. Москва шлет нам привет и благословляет на подвиг. Родина! Мы, твои сыновья, солдаты, сейчас как никогда скучаем по тебе, гордимся тобой. Наш солдатский тост мы поднимаем за тебя, Родина, за твою свободную жизнь, за твое счастье, за тебя, Сталин!

Еще за несколько дней до Первого мая в полку шел разговор о знаменах, которые должны быть сброшены в праздник на Берлин с борта самолета, — какого размера сделать знамена, что написать на них, где устроить их в самолете, чтобы удобнее было сбросить, как сделать, чтобы знамя было развернуто и дольше находилось в воздухе при спуске.

Штурман полка гвардии майор Тихонов изготовил два красных полотнища. На одном было написано «Победа», а на обратной стороне — «Слава советским воинам, водрузившим Знамя Победы над Берлином!» На втором полотнище лозунг «Да здравствует 1 Мая!».

И вот 1 мая ровно в полдень с аэродрома поднимаются истребители «Яковлев-3», чтобы сбросить красные знамена над Берлином. Знамена находились на бортах самолетов командира полка гвардии майора Малиновского и командира эскадрильи Героя Советского Союза гвардии капитана Новоселова. Дважды Герой Советского Союза Ворожейкин, Герои Советского Союза Ткаченко, Лавейкин, Песков и другие, в числе их и я, эскортировали знаменосцев.

Заходим с северо-запада. Впереди здание Рейхстага. Идем точно на него. Гвардии майор Малиновский дает команду:

— Внимание! Сбрасываю знамя.

Все мы увидели ярко-красное знамя с надписью «Победа», медленно спускающееся в районе Рейхстага. В этот момент, как гром, раздается в наушниках: «Ура!», «Слава Сталину!», «Слава советской гвардии!» Летчики приветствовали войска Красной армии, поздравляли их с первомайским праздником. Пока знамя спускалось, с борта самолета по радио беспрерывно неслось: «Ура, слава Сталину!»

Это был мой последний вылет на Берлин. Он останется в памяти на всю жизнь.

Первомайский приказ вождя мы читали под гул артиллерии, при треске пулеметов и мысленно были там — в сердце нашей Родины. В Москве — парад, а здесь мы завершаем войну.

Наши тяжелые гаубицы стоят у школы имени Геббельса, где воспитывались самые отъявленные фашистские изверги. Сейчас над этим зданием вьется красный флаг. Моросит дождь, артиллерия гремит, не умолкая ни на минуту, однако на нашей стороне становится все многолюднее. Население целыми потоками подымается из подвалов. Сегодня впервые в Берлине я услышал донесшуюся сквозь грохот артиллерии советскую песню:

Мог ли я в мирное время, празднуя этот день у себя на Днепре, подумать, что мне, украинцу, придется с автоматом в руках ходить по улицам разбитого Берлина!

Над городом стоят черные дымовые тучи. Беспрерывно грохочет тяжелая артиллерия. Подходит уже вечер, а бойцы еще не обедали. Все ослабели от бессонных ночей, лица потемнели от дыма и пыли. После чтения первомайского приказа товарища Сталина раздалась чья-то команда: «Вперед, товарищи, ползком, броском, но только вперед, победа за нами!» Нужно было воспитать в себе необыкновенное терпение, упорство, стойкость, чтобы, несмотря на все препятствия, продвигаться здесь вперед.

Когда к Рейхстагу подходили, не одну линию прокладывали, а целых три. Одна сгорит — другая работает. На другой повреждение — третья готова.

Подошли к Рейхстагу, все просят: «Пошли меня тянуть связь в Рейхстаг» Все первыми хотят быть. И тут, конечно, Коруленко и Примак своего добились и опять первыми были. Немцы обстреливали и с тыла, и с фланга, а нам нужно было всего 200 метров пробежать. Пустили дымовую завесу, но сильный ветер разогнал наш дым, и с левого фланга немцы открыли стрельбу. Поранило двух наших славных героев — сержанта Селиванова, который лучше всех действовал на Шпрее, и красноармейца Шульгу. Все же с наступлением темноты мы прорвались и протянули провод в Рейхстаг.

Когда мы штурмовали один из домов на Зейдельштрассе, телефонист передал: «С КП сообщили — получен приказ товарища Сталина». Нужно было все сделать, чтобы скорее прочитать приказ. Я связался с КП батальона и вызвал к телефону связного, комсомольца Афанасьева. Я дал ему задание немедленно доставить в боевые порядки нашей роты приказ товарища Сталина.

Прошло немного времени, и мы увидели сержанта Афанасьева, который, то перебегая, то переползая, пробирался к нам. До дома, который мы штурмовали, оставалось всего 20–25 метров. Уже в окна летели гранаты. Казалось, еще один бросок — и мы ворвемся в дом. Но как трудны были эти последние метры! Вражеские пулеметы не давали подойти к дому.

Сержант Афанасьев, весь серый от извести и пыли, тяжело дыша, протянул мне газету с приказом товарища Сталина. Как только я ознакомился с текстом, у меня сразу возникло решение немедля довести до бойцов приказание нашего Сталина: «Преследовать и окружать немецких захватчиков и не давать им передышки». Когда эти слова облетели всю роту, люди точно выросли. Каждый чувствовал, что это именно к нему в день Первого мая обратился Сталин. С какой яростью и с каким восторгом ринулись люди выполнять приказ Сталина! Комсомольцы сержант Пожидаев, красноармейцы Крастин, Бойчук поднялись и со словами: «Вперед, за Сталина!» — бросились через улицу, ворвались в подъезд дома, а затем гранатами пробили себе путь в коридор и в комнаты. Вслед за смельчаками вся рота, преодолев улицу, ворвалась в дом. Через несколько минут дом был очищен от немцев.

Расход снарядов сегодня был очень большой. Доставлять нх к орудиям приходилось через простреливаемый перекресток. Из 12 бойцов, выделенных для доставки снарядов, 8 вышло из строя — кого ранило, кого убило. Оставшиеся бойцы не могли справиться с работой. Создалось критическое положение: у орудий снаряды были на исходе. Это увидели иностранные рабочие, согнанные в Берлин гитлеровцами. К командиру батареи подбежали два чеха, потом еще два. Они предложили свою помощь. Командир батареи сказал:

— Помогайте, союзникам разрешаю.

Чехи очень обрадовались, вместе с нашими бойцами они стали перетаскивать снаряды через опасный перекресток.

Артиллеристы повеселели, снова часто загремели выстрелы орудий.

Не помню точно, на какой это берлинской улице, занятой уже нами, участились случаи нападения немцев на огневые позиция артиллеристов и на обозы. Немцы группами в 15–20 человек внезапно появлялись и так же внезапно исчезали.

Захватить диверсантов не удавалось. Невозможно было установить, по какой дороге они пробираются. Тогда начальник штаба вызывает меня и говорит: «Ты, Чхеидзе, с Кавказа, охотник, слух у тебя тонкий, а глаз острый. Вот тебе сутки срока и пять солдат в помощь. Ты должен найти место, откуда немцы к нам в тыл проходят».

Командир роты по плану города показал мне, где чаще всего бывают нападения противника. Я посмотрел: справа улица с линией метро, слева также улица с линией метро, линии шли от противника к нам в тыл. «Может быть, здесь проходят», — подумал я, но тут же отбросил это предположение, вспомнив, что все станции охраняются нашими. Где же эта лазейка? Ее-то и надо найти.

Солнце уже садилось за дома Берлина, когда мы, потные и усталые, закончили осмотр всех подвалов и переулков в указанном районе, так ничего и не обнаружив. У станции нас окликнули. Оказывается, наши стерегли здесь проход. Поговорил я с товарищами, но ничего утешительного от них не услышал. Говорят, что уже 2 дня сидят, все спокойно. Я все же решил обследовать обе линии метро. «Что же, в конце концов, — подумал я, — по воздуху, что ли, немцы летают?»

Попросив стоявшего здесь сержанта, чтобы он в случае шума внизу выслал на помощь нам своих бойцов, мы спустились в станцию. Темно, тихо и, признаться, немного жутко. Шли вдоль рельсов, прижимаясь к стене.

