Все против попаданки

Глава девятая

— Хорошо бы подлатать крышу. И заделать щели в окнах. Зимой тут становится холодно, сестра. Но я ни в коем случае не настаиваю.

Сестра Анна вызывала у меня симпатию. Скажем так — пока, до вновь открывшихся обстоятельств, я позволила себе считать, что она мне симпатична. Та самая пожилая уставшая монахиня, с которой я успела коротко пообщаться, когда заглянула в приют в свой первый день.

Я осматривала темную, скупую — не могла я подыскать слова лучше — комнату, заставленную старыми кроватями с тонкими, местами протертыми и заштопанными триста раз покрывалами. Сбитые в комки подушки, застиранное истончившееся белье, и отчего-то я без всякой брезгливости проверила, есть ли в постелях вши или клопы. Не было. В хозяйстве сестры Анны все было безупречно, и когда я пришла, она лично вместе со старшими девочками драила в спальне пол.

Пока я беседовала с охотником, а потом ходила к сестре Аннунциате узнавать, сможет ли мать-настоятельница пообщаться с охотником — ответ: нет, ей неможется, и брат Грегор волен отправиться из святых стен восвояси, да хранит его Милосердная по бесконечной своей доброте, — пока объясняла это охотнику, завтрак в детском приюте кончился. Тесная спаленка, настолько тесная, что даже худенькая я с трудом протискивалась между кроватями, подвергалась уборке, а в соседней комнате — игровой, немногим более светлой, чем спальня, проходили занятия. Тарелки и сам котел из игровой уже унесли, и я не могла проверить, что на этот раз положили детям насельницы. Сестра Анна призналась — завтрак сегодня был на удивление хорош.

Ну, пусть так…

Я заглянула в приоткрытую дверь игровой. Дети не должны себя так вести — тихо, будто пришибленно. Их было около тридцати, и все сидели, сбившись в углу, от мала до велика: младшим около трех лет, старшим — примерно двенадцать-четырнадцать. Более старшие девочки, скорее всего, переходили в общие спальни женщин, а мальчики покидали монастырь. Одна из подросших девочек читала по слогам «Слово» — негромко, запинаясь, но слушали ее очень, очень внимательно.

— Неужели они никогда не выходят из этих комнат? — ужаснулась я, повернувшись к сестре Анне.

Бледные, худые, в обносках дети. В их глазах безысходность отпечаталась намертво, казалось, с рождения. В своем возрасте они представляли прекрасно, что их ждет, и не видели ничего, кроме монастырских стен, не ели ничего вкуснее вареных опарышей и вряд ли хоть когда чувствовали тепло и чью-то искреннюю любовь. Единственное, что меня удерживало от разноса и воплей, это виноватый, опущенный в пол взгляд сестры Анны, и я не могла понять, есть ли в чем ее обвинять.

— Лучезарная хранит невинные сердца по милости своей, — пробормотала сестра Анна. Мой визит вызвал у нее массу вопросов, но она не смела озвучить их. Я пришла, провела ревизию и осмотр, хмурилась, кусала губы и не говорила ничего. То, что я видела, было лучше, чем я ожидала, но хуже, чем могло бы быть.

И самым страшным были не теснота и не то, что дети не видели толком дневного света. Меня пугало, что этот приют у каждого из них может остаться лучшим воспоминанием.

— Пойдем со мной, — пригласила я сестру Анну и указала рукой по направлению к саду. Дети за дверью сидели молча, никто не заплакал, не закричал. Мне было жутко, и я не знала, с чего мне начать.

Небольшая, на пару мест, скамеечка приютилась под великолепным деревом, похожим на наши бугенвиллии. Монастырь являл собой дикий контраст умиротворения и отчаяния, красок и серости, тепла и холода. Я села, откинув яркую ветку, жестом велела сесть сестре Анне. Вышло не самое приятное начало разговора: молчу, всем видом даю понять, что мое величество недовольно, и поступи кто подобным образом со мной, я бы этого не простила.

— Я спросила — какие нужды у вас, сестра, — сказала я. — Что же, я выделю средства на ремонт помещения. Они хорошее, если все починить; вставить стекла — и будет много света. Нужно перестелить полы, придумать что-то со стенами. — Побелка, возможно, подумала я, но принято ли здесь белить стены, как в храме и галерее, я пока не поняла. Может, так делали только в святых местах. — И, конечно, стоит обе комнаты отдать под спальни. Сейчас невозможная теснота. Я прикажу починить кровати, выделю вам новое хорошее белье, одеяла, подушки. Я уже распорядилась кормить детей лучше, но полагаю, что я полностью изменю им рацион. Для святой обители закупается достаточно еды, чтобы мы могли поделиться ей с вашими подопечными. Я отдам вам несколько комнат под игровые. Но что еще? Вам нужно что-то еще?

Сестра Анна подняла голову и заглянула мне в глаза. Все мои слова она принимала за шутку и потому молчала. Не заставляй давать пустых обещаний и не разочаровывайся потом. Не верь, не бойся, не проси. Принцип отличный и даже правильный, только вот не тогда, когда речь идет о детском приюте.

— Детям нужно играть. Им нужно развиваться согласно возрасту. Кто-то уже обучен грамоте — это прекрасно. Вы можете сами учить их?

— Д-да…

Словно я была каким-то всемогущим существом, явившимся к простому смертному и предложившим ему любые блага без всякой за то платы. Губы сестры Анны дрожали — ей казалось, что я пока не называю цену, но будет она велика.

— Я мало понимаю в воспитании детей. Но вы, сестра?..

— До того, как дать обет, я была гувернанткой, вы же знаете, сестра.

Понятия не имею, но хорошо, что ты так это восприняла… Было бы хуже, если бы ты удивилась моему вопросу.

— Место для прогулок и игр на свежем воздухе, книги, игрушки. В монастырь приходит не так много людей, — потому что будь иначе, сегодня здесь была бы толпа, я ведь знала, какие бывают монастыри, — но мы можем настаивать на пожертвованиях.

Я непременно вытрясу средства из каждого, кто заглядывает сюда. Никогда мне делать этого не приходилось — разве что я прибегала к помощи суда, но сейчас я сама судья и, пожалуй, с властью несколько большей.

— И вот еще что, сестра…

Я замолчала и нахмурилась. Сестра Аннунциата, не видя нас, не спеша шла по саду, осматривая статуи и растения, потом остановилась, сунула руку под хабит, оглянулась воровато, вытащила небольшой бутылек и приобщилась к прекрасному. Лицо ее было довольным и чуть раскрасневшимся.

Я поморщилась и уже собралась было окликнуть ее и пропесочить — оставлять женщин в столовой без пригляда не самая хорошая мысль, но сестра Аннунциата еще раз пригубила — что уж она там пила, — и, насладившись, отправилась исполнять назначенное ей послушание.

Мне нужно задать ей много вопросов, подумала я. Но пока мне не до нее.

— Кто из детей живет здесь вместе с матерями, сестрами?.. — повернулась я к сестре Анне.

— Тереза, Микаэла и Пачито — сестры и брат Консуэло Гривье, — сразу ответила сестра Анна. — Тереза через пару месяцев отправится к насельницам, ей исполнится пятнадцать. Леон, сын Жюстины, и Сибилла, малышка Розы. Пожалуй, все. Остальных кого нашли на пороге разных церквей, кого привела сюда стража. Бродяжки.

— И как часто женщины навещают детей?

— Консуэло заходит часто, — