Впереди пограничных застав

ОТ АВТОРА

Перед окнами моей квартиры, четко вырисовываясь на темно-синем фоне упирающихся в небо Жигулей, растет кудрявая березка. Какая это красавица! Особенно великолепна она в пору цветения, когда игриво потряхивает изумрудными сережками. Не знаю почему, но, глядя на нее, я невольно вспоминаю другое дерево. Далеко-далеко от волжского города, на берегу чистоструйной Вислы, покачивается на ветру пышноголовый каштан. Вот к нему-то и убегают мои мысли…

Это было в те дни, когда Келецкое воеводство отмечало двадцатипятилетний юбилей своего освобождения от гитлеровских оккупантов. Польские друзья на празднества пригласили группу советских офицеров, в том числе и меня, как участника боев «за земли от Буга до Одры» — так было сказано в приглашении. Поначалу мы полагали, что будем находиться все вместе, но вышло иначе. Пришлось разъехаться по разным районам — повятам. Председатель воеводского отделения Общества польско-советской дружбы Игнаций Миколайчик, в годы войны партизанивший в лесах Белоруссии, объяснял с радушной улыбкой:

— Дорогие друзья-приятели! Приглашений столько, что не взыщите. Придется поездить.

Мы понимали, что в нашем лице благодарные поляки сердечно приветствовали всех советских воинов-освободителей. И ездили. С утра до позднего вечера — встречи, встречи.

В один из дней мне довелось выехать в город Островец, чтобы выступить перед рабочими металлургического завода. И вот там-то пожилой сталевар неожиданно предложил мне навестить Сашку.

— Сашку? — не понял я. — Какого?

— Вашего и нашего, — ответил он. — Пойдемте к нему на могилу…

И тут я понял, о ком шла речь. Сашка — кличка старшего лейтенанта Василия Петровича Войченко, героя Великой Отечественной войны. Он командовал смешанным польско-советским партизанским Отрядом.

Могилу Войченко искать не надо, к ней воистину не зарастает народная тропа. Поклониться его праху идут и пожилые люди, и парни с девушками, и ребятишки. В груди каждого — чувства глубокой любви и признательности к павшему воину.

Мы долго стояли у могилы, испытывая тяжкую скорбь о погибшем. А когда собрались уходить, вдруг меня кто-то окликнул:

— Пане поручнику! Вы?..

Я поднял голову и увидел кряжистого, среднего роста мужчину в штатском, лет шестидесяти или чуть поменьше. Несколько секунд, ничего не понимая, смотрел в его раскрасневшееся от возбуждения лицо, а потом воскликнул:

— Тадеуш!

Мы обнялись, расцеловались, тискали друг друга, взволнованно говорили что-то бессвязное. Еще бы! Встретились два однополчанина после двадцатипятилетней разлуки, после того, как плечом к плечу, нога в ногу прошли не одну сотню километров фронтовых дорог.

— Вы снова советский офицер, а я все твержу по-старому: «Пане поручнику». Увидел и так разволновался…

— Дорогой мой Тадеуш, я вас тоже величаю по-фронтовому — капралом!

Нам было что вспомнить, было о чем поговорить.

Тогда, летом сорок четвертого, вместе с другими советскими офицерами, откомандированный в Войско Польское и таким образом из старшего лейтенанта превратившийся в поручника, я был начальником артснабжения одного из гаубичных полков Первой армии, а Тадеуш Бартосевич — артиллерийским мастером. Успешно форсировав Буг, полк в составе 1-го Белорусского фронта уверенно продвигался вперед. Но в районе населенного пункта Вильга, откуда до Варшавы уже менее сотни километров, противник, сосредоточив крупные силы, остановил нас.

Батареи наши заняли огневые позиции в садах и огородах по правому берегу Вислы, а наблюдательный пункт командир полка вынес на противоположный берег. И вот однажды мне и Тадеушу приказали туда прибыть. Река простреливалась гитлеровцами, и разумнее было бы подождать темноты, но мы решили рискнуть.

Сели в лодке рядом, на одну скамеечку, резко оттолкнулись от берега. Стискивая каждый по веслу, стали бурно кудрявить ими тяжелую воду, заметно удаляясь от Вильги. Еще несколько мощных гребков — и проскочим середину широченной Вислы, а там, глядишь, благополучно преодолеем и остаток пути. Не вышло!..