Когда спустились, я запомнил время и теперь следил по часам. 30 минут ходьбы — и мы могли оказаться у противника.

Прошло 20 минут. У меня что-то под ногами загремело. От неожиданности мы присели. Я посветил фонариком и увидел под ногами немецкую каску. Это она гремела. Осмотрелись. Один разведчик нашел пять патронов от немецкого автомата, другой — свежий окурок сигареты. Я же обнаружил между рельсами кровавый след. Куда поведет нас этот след? Минут через пять мы в нерешительности остановились. След исчез. Осмотрев все вокруг, обнаружили четыре прорезанных чехольчика немецких индивидуальных пакетов и три окурка сигарет.

Еще раз обследовали пол, стены. Как будто ничего подозрительного больше нет. Но вот взгляд наш остановился на двух решетках. Мы толкнули их, и они со скрипом открылись. Товарищи подсадили меня, и я оказался в трубе диаметром около полутора метров. Я посветил фонариком и вскрикнул от радости — снова появился кровавый след, теперь уже в трубе. Я позвал своих товарищей, и минут через пять мы по трубе пробрались в воронку. Осмотрели дно и скаты воронки, заметили отчетливые свежие следы немецких сапог.

«Значит, немцы были здесь вчера, — решил я. — Позавчера был дождь, и если бы эти следы были старые, их бы размыло».

Оставив засаду у воронки, я отправился доложить о результатах разведки. Начальник штаба выделил для засады взвод.

Утром в штаб привели двух пленных, которые подтвердили, что по этой трубе немцы не раз пробирались к нам в тыл. Из 50 немцев, которые направлялись на наши огневые позиции, остались только эти двое, остальные были уничтожены. С тех пор налеты немецких диверсантов на этой улице прекратились.

В 1939 г., перед уходом в армию, я побывал в Москве. Я восхищался подземными дворцами. У нас в метро все блестит, а у немцев метро как погреб. Мы попали туда после долгого боя в подвалах и даже сперва не верили, что это метро.

Задача у нас была такая: пройти под землей там, где на улицах немцы отчаянно сопротивляются, и выйти к Рейхстагу. Конечно, всем хотелось прийти к Рейхстагу первыми, а тоннель метро был прямым путем туда.

И вот мы на темной подземной станции. Ноги ступают на бетон. Вдали мерцает свет — тонкая полосочка. Оцениваем положение как разведчики: наблюдения никакого нет, ориентироваться можно лишь по слуху и на ощупь. У противника чрезвычайно выгодные условия для обороны.

Долго не задумываясь, мы двинулись по тоннелю. 300 метров шли вдоль рельсов, не встречая никакого сопротивления. Шли в темноте, как в саже. Но вот в стене ниша, в нише стоит аккумулятор, горит маленькая электрическая лампочка на черном резиновом проводе, со щитком. Идущий впереди товарищ докладывает: слышен разговор немцев. Мы легли на дно тоннеля. Нас обдало противной вонючей сыростью. Мне было особенно трудно ползти, потому что я несколько дней назад был ранен пулей в грудь. Повязка стесняла движения, но мне нельзя было подать вид, что я себя плохо чувствую, — сейчас же спровадили бы в госпиталь, и я не увидел бы своими глазами дня Победы в Берлине.

Мы ползли по тоннелю, останавливаясь и замирая через каждые 5 метров. Обратили внимание на запахи — пахло табачным дымом, не махорочным, а запахом тонко нарезанного невкусного немецкого табака. Пахло также мясными консервами, теми, что у немцев бывают в килограммовых коричневых банках.

Ясно, что поблизости должны быть немцы. Вдруг впереди засветился фонарик. Немец светил в нашу сторону, а сам находился в тени. Но мы уже получили ориентировку, заметили, что тоннель перегорожен кирпичной стеной, видимо, специально выстроенной для обороны. Мы увидели стальные двери-щиты. Значит, метро использовалось как бомбо- и газоубежище.

Мы продвинулись еще на 40 или 50 метров. По тоннелю засвистели пули; казалось, мы находимся в пчелином улье. Нам удалось скрыться в нишах, имевшихся в стенах тоннеля и предназначенных, видимо, для монтеров или путевых обходчиков метрополитена.

Но все же мы понесли жертвы. Был убит мой товарищ Андрей Полтавец, гвардии рядовой. Тяжело было терять друга, особенно в эти дни, когда чувствовалось, что победа совсем близко.

Снова нам пришлось задержаться у новой стены в тоннеле, биться гранатами, засыпать врага пулями из автоматов. Вся оборона немцев в метро была построена так: пустой участок — стена — снова пустой участок — снова стена.

4 дня продолжался бой в метро. Боеприпасами мы пополнялись тут же — всюду валялось много фаустпатронов и ручных гранат. В нишах по бокам тоннеля мы находили пищу, видимо, принесенную немецкими солдатами из домов. В больших стеклянных банках стояло вишневое варенье. Много было вина — бутылки в соломенной упаковке. Вина мы не пили — и без него мы качались, так устали. А варенье сперва показалось нам вкусным, но потом залепило глотки, стало жечь. Пить хотелось ужасно, а хорошей воды поблизости не было.

За 4 дня мы прошли под землей 1500 метров. Однако из этих четырех был один день, когда мы едва проползли 100 метров — так сильно сопротивлялся враг.

Мы вышли наконец из-под земли. Я увидел Бранденбургские ворота, увидел красное знамя на здании Рейхстага. «Значит, мы не успели первыми прийти сюда», — подумал я.

Немцы на улицах Берлина уже сдавались, а под землей еще сопротивлялись изо всех сил. Их там были тысячи; видимо, залезли туда самые упрямые, и выбивать их было весьма трудно.

Наш батальон с боем подошел почти вплотную к дворцу кайзера Вильгельма на Шлоссплац. 200 метров отделяли нас от дворца, но подступиться к нему было очень трудно. Противник энергично отстреливался из окон и ворот, из соседних домов, забрасывал нас гранатами стрельбой из фаустпатронов. А батальон наш и так уж был сильно обескровлен. В последних боях мы потеряли много людей, среди них нескольких командиров.

Однако никто из нас не допускал и мысли о сколько-нибудь долговременной проволочке. Был канун Первого мая, и мы решили отпраздновать его взятием кайзеровского дворца, чтобы подарить советской стране еще одну победу к этому дню.

И вот в тихую предмайскую ночь всех комсомольцев созвали в подвал, где помещался наш КП. Нас было 12 человек. Все мы были молоды, но военной сноровкой могли потягаться со старыми солдатами, все бывали под огнем, и среди нас не было трусов. Младший сержант Алексеенко в числе первых советских воинов форсировал реку Шпрее и удерживал плацдарм на ее западном берегу. Красноармеец Бахолдин, связной комбата, весельчак и всеобщий любимец, много раз под шквальным огнем противника переползал от камня к камню и передавал боевые приказы командирам подразделений. Санитарка Дуся Цивирко не один десяток раненых вынесла из-под огня, сама трижды была ранена. За смелость, за заботу, за ободряющее слово ее любили и уважали все бойцы батальона. Из 12 комсомольцев, собравшихся в подвал КП, не было ни одного, кто бы чем-нибудь да не отличился в боях с немецкими захватчиками.

Я был комсоргом батальона, и мне полагалось ознакомить комсомольцев с предстоящим заданием. Я сказал:

— На завтра, в день Первого мая, назначен штурм дворца. Мы, комсомольцы, должны быть впереди, увлечь за собой бойцов. В прежних боях мы честно справлялись с возложенными на нас задачами, не раз подавали пример дисциплины и отваги. Надеюсь, что и завтра не посрамим комсомольского звания — возьмем дворец. Пусть красное знамя будет водружено здесь нашими комсомольскими руками.

Я не ждал возражений, и они, разумеется, не последовали. Все комсомольцы выразили уверенность в успехе атаки, а Алексеенко поклялся первым ворваться во дворец и укрепить на нем красный флаг.

Мы разошлись и занялись подготовкой к бою. Ночь прошла спокойно. За ночь разнесли патроны и гранаты. Командование подбросило на наш участок несколько танков ИС и большое количество тяжелой артиллерии.

Под утро началась артиллерийская подготовка. Воздух потемнел от порохового дыма и красной кирпичной пыли. Мы с удовольствием глядели, как снаряд за снарядом аккуратно ложится во дворец; надо полагать, что засевшие там фрицы не разделяли нашей радости. Подавленные разрушительным обстрелом, они почти прекратили ружейно-пулеметный огонь.

В нижнем этаже обращенной к нам стороны здания было большое окно. Его-то и наметили местом вторжения штурмовой группы. Но оно было забито толстой решеткой. Артиллеристы помогли и тут. Пробоины от снарядов все теснее окружают железное окно, наконец один снаряд угодил прямо в центр решетки. Образовалось просторное отверстие.

Наступил решительный момент. Выдвинувшись на исходное положение, бойцы приготовились к броску вперед.

— Кому флаг? — спросил комбат Решетнев.

— Мне! — крикнул Алексеенко.

Артиллерия переносит огонь на соседние дома.

— Вперед на штурм! — командует капитан Баранец.

Комсомольцы, увлекая за собой всех остальных бойцов, бегут вперед. Разрыва между артподготовкой и атакой не было, поэтому немцы не успели опомниться. Бойцы, стремительно пробежав 200 метров, ворвались в окно и тут же пустили в ход гранаты. В громадных дворцовых залах загремели взрывы.

Нижние этажи дворца были очищены быстро — немцы устремились в подвалы и вверх, видимо надеясь, оторвавшись от нас, организовать сопротивление. Алексеенко, не добравшись еще до крыши, укрепил красный флаг в окне второго этажа. Но этот знак победы не был преждевременен. Сила нашего напора не ослабела, и крыша вскоре была завоевана. Мы с красноармейцем Файзуллиным заставили замолчать и станковый пулемет, подавший было голос из окна подвала, когда часть бойцов вела бой уже во дворе дворца. Прижимаясь к стене, мы подобрались к самому окну и бросили в него пару противотанковых гранат.

Когда мы вошли в подвал, сотни три раненых немецких солдат подняли руки и испуганно закричали: «Гитлер капут, руссиш зольдат гут!»

Все это случилось 1 мая. Редактора газеты убило, заместителя тяжело ранило, выбыли из строя шофер и наборщик. Литературный сотрудник заболел. Газета целиком легла на плечи секретаря редакции старшего лейтенанта Минчина. Он поручил мне собрать материал у бойцов и офицеров, сражавшихся в эти часы в районе Рейхстага, который уже был взят.

По улицам двигались колонны танков, машин, повозок, шли люди. Пройти было трудно. На переправах пробки. Все рвались вперед, скорее туда, к самому центру города.

Я повернул на глухую улицу. По ней, пригнувшись, от дома к дому перебегали бойцы, ныряли в подвалы. Вот засвистели пули, воздух вздрогнул от грохота разорвавшегося снаряда. Я бросился за угол, затем побежал к первому подъезду.

В подъезде я увидел связистов.

— Как пройти? — спросил я их.

— А так и идите, — ответили они мне. — По всем улицам обстреливает, гад. Фаустпатронами бьет по одиночкам. А куда вам?

— К Шпрее!

— Идем вместе.

Ныряя в подвалы, в пробоины стен, в подворотни, перескакивая заборы, мы перебегали вперед. На мне рубашка взмокла, плечи и ноги ныли от ушибов. Вышли на перекресток у кирки. Не успел я осмотреться, как возле меня бешено взметнулась земля, с треском упало дерево. Все покрылось пылью, ветром обдало лицо, с воем пронеслись осколки. На голову мне посыпались обломки кирпичей и известка.

Опомнившись, я бросился во двор, но в воротах остановился. Навстречу мне бежал высокий красноармеец. Одна рука его болталась, с нее текла кровь. Он потрясал кулаком и что-то кричал. Где-то коротко прострекотал автомат. Красноармеец не добежал до меня, покачнулся и плашмя упал на камень.

Я выскочил из ворот на улицу. Здесь лицом к лицу я столкнулся с девушкой.

— Стой, куда ты? — я обрадовался, узнав в девушке экспедитора штаба дивизии Олю Никитину.

— Как куда? На НП, газеты несу с приказом товарища Сталина.

Я говорю:

— Куда ты в такой огонь?

Оля засмеялась.

— А может, все время так будет, что же, ждать, когда кончится? Ладно, иду, а то некогда.

Она махнула мне рукой и скрылась в разрушенном доме. Я повернул влево и увидел связного стрелкового батальона капитана Давыдова.

— Далеко до вас?

— Нет, теперь близко.

Мы пробежали квартал. В следующем квартале кипел бой. Людей не было видно, а все грохотало, гудело, словно это разговаривали одни камни между собою. Мы пробежали двор, взобрались на груду камней, нырнули в яму. Под землею было темно и сыро. Мы держались за стены. Ощупью пробираясь в глубь подземелья, спутник мой светил фонариком и что-то бормотал. Мы сворачивали вправо, влево, шли прямиком, и наконец завиднелся конец пути. Боец указал мне рукой вперед, объяснил:

— Иди прямо, там вправо и во второй подъезд. Завернешь за угол, и третья дверь — это подвал капитана Давыдова.

Я пошел прямо, повернул вправо, но подъезда не видно. Дома тонули в огне и дыме. Летели искры, трещали патроны, осыпались стены. Я пробежал вперед, споткнулся о труп немца. Из-за угла показался боец с автоматом.

— Стой, куда тебя черти несут, — там же немцы!

Потом он смягчил голос, улыбнулся.

— А я не узнал вас, ей-богу. Ну что нового?

— Приказ Сталина вышел, первомайский.

Я достал газету. Боец стал жадно читать.

— А Давыдов где?

— В Рейхстаге.

Я перебежал мост через Шпрее, пробрался в дом, низ которого занимали наши, верх — немцы. Разведчик Петр Иванов откуда-то волок гитлеровца.

— Бил прямо в нас фаустпатронами, — сказал разведчик.

В подвале немец упал на колени, хватался за ноги наших людей, молил о пощаде. Шея его, толстая и короткая, побагровела.

Разведчик набрал гранат и полез через дыру в потолке на верхний этаж.

— Пойду давить их, как змей.

— А что нового? Кто отличился?

— Деремся, что же нового? — сказал он и скрылся.

Вскоре Иванов опять появился. Я присел с ним на камень в полутемном подвале. Он вслух читал приказ товарища Сталина.

— Ого, здорово, мировая война подходит к концу.

Иванов просиял, вскочил с места, схватил автомат и опять убежал.

Я записал в книжечку много интересных фактов и, распрощавшись с героями, поспешил в редакцию, чтобы сдать материал в новый номер. Этот номер оказался последним из выпущенных нами во время штурма Берлина.

После того как наши танки перешли разрушенный мост через Ландвер-канал, командир роты сообщил нам, что на очереди — выход в Зоологический сад; снарядов приказано не жалеть и быстрее продвигаться вперед — бои близятся к концу.

Дело было днем 30 апреля.

Мы заняли места в танках и повели их прямо по Тиргартенштрассе.

Немцы со всех сторон обстреливали нас из пулеметов.

Вскоре нам пришлось свернуть в переулок, потому что немцы стали с обеих сторон улицы стрелять из фаустпатронов, и несколько танков загорелось. Во второй половине дня, когда мы уже приближались к району Зоологического сада, на перекрестке нам преградил путь большой завал. Немцы воспользовались нашей заминкой и усилили огонь. В ответ и мы открыли из танков орудийный огонь. Вскоре к нам подоспели саперы и автоматчики нашего полка. Не прошло и часа, как завал был разобран, и танки могли пройти. Командир полка гвардии подполковник Резник вызвал меня и приказал моему танку и танку младшего лейтенанта Мартынова с группой автоматчиков прорваться через брешь в завале и проскочить на следующую улицу, чтобы разведать, каковы в этом месте силы противника и близко ли наши соседние части. Я двинулся первым, Мартынов — вторым. Наши танки ныряли из воронки в воронку, ломая встречные деревья.