Когда до левого берега оставалось не так уж далеко, позади лодки вздыбился огромный фонтан. Прошло немного времени, и второй снаряд разорвался, теперь уже впереди, у опушки на левом берегу. Мы, артиллеристы, отлично поняли, что это значит. Крепче стиснув весло, я толкнул Тадеуша плечом:

— Держитесь, капрал, нас взяли в вилку…

Тугой, хлесткий удар оборвал фразу. Весло из моих рук выпало. Лодки больше не было — разнесло. Подхваченные быстрым течением, ее обломки запрыгали по крутым волнам. Но это я увидел потом. Сначала же успел лишь заметить: капрал пошел ко дну. Не помню как, но я схватил-таки его за рукав. Сил мне тогда было не занимать, умения держаться на воде тоже — вырос на Волге, ширину которой не раз мерил перед войной упругими саженками, — и я вытащил Тадеуша на берег. А когда он окончательно пришел в себя, сказал:

— Двинулись-ка, капрал, дальше.

— Слухам, — ответил он, однако тут же попросил: — Пане поручнику, одну минуточку, я сейчас, мигом…

Неподалеку валялось крошечное деревце, вырванное с корнем, — возможно, одним из тех снарядов, что гитлеровские артиллеристы предназначали для нас. Тадеуш поднял его.

— По-моему, каштан. Посадим в память о сегодняшнем дне…

И вот четверть века спустя я спросил Тадеуша: принялся ли наш каштан?

— О, такой вымахал великан! Глубоко в землю пустил он корни. Как и наша дружба.

Наша дружба… Она ковалась в огне жестоких сражений с фашистскими захватчиками, крепнет и закаляется в буднях мирной учебы.

Однажды на учениях «Одра — Ниса», где воины стран — участниц Варшавского Договора совершенствовали свое боевое мастерство, мне довелось быть свидетелем такого эпизода. Перед польскими танкистами была поставлена задача — атаковать и уничтожить «противника» в опорном пункте на высоте. Задача ответственная, сложная. «Противник» заблаговременно укрепил оборону противотанковыми средствами, перед передним краем имелись «минновзрывные заграждения».

— Что ж, тем почетнее выдержать такой экзамен, — сказал своим подчиненным поручник Войцех Барановский и распорядился еще раз тщательно осмотреть машины, укладку боеприпасов.

Началась артиллерийская подготовка. Одновременно ударили десятки орудий. Вой снарядов, грохот разрывов, черные султаны вздыбленной земли. А потом по радио команда: «Вперед!»

— Напшут, — продублировал Барановский, — напшут!..

Бросок танкистов был стремителен, неудержим. Но и «противник» оказался не из слабых: наносил по наступающим удар за ударом. Остановился один танк, вслед за ним «загорелся» другой. В этот критический момент и подоспели на помощь советские артиллеристы.

— Огонь! — подал команду старший лейтенант Сергей Кузнецов. — Огонь!..

После боя Барановский встретился с Кузнецовым.

— Спасибо вам, русские друзья! Без вашей поддержки нам пришлось бы очень туго.

— Но если бы вы оказались на нашем месте, разве не сделали бы то же самое? — спросил Кузнецов.

— Какой может быть разговор!

А вот еще пример.

С одного из аэродромов Северной группы войск в воздух поднялся самолет, пилотируемый старшим лейтенантом Виталием Гущиным. Внезапно у машины отказали оба двигателя. С земли последовала команда: «Катапультироваться!» Летчик и сам знал: это единственный выход из трудного положения. Нажать рычаг — и ты спасен. Но он не сделал этого. Видел: самолет летит в сторону пляжа, где скопились сотни людей. И они, эти люди, остались целы и невредимы, они даже не поняли, какая опасность грозила им. Только потом узнали, что старший лейтенант Виталий Гущин, посмертно награжденный орденом Отечественной войны, ради них отдал свою жизнь.

Разумеется, подобные случаи в мирное время единичны. Но сколько имеется иных фактов, красноречиво свидетельствующих о родственной связи советских воинов с жолнежами Войска Польского, с местным населением.

Как-то потерпела аварию польская машина, на которой следовала группа артистов Повшехнего театра. Пострадали все, но особенно в тяжелом состоянии оказался актер Теодор Гендер. Вместе с другими он был доставлен в советский военный госпиталь, где ему немедленно оказали необходимую медицинскую помощь.

Поднявшись на ноги, Теодор Гендер прислал на имя Чрезвычайного и Полномочного Посла СССР в Польской Народной Республике письмо:

Не счесть всех благородных поступков, совершенных нашими воинами в братской стране. Находясь впереди пограничных застав, они проявляют подлинный советский патриотизм и пролетарский интернационализм, продолжают дело, начатое их дедами, отцами, старшими братьями.

Теперь, надеюсь, понятно, что заставило меня взяться за эту книгу. Солдат двух дружественных армий, я не мог, просто не имел права не написать такую книгу. Правда, в силу различных причин писал ее и медленно, и долго. Если первые страницы, пусть хотя бы и мысленно, складывались в разгар жесточайшей битвы с гитлеровскими захватчиками, то последние, уже на бумаге, появились лишь в наши дни.