Несколько времени спустя я решил, что пора осмотреться, открыл люк и наполовину высунулся. Я ничего не успел увидеть, из окна второго этажа ближнего дома сделан выстрел из фаустпатрона. Он попал в гусеницу и разорвался. На несколько минут я потерял сознание и повис в люке. Контужен был и мой механик-водитель. Но мы быстро пришли в себя. Мартынов из своего танка и сопровождавшие нас автоматчики сковывали своим огнем немецких снайперов и «фаустников», а мы тем временем ремонтировали подбитый танк. Через 2 часа он снова был готов к бою. К этому времени нас догнали остальные танки нашего батальона. Но и немцы усилили здесь оборону. Огонь все крепчал, фаустпатроны летели из каждого окна, улица была загромождена горящими танками и завалами. Мы с боем продвинулись еще метров на двести и опять вынуждены были остановиться. Нужно было идти в обход, но открытых дорог не было. Тогда командование приняло решение: проломить дома, сделать проходы для танков и обойти Зоологический сад с другой стороны.

Закипела работа. Автоматчики очистили подъезды ближних домов. Саперы гвардии капитана Паллера нащупали удачное место для пролома — небольшое строение какого-то склада, соединявшее стены двух смежных зданий. Мы взорвали его и проникли во двор, находившийся возле Зоологического сада. Разрушив ограду, мы увидели в брешь темные силуэты деревьев. Был уже вечер.

— Начинаем движение в сад, — сказал командир танковой роты гвардии старший лейтенант Снегирев, и танки медленно поползли в проход. Первый повел свой танк гвардии старшина Корулько, затем я, а за нами длинной цепью — танки, самоходки, артиллерия на прицепах у грузовиков, автомашины с боеприпасами.

На территории сада мы остановились среди больших аквариумов. Впереди окапывалась пехота. Нам приказано было пополнить боеприпасы, чтобы к утру начать штурм немецких укреплений в саду.

Вечером 1 мая, когда наш батальон находился во дворце Вильгельма, был получен приказ форсировать канал, выйти на Унтер-ден-Линден и достичь Бранденбургских ворот.

Немцы вели с западного берега канала непрерывный огонь. В темноте светились трассы пулеметных очередей, гремели разрывы фаустпатронов. Откуда-то из района Рейхстага немцы методически обстреливали минами Шлоссплац перед дворцом кайзера. Было что-то обреченное в этом отчаянном и бесполезном обстреле, который уже ничего не мог изменить.

Собравшись во дворе дворца, бойцы готовились к предстоящему броску и тихо переговаривались между собою.

Слышу знакомый сдержанный говорок старого солдата-минометчика Мерасова.

— В степях под Моздоком, — говорит Мерасов, прошедший славный путь от Кавказских гор до Берлина, — я все думал: выпадет ли мне счастье драться на берлинских улицах?..

— Да, — вспоминает коммунист Лебедев. — Мы еще на Висле обещали товарищу Сталину, что наши мины долетят до Берлина.

Команда:

— Приготовиться! По местам!

У минометчиков на плечах стволы, опорные плиты, пулеметчики впряглись в свои «машинки». Связисты уже развернули станцию на КП батальона и готовы тянуть линию через канал.

Первая группа — стрелки лейтенанта Крысенко и пулеметчики лейтенанта Ершова. Они направляются к мосту — навстречу незатихающему огню противника.

На мосту вспыхивает перестрелка. В треск выстрелов врывается дружное «ура». Шум боя удаляется.

Через несколько минут к комбату прибегает связной от лейтенанта Крысенко — литовец Шиманскас. Этот молодой паренек лишь недавно пришел к нам во взвод связи. Но как преобразился он! От первоначальной робости и нерешительности не осталось и следа.

— Товарищ майор, — четко рапортует Шиманскас, — командир роты лейтенант Крысенко приказал доложить вам: задача выполнена, канал форсирован. Рота закрепилась в угловом доме на левой стороне улицы. Справа в доме — противник.

Переправа продолжается. Немцы заметили нас. Они открыли огонь прямо по воротам дворца, где сосредоточилась вторая группа. Начали рваться фаустпатроны.

Уже есть раненые. Ранен и комбат.

Командование батальоном принимает капитан Гюльмамедов. Он действует так же быстро и решительно.

Группа за группой переправляются через канал. Связные Шиманскас и Якимович четыре раза под ураганным огнем противника пробегают по мосту.

Уже светает. Связистов Бачурина и Герцуна, которые тянут линию через мост, заметили вражеские снайперы. Близко ложатся пули. Можно бы укрыться за баррикадой, переждать, но батальону нужна связь, впереди Бранденбургские ворота!..

И линия наведена. Капитан Гюльмамедов докладывает по телефону:

— Вышел на Унтер-ден-Линден. Сосредоточиваемся для броска к Бранденбургским воротам.

В это время на мосту уже работают саперы капитана Анисимова. Слышен стук топоров и кирок. Неутомимые труженики войны прокладывают дорогу танкам.

И вот на Унтер-ден-Линден, видевшую парады горе-завоевателей бесноватого фюрера, выходит советский танк. Не спеша разворачивается башня. Ствол пушки ИС угрожающе уставился на здание, откуда немцы ведут огонь.

Удар — и с грохотом обваливается стена. Немцы умолкли.

Батальон стремительно продвигается вперед. Связисты еле успевают разматывать катушки.

Остановка. Противник, укрывшись на чердаке трехэтажного дома, бьет вдоль улицы. Что ж, опять подходит ИС. Два выстрела. Больше не надо. Дорога снова открыта.

Но чем дальше, тем больше опорных точек врага. Бьют из всех родов оружия. Бьют с чердаков, из окон, из подвалов. А батальон идет все вперед и вперед. Ведь там, впереди — Бранденбургские ворота…

Справа движутся наши стрелки и пулеметчики. Слева — связисты и минометчики.

Это неумолимое, как сама смерть, движение морально подавляет немцев. Сперва одиночками, затем десятками выползают они отовсюду. Поднятые руки, жалкий, унылый вид. До них дошло: все кончено!

Восходящее солнце освещает картину боя.

Перед нами — совсем близко — серая громада Бранденбургских ворот. Еще бросок — и мы у цели.

Капитан Гюльмамедов, командир минометной роты капитан Червяков и я подбегаем к воротам. Навстречу с запада движется цепь. Свои!

Мы соединились с наступавшими с юго-запада гвардейскими частями Чуйкова. Богатыри Сталинграда и защитники Кавказа соединились в центре фашистского логова. Бурная радость охватывает нас. Воины обнимают, целуют друг друга.

У Бранденбургских ворот возникает митинг. Какой-то молоденький офицер говорит стихами. Ему отвечают громовым «ура».

В канун первомайского праздника мой батальон вышел на угол Будапештер и Лютцовштрассе. Я посмотрел на карту. Зеленый треугольник был перед нами. Мелкими буквами написано: «Зоологический сад». Большой сад около Рейхстага тоже называется Тиргартен, то есть «зоологический сад». Но перед нами был настоящий зоологический сад, не только по названию. Мы слышали рев тигра. Мои солдаты смеялись: «Это не то логово зверя, тут гораздо более мирные звери, чем те, с которыми пришлось нам почти 4 года воевать».

Я вызвал гвардии младшего лейтенанта Мозжилина, приказал ему взять взвод, ручной и станковый пулеметы, продвинуться по Зоологическому саду, разведать противника, засечь его огневые точки.

В саду было темно. Слева от нас горела кирха, справа горели дома, но сам сад находился как бы в тени. Вслед за Мозжилиным пошли саперы с миноискателями и взрывчатыми веществами. Они должны были взорвать кирпичную стену зоосада, сделать в ней проходы. Из сада били автоматчики, стреляло несколько пулеметов. Мозжилин вошел в сад. Там его взвод залег и стал вести ответный огонь. Через связного младший лейтенант сообщил мне: остановился возле искусственных пещер.

Это были пещеры для зверей, они были выложены камнем, и немцы использовали их для своих позиций.

Я связался по радио с Героем Советского Союза полковником Шейкиным, командиром полка. Он приказал мне к утру взять зоосад и выйти на линию железной дороги. Нам была придана артиллерия — 14 автомашин с пушками на прицепах да еще полковая батарея на конной тяге.

В 3 часа ночи мы пошли в наступление. Немцы группками по два-три человека занимали оборону в различных местах сада, в звериных пещерах и ровиках.

Звери разбежались по саду, сквозь стрельбу мы слышали опять рев тигра, вой шакала, мяуканье диких котов. Кто-то заметил на высоком ветвистом дереве какую-то фигуру и решил, что это вражеский снайпер — «кукушка». Протрещала автоматная очередь, и фигура кувырком полетела с дерева на землю. Каково же было удивление и огорчение бойцов, когда они увидели, что убита обезьяна.

Мы прошли почти весь Зоологический сад и натолкнулись на кирпичную стену.

Тут я решил применить артиллерию. Подъехали автомашины. Командир 2-й роты старший лейтенант Кручинин доложил: впереди огромная крепость. Это было для нас некоторой неожиданностью. На карте крепость не значилась. Я подумал, что Кручинин называет крепостью какое-либо укрепленное здание. Но Кручинин настаивал на своем: огромная пятиэтажная крепость, окна заложены стальными плитами; машины развернулись, пушки бьют по крепости, но не пробивают ее стен.

Я подошел и увидел в предрассветной мгле огромную мрачную башню. Серые бетонные стены ее были не обработаны, на них были отпечатки опалубки — досок, которые держали бетон, пока он не затвердел. Мы ходили вокруг четырехугольной башни-крепости. Внутри ее слышался шум. Все двери крепости были плотно закрыты. Из-под стальных щитов, закрывавших окна, немцы вели автоматный огонь. Но мы ходили под самыми стенами крепости и поэтому были неуязвимы. Вокруг торчали рельсы — надолбы и ежи, стояли разбитые осколками наших снарядов автомашины.

Наступило утро. Огонь из крепости прекратился.

Командир полка передал мне по радио:

— Не стреляйте, огонь — лишь в крайнем случае, выжидайте.

Мы кричали по-немецки и по-русски: «Открывайте двери, сдавайтесь!» Но крепость молчала, крики изнутри прекратились, казалось, все там вымерло.

Неужели немцы — их там наверняка было много — ушли по какому-нибудь подземному ходу? Вот это было бы досадно! Но открылись стальные тяжелые двери, появился немецкий офицер с поднятыми руками.

В это время полковник Шейкин передал мне:

— Будьте готовы к приему пленных.

Неся ранцы с барахлом, котелки, амуницию, немцы выходили из дверей. Они тут же бросали оружие, и вскоре у выхода из крепости образовалась огромная гора винтовок, автоматов.

По нашей команде немцы строились и партиями под конвоем уходили к нам в тыл. Каких только типов мы не увидели здесь!

Мы вошли в крепость — немцы называли ее бункером. Она представляла собой пятиэтажное здание из железобетона с маленькими окнами-бойницами. По углам крепости — полукруглые башни, заканчивающиеся наверху площадками с мощными зенитными орудиями.

На третьем этаже был расположен госпиталь. Когда мои гвардейцы зашли туда, хирург в операционной обрабатывал раненого немецкого офицера. Врач испугался, бросил было работу. Чтобы не мешать ему, гвардейцы ушли.

В крепости работали лифты, горело электричество. Это было хорошо оборудованное убежище с запасами воды и продовольствия, вентиляцией и отоплением.

Здесь прятались офицеры и солдаты разбитых танковых частей германской армии. За несколько часов мы приняли около 2500 пленных.

В помещениях крепости мы нашли склады топографических карт, комнаты, где работал отдел германского генерального штаба.

Мы вышли на крышу крепости. Тяжелые зенитные орудия стояли с опущенными стволами. Отсюда, с бетонной площадки, был виден весь Берлин — на север, запад, юг и восток. Серый, разбитый авиацией и артиллерией город. От некоторых высоких домов осталось лишь по одной стене. Но даже и на этих стенах, на их вершинах реяли алые флаги, поставленные нашими смельчаками.

Командир штурмовой группы подал команду:

— Вперед!

Бойцы быстро пересекли улицу и открыли огонь по большому угловому дому. Там засел сильный отряд немцев, прикрывавший подступы к площади.

Упорный бой длился до позднего вечера. Только с наступлением темноты горсточке наших бойцов удалось пробить проход в кирпичной стене двора и прорваться в нижний этаж здания. Но немцы имели слишком большой перевес в живой силе; преимуществом для них было и то, что они занимали верхние этажи. Неравная борьба в доме продолжалась всю ночь.

Маленький отряд советских воинов нес тяжелые потери.

Погиб костромич Павел Молчанов, упал замертво татарин Ромазан Ситдиков. Тяжкое ранение сразило самого командира штурмовой группы Аркадия Рогачева. Превозмогая нестерпимую боль в животе, он все твердил:

— Держитесь, товарищи! Держитесь…

Кончались патроны. Бойцы задыхались в густой пыли, застилавшей глаза. Только по вспышкам выстрелов угадывали бойцы, что их товарищи еще держатся.

Вдруг сквозь гром сражения, вверху явственно послышалось «ура». И сейчас же раздался огромной силы взрыв.

Ошеломленные, еще не понимая, что произошло, красноармейцы бросились на второй этаж.

Немцы, сбившись в угол, с ужасом таращили глаза на потолок. Но русские появились снизу — и немцы поспешно побросали оружие.

Советские воины ворвались и на третий этаж. Здесь повсюду валялись вражеские трупы, несколько оставшихся в живых фрицев дрожали от страха.

Разгром врага был полный, но кто учинил этот разгром?

Выскочив на чердак, бойцы увидели двух борющихся людей. Один был немец, другой наш — Матвей Чугунов. Матвей с Урала, как ласково звали его товарищи. Прежде чем бойцы успели придти к нему на помощь, Матвей рывком приподнял здоровенного рыжего немца и выбросил его в слуховое окно. Грузное тело шлепнулось об асфальт.

Бойцы обступили Матвея.

— Здорово ты его переправил!

— Силен!

Кто-то спросил:

— Но как ты сюда попал?

— Погодите, братцы, — сказал Чугунов, — все расскажу по порядку — дайте только отдышаться.

Вот как было дело.

Матвей Чугунов опытным глазом оценил обстановку еще до того, как положение наших бойцов стало отчаянным. И он сразу принял решение. Не замеченный никем, он выскользнул из первого этажа и по водосточной трубе взобрался на чердак. Там был пролом на третий этаж, полный немцев. Матвей крикнул «ура» изо всех сил и метнул в пролом связку противотанковых гранат.

— Я побежал было к вам, — продолжал Матвей Чугунов, — но наткнулся на того рыжего немца. Долго пришлось повозиться… он чуть было меня не удушил…

Лукаво прищурив глаза, он закончил:

— А все же я сделал из него блин! Посмотреть надо, не ожил бы… Он выглянул на улицу и вдруг закричал:

— Гляди, ребята!

Бойцы повернулись к окну. Над разбитыми коробками домов чернело хмурое здание Рейхстага, а над куполом его уже развевалось красное знамя.

Несмолкаемый гул канонады стоял над центром Берлина, где еще сопротивлялись окруженные гитлеровцы. Улицы забиты нашими танками, самоходной артиллерией, обозами. Пехоты не видно: она прочесывает здания и дворы.

Канун Первого Мая. Батальон майора Насонова готовится к наступлению. Только что получен приказ командира полка: батальону поставлена задача прорваться к Бранденбургским воротам.

Во дворе идет партийное собрание. Командир батальона знакомит коммунистов с задачами подразделений.

— Товарищи коммунисты! — говорит он, заканчивая. — Нам выпала высокая честь нанести в первомайский праздник последний удар по врагу. Этот удар должен быть и будет смертельным для гитлеровцев. Коммунисты, как всегда, должны быть в первых рядах…Все!

Выступает командир 5-й роты коммунист Токарев. Он говорит, обращаясь к комбату:

— Коммунисты и весь личный состав моей роты выполнят с честью поставленную задачу.

На таком же коротком собрании комсомольцев у развалин четырехэтажного дома на другой стороне улицы сержант Волик говорит:

— Товарищи комсомольцы! Знамя нашей дивизии украшено двумя боевыми наградами. В этом есть доля нашей заслуги, комсомольцев. Будем же, как всегда, впереди! Лично я обещаю в этом бою первым водрузить знамя Победы на Бранденбургских воротах.

Перед вечером подразделения батальона начали штурм рейхсбанка. Засевшие в нем гитлеровские смертники открыли яростный огонь из всех видов оружия. Несмотря на это, бойцы 5-й роты старшего лейтенанта Токарева упорно продвигались вперед, стреляя по окнам и чердакам. Командир орудия коммунист старший сержант Белый выкатил пушку на открытую позицию и расстреливал огневые точки врага прямой наводкой. Он был ранен, но не оставлял орудия.

Люди скапливаются на рубеже атаки. До рейхсбанка не больше 100 метров. Пулеметчики и орудийные расчеты до предела усиливают огонь. В воздух летит зеленая ракета. Старший лейтенант Токарев поднимается первым, командуя:

— За Родину, за Сталина! Вперед!

Бойцы группами выскакивают из укрытий и с криком «ура» бегут за ним. Немцы усиливают огонь. До банка уже не больше 50 метров. В этот момент у ног отважного офицера рвется фаустпатрон. Токарев падает, тяжело раненный. Минутное замешательство. Но вперед уже выбегает старшина Дьяков.

— Вперед, товарищи!

— Отомстим за командира!.. Ура!..

Бойцы устремляются за ним. В подъезды и окна летят ручные гранаты.

По верхним этажам непрерывно бьют наши артиллеристы и пулеметчики, не давая врагу вести прицельный огонь. Сыплются кирпичи и штукатурка. Две штурмовые группы уже ворвались в подъезды. Закидав вестибюли гранатами, они ринулись внутрь здания. Несколько минут там идет ожесточенная борьба.

Из главного подъезда выходят первые пленные. Подняв руки вверх, они идут за конвойными. Одновременно в окнах второго и третьего этажей появляются белые флаги…

Утром свободные подразделения батальона собрались на полуразрушенной бумажной фабрике. Командир батальона зачитал первомайский приказ Верховного главнокомандующего. Бойцы, сержанты и офицеры перед строем дали торжественную клятву, что в предстоящем сегодня штурме оправдают доверие товарища Сталина…

Прямо с митинга подразделения пошли в бой. Весь день 1 мая прошел в напряженных боях. Подразделения батальона, пробиваясь к театру, очищали от противника дом за домом, квартал за кварталом.

Немцы упорно сопротивлялись на Нидервалльштрассе и параллельной ей Курштрассе. Здесь они за ночь собрали сильную группировку, в составе которой было до десяти самоходных орудий, бронемашины с метательными реактивными аппаратами.

Капитан Степанов, командовавший в этот день батальоном, принял решение отказаться от лобовой атаки и предпринять обходный маневр, пробиваясь через дома внутри кварталов. Саперам была поставлена задача сделать с наступлением темноты в стенах прилегающих домов 12 проходов.

Несмотря на сильный обстрел противника, саперы и помогавшие им бойцы пробивали проходы один за другим. Работали ломами, применяли толовые шашки и трофейные фаустпатроны. К 2 часам ночи проходы были сделаны, и штурмовые группы стали через них просачиваться на фланги и в тыл группировки противника. Начался ожесточенный ночной бой. Немцы защищались отчаянно, но, боясь полного окружения, начали отходить по Егерштрассе и Таубенштрассе в сторону театра. Штурмовые группы, не давая противнику опомниться, на его плечах ворвались в театр. В большом здании они дрались с противником в темноте лопатками, ножами, ручными гранатами. Через полчаса все было кончено.

Не останавливаясь, подразделения двинулись дальше, к Бранденбургским воротам. Когда штурмовики очистили несколько кварталов, от командира взвода старшины Дьякова, прикрывавшего правый фланг батальона, было получено донесение, что группа немцев численностью до 200 человек при восьми самоходках и бронетранспортерах перешла в контратаку, угрожая отрезать продвигавшиеся вперед роты. Через несколько минут от него же было получено сообщение, что немцы продвигаются уже по Беренштрассе. Положение осложнялось. Командир батальона решает не прекращать движения штурмовых групп. Он приказывает своему заместителю капитану Фотиеву ликвидировать нависшую над флангом угрозу. Тот вместе с комсоргом батальона лейтенантом Гуйваном поспешно бежит туда.

Со взводом бойцов Фотиев занимает круговую оборону в районе станции метро на Фридрихштрассе. В угловой дом, выходящий на Беренштрассе, капитан посылает расчет станкового пулемета сержанта Городицкого. Кинжальный огонь этого пулемета приводит гитлеровцев в замешательство. Воспользовавшись этим, капитан Фотиев бросается с бойцами в контратаку, и это завершило дело. Около 40 немцев сдались в плен. Остальные в беспорядке отошли на Унтер-ден-Линден…

В это время 6-я стрелковая рота капитана Дудина, стремительно гоня перед собой противника в сторону Бранденбургских ворот, с боем подошла к отелю «Адлон», в котором размещался немецкий полевой лазарет. У главного подъезда то и дело останавливались санитарные машины, подвозившие раненых немецких солдат и офицеров. Разгрузка их не прекращалась даже и в то время, когда наши автоматчики, преследуя немцев, ворвались во двор отеля и завязали в нем бой. В лазарете оказалось свыше 1200 раненых. Оставив здесь один взвод для охраны госпиталя и обеспечения своего правого фланга, капитан Дудин с остальными взводами устремился дальше. Впереди роты двигалась штурмовая группа сержанта Волика. Она очищала дом за домом от противника и безостановочно гнала его в сторону Герингштрассе. Чтобы не задерживаться, она обходила дома, еще занятые противником, оставляя их другим подходившим подразделениям роты.

С Герингштрассе штурмовая группа увидела наконец цель, к которой стремились, — арку Бранденбургских ворот. За ней в предрассветной мгле выступала серая громада Рейхстага, над которым уже реяло красное знамя.

Вся Герингштрассе находилась под жестоким обстрелом.

По ней били и со стороны Тиргартена, где еще сидели немцы, и со стороны арки. Поэтому капитан Дудин приказал вести дальнейшее продвижение внутренними дворами.

После того как был занят последний дом квартала, выходивший фасадом уже на Унтер-ден-Линден, и подтянулись соседние штурмовые группы и пулеметчики, командир батальона выбросил в воздух зеленую ракету — знак общей атаки. Тотчас со всех дворов на улицу ринулись группы солдат. Закидывая немцев ручными гранатами, наступающие устремились к Бранденбургским воротам.

Сержант Волик с развевающимся красным знаменем в левой руке первым подбежал к арке. С помощью капитана Дудина и красноармейца Лебедько он взобрался на ворота и, найдя пробоину в бронзовом коне, вставил в нее древко знамени.

Из дневников и писем 2 мая 1945 г.

Мне пришлось побывать в Рейхстаге, когда бои здесь кончились. На задымленных стенах были уже тысячи надписей, сделанных советскими воинами…

На одной из колонн прочел я наспех написанные мелом слова:

«От Пено до Берлина. Гвардии сержант Кунявин». Много воспоминаний пробудила в моей памяти эта надпись. Ты ли это, Петр Кунявин, мой славный давний товарищ, боевой соратник?!

Мы расстались с ним зимой 1943 г. на Северо-Западном фронте.

Многие знают маленький поселок Пено, затерянный среди лесов Калининской области. Этот поселок прославлен Лизой Чайкиной.

Там, в Пено, я был у пулеметчика Кунявина вторым номером, и оттуда мы пошли с ним в наступление.

В одной ожесточенной схватке мы оба были ранены и после боя оказались рядом на носилках в медсанбате. И тут Кунявин сказал мне не то шутя, не то серьезно:

— Ну, браток, если попадем мы в разные госпитали, то, значит, встретимся только в Берлине.

Мы попали в разные госпитали, а потом где я только не воевал, но о Кунявине не слышал.

Обойдя залы Рейхстага, я снова вернулся к колонне и к подписи гвардии сержанта Кунявина добавил свою. Доведется ли моему боевому другу узнать, что мы вместе брали Берлин?

2 мая наша рота занимала один из полусгоревших кварталов вблизи Рейхстага. Немцы старались прорваться через наш участок. В 6 часов утра после небольшой артподготовки они атаковали дом, занятый нами. С гранатами в руках они рвались к проломам в стенах и к окнам. К этому времени у нас как раз вышли боеприпасы. Пришлось бегать по развалинам в поисках гранат и патронов. Их много тут осталось еще от боя за этот дом.

Пока часть бойцов была занята добычей боеприпасов, пятерым гитлеровцам удалось проскочить через один из проломов во двор. Первым появился немецкий офицер. Я выстрелил в него, но не попал, а он в это время метнул в меня гранату. На счастье, она упала, не долетев до меня, и, разорвавшись, только забросала обломками кирпичей. Я выстрелил во второй раз, и тут гитлеровцу пришел конец. Остальные немцы, видя, что их начальник убит, кинулись было назад. Но наши пули догнали и положили их на месте; одному только удалось уйти.

После этого мы замечаем, что стало что-то тихо, на улице мало кто живой виден. Мы думаем: надо держаться, верно, перед боем это тихо. И вдруг является к нам связной с командного пункта роты с приказом прекратить огонь. Мы только глаза вытаращили. Не думали, что в этот час и всей войне в Берлине конец. Вылезли мы на улицу, грязные, чумазые — ведь 7 суток сидели здесь, в развалинах. Стали собирать по улицам немцев, тех, кто не успел удрать из этого квартала, и собрали их сотен до трех. Выстроили пленных и отправили под конвоем, а сами пошли приводить себя в человеческий вид.

Вечером 1 мая после жаркого боя за здание Рейхстага мы наконец получили возможность отдохнуть. Отбив железные двери какого-то подвала, мы решили здесь расположиться, чтоб справить первомайский праздник.

Зажгли свечи. Нашим взорам представились три больших штабеля бумаги.

Эти штабеля пригодились нам: из пачек бумаги были сооружены столы и скамьи. Мы засели за праздничный ужин, а затем на постелях из того же материала кое-кто из нас прикорнул. Большинство, несмотря на зверскую усталость, не сомкнуло глаз.

Ночь пролетела незаметно в разговорах. Наступил рассвет, и мы покинули нашу спальню. Мы вышли на улицу, которая была ничья. Я шел впереди, за мной человек двадцать, связисты и разведчики.

Вот здание оперного театра. По противоположной стороне улицы пробираемся дальше к центру. Вдруг пулеметная очередь — прямо на нас. Все обошлось благополучно, никого не задело. Стремительным броском мы перебежали под укрытие стены соседнего здания. Дальше идти нельзя: мы одни ушли вперед на целый квартал!

К счастью, в этот момент из-за угла показался наш тяжелый танк. Я указал танкистам направление, откуда бил пулемет. Танк развернул башню и послал в указанном направлении два снаряда. Разрывы потрясли пустынные, безмолвные улицы. И снова все стихло. Так прошло минут десять — поразительная тишина! и вдруг, как по сигналу, сразу отовсюду стали появляться вооруженные и безоружные немецкие солдаты. Через несколько минут на перекрестке уже собралась тысячная толпа. Немцы повылезали из своих нор, чтобы сдаться нам в плен.

Мы подумали, что нам делать с ними, — нас было слишком мало, чтобы взять их всех под конвой. Пришлось приказать им строиться в колонны и под командой своих же офицеров направляться в сторону наших войск.

Только успели мы отправить последнюю партию, как из-за угла прямо на нас строевым шагом вышла вооруженная колонна человек в двести во главе с офицером. Я вышел на середину перекрестка. В 5 метрах от меня немецкий офицер остановил колонну, повернулся ко мне, расстегнул кобуру, вынул пистолет и, подойдя поближе, вручил его мне. Затем отошел на три шага, стал и ждет. Я приказал колонне сложить оружие. Офицер ответил, что солдаты согласны сложить оружие лишь в том случае, если им гарантируют жизнь, так как отряд является ударной колонной войск СС.

— Пленных мы не расстреливаем, — ответил я.

Солдаты, проворно сложив на тротуаре винтовки, автоматы и противогазы, снова построились в колонну. Каску не снял никто. Спрашиваю:

— Почему не сняли каски? Ведь никто не стреляет.

— Нет, — последовал ответ, — мы останемся в касках, потому что идет дождь…

Я позволил им идти в плен в касках, раз им это уж так нравится. Впрочем, пройдя метров тридцать, они стали сбрасывать каски на мостовую…

Сегодня я со своим другом связистом Кукшиным стоял у здания Рейхстага. Вижу, что Кукшин задумался чего-то. Спрашиваю:

— Ты чего, Кукшин, задумался?

Он молчит. Потом он высказал свою мысль:

— А як нэ вэлыка була у Гитлера сыла, а мы ее зломыли.

Что пережил я сегодня — этого описать нельзя, невозможно. Это день долгожданный, незабываемый. Ах, как мы тебя ждали — радостный, солнечный, весенний день нашей Победы! Какими словами выразить мне эту великую радость?

Выпили мы с товарищами по кружке вина в честь Победы у самых Бранденбургских ворот. Потом решили мы немного пройтись, посмотреть на германскую столицу, как выглядит она сегодня.

Смотрю, на скамейке сидят три женщины. Вот, думаю, уже вылезли немки — на солнышке греются. Даже выругался. А они, должно быть, услыхали и кричат вдогонку:

— Русские мы, чего своих не признаете?

Действительно, смотрю, кажется, наши девушки. И тут обомлел я. Свою знакомую узнал — из нашего поселка. Как оказались они здесь, да еще в такой день? Любимая моя Аня и ее сестры Клава и Маруся. 4 года я Аню не видел, а ведь еще в школе за одной партой сидели. И Аня плачет.

Лицо у нее порохом обожженное. Работали они на берлинской фабрике, в лагере жили. А как только освободили их, Аня и ее сестры стали нашим раненым помогать.

Так мы и встретились почти что у самых Бранденбургских ворот.

Тут узнал я, что и моих сестер Нюру и Дуню немцы тоже увезли на чужбину. Только не знает Аня, в каком месте они находятся.

Побежал я к своему командиру. Все рассказал майору. А он приказал мне позвать моих землячек в гости к бойцам нашего батальона.

Вечером мы с Аней совместное письмо на родину написали о нашей встрече и всех родных и соседей поздравили с великой Победой.

В нашем батальоне к ночи на 2 мая осталось только два связиста — я да гвардии красноармеец Чайка. Остальные связисты вышли из строя в последних боях. Дали нам в помощь еще стрелка Палия Пантелея, но он мало смыслил в нашем деле. Однако пришлось и его приспособить, потому что дела было как раз очень много. Наш батальон преграждал путь противнику на перекрестке двух центральных улиц, и приходилось крепко драться — немцы напирали отчаянно, стремились куда-то прорываться. Такая была горячка, что мы проглядели, как и Первое мая прошло.

Постоянную связь с ротами командир батальона держал больше по телефону; в городе — не то что в поле: стены домов не давали возможности иначе быстро ориентироваться в обстановке. Я поддерживал связь с ротой, где командиром был гвардии капитан Хабибулин. Я посадил Палия за аппарат, а все остальное взял на себя. За эту ночь мне пришлось устранить 11 порывов. Я работал не покладая рук и радовался, что связь даем бесперебойно, что вовремя передаются приказы командира и ему докладывается о ходе боя, о наличии боеприпасов, о потерях.

Шесть раз в эту ночь шли немцы в контратаку. Но мы отбивали немцев всеми средствами: гранатами, огнем из пулеметов и автоматов.

Утром командир батальона потребовал к телефону командира роты. Я его разыскал, но он был сильно ранен и ходить не мог. Я доложил об этом командиру батальона. И тогда он велел мне передать приказ — прекратить стрельбу и эвакуировать сдающихся в плен немцев. Приказ я принял, но сам себе еще не верил — как это прекратить стрельбу? Ведь вот же он, немец, еще стреляет, вот сейчас только подбил из фаустпатрона наш танк! Почему же такое — не стрелять? Я не выдержал и еще раз запросил по телефону командный пункт. Командир батальона подтвердил, что весь гарнизон Берлина вместе с начальниками капитулировал. И держа еще трубку у уха, я сколько было сил крикнул: «Ура!» Сидевший возле меня напарник встревожено посмотрел на меня и спросил:

— Ты что, контужен?

— Чего там контужен! — ответил я, сунул ему в руки трубку, а сам быстро побежал к командиру роты передать радостное сообщение.

Наша танковая часть с тяжелыми боями продвигалась к конечной цели. За домами виднелись уже деревья Тиргартена.

3 дня тому назад погиб в танке герой гдынских боев гвардии младший лейтенант Енукьян. Его экипаж в подбитом дымившемся танке еще 2 часа вел бой, мстя за смерть своего командира. Вчера болванка немецкой самоходки выбила два катка у другого танка и вывела из строя его экипаж. Танк застрял на нейтральной зоне. Весь день к нему пытались подобраться наши техники, но немецкие «фердинанды» не давали подойти. И вдруг ночью танк неожиданно загудел мотором, а лобовой его пулемет застрочил по огневым точкам противника. Это командир орудия гвардии старший сержант Лымарь продолжал бой на подбитом танке.

Вечером 1 мая наши танки вышли к Аугустусплац. Здесь нас остановил шквальный огонь из церкви, возвышавшейся в центре площади. Мы уже знали, что конец боев совсем близок — кольцо окружения все теснее сжималось у горла Берлина — Бранденбургских ворот. Наши рации уже ловили предложения немецкого командования о сдаче. Уже сотнями сдавались немцы, и длинные колонны грязно-серых пленных уныло плелись в наш тыл. Но гитлеровцы, засевшие в церкви на Аугустусплац, все еще огрызались. Они располагали восемью пушками и двумя самоходками, закопанными у ворот здания. Нам пришлось пойти в обход. Боковыми улицами танки подошли почти вплотную к церкви и стали бить по немцам в упор. Сюда подтянулось и несколько приданных нам тяжелых танков.

В 3 часа ночи немцы попытались оказать помощь своим окруженным группам. Загудели самолеты, и над улицами закачались зонтики парашютов. Парашютисты с автоматами и длинные, как гробы, ящики с боеприпасами опускались на груды камня, на развалины домов. Многие сразу же попали в руки наших бойцов. Вот один парашютист опустился на крышу высокого дома. Юркая фигурка зашевелилась, замелькал луч сигнального фонарика. Командир взвода танков Брудян дал по диверсанту короткую очередь из автомата, и возня на крыше прекратилась. Автомат и фонарь слабо звякнули о мостовую, а гитлеровец повис над улицей, беспомощно болтаясь на стропах парашюта.

Было уже под утро. Гул наших пушек покрывал все остальные звуки. Но в промежутках между орудийными залпами все еще трещали немецкие пулеметы и сдваивались очереди разрывных пуль. И вот вдруг рации передали приказ: «Гарнизон Берлина сдался — прекратить стрельбу». Смолкли наши орудия, и поднялись вверх стволы танковых пушек. Но тишина не настала — все так же свистели немецкие пули и фырчали вдоль улицы немецкие болванки. Гарнизон церкви продолжал сопротивляться.

Что же, драться, так драться — не нам складывать оружие в этом бою. «Огонь всеми танками!» — прозвучал приказ, и сухой звонкий треск наших противотанковых пушек и глухой гул танковых орудий слились в неистовый одновременный залп. «Тридцатьчетверки» били по амбразурам и окнам зданий, тяжелые танки крушили углы и простенки.

Непрерывный обстрел продолжался около часа. Тогда наконец из еле различимого в дыму и пыли подвального окна церкви выползла надетая на штык белая тряпка и слабо заколыхалась у самого тротуара. Был отдан приказ: «Прекратить огонь!» Наступила тишина. Стоявший рядом со мной солдат нерешительно сделал шаг вперед на уже безопасную улицу. Потом остановился, снял пилотку и, вытирая вспотевший лоб, растерянно и счастливо улыбнулся.

А из подвала, угрюмо отворачиваясь или заискивающе улыбаясь, выползали гитлеровские солдаты и офицеры и, бросая оружие во все увеличивающуюся кучу, медленно поднимали руки. И высокий, худой немецкий майор, жадно жуя черствый ломоть хлеба, уже давал через переводчика показания.

— Кончено, — сказал капитан Кудяков, — теперь можно вымыться вон в том канале, у которого Геббельс мечтал в лунные ночи.

Вот он, праздник Победы! Наши танки прекратили свой боевой марш в 100 метрах от Рейхстага, над которым водружено красное знамя. Начав под Москвой свои ратные дела, мы завершили их в Берлине. И в этот день, 2 мая, когда водворилась тишина в покоренном Берлине, когда взметнулись над домами наши красные флаги, символ нашей борьбы и нашего счастья, первое слово любви мы обратили к тому, кто привел нас к вершине нашей победы. Слава великому Сталину!

В ночь на 2 мая наша рота продвигалась по разбитым улицам Берлина. В эту ночь немцы отступали по всем улицам, и их некоторые части пытались уйти из города. Мы имели задачу помешать фашистам улизнуть из Берлина. Командир роты гвардии старший лейтенант Багаев приказал нам по одному пройти в какой-то дом на Фридрихштрассе. Вот мы добрались до места и установили свой пулемет на столе возле окошка. Немецкий снайпер заметил нас и давай бить по окну. Я стал наблюдать, откуда он бьет. Но он перестал бить.

Было очень тихо. Только я подумал, что после этой тишины немцы должны пойти в контратаку, как увидел у соседнего дома немца с фаустпатроном в руках. Он целился в наше окно. Гвардии красноармеец Павлюченко «снял» этого «фаустника». Тут вдруг немцы подняли стрельбу с разных сторон. На улице появились два немецких транспортера, за ними — грузовая машина с боеприпасами. Я дал им подойти метров на тридцать к нашему дому и тогда стал бросать в окно гранаты. Грузовая машина загорелась. После этого на улице появлялось еще очень много немецких машин, но мы их не пропускали. Как только машина показывалась из-за угла, мы стреляли из пулемета по шоферу, и машина останавливалась. А потом мы добивали всех, кто был в машине.

Немцы увидели, что тут легко не пройдешь, и выдвинули против нас пушку. Но это им не помогло, потому что их расчет мы к пушке не подпустили. А командир роты выстрелом из фаустпатрона разбил самую пушку. Машины уже больше не могли двигаться по этой улице — столько мы их тут навалили. Но между завалами притаилось еще много живых немцев, и они продолжали стрелять в нас. Мы отвечали. Вдруг гвардии красноармеец Тюшкевич, заряжавший ленты, закричал: «Патронов нет!» я принес ему сумку с патронами, и он зарядил ленту. В сумке у меня было еще пять гранат, сколько-то было и у других бойцов. Мы их разобрали и стали кидать в немцев. У меня осталась одна граната, я ее бросил в офицера, который все время кричал: «Фоер! фоер!» («Огонь! огонь!»). Тут, было, пришлось нам туго, мы израсходовали все гранаты и патроны, а немцы полезли в контратаку. Но в это время явился гвардии старшина Фирсов и принес целый мешок гранат и патронов. Все бросились к мешку, каждый хотел набрать побольше.

Я ухватил семь гранат — и скорее к окну.

Когда рассвело, на улицу жутко было смотреть, столько там было трупов и разбитых машин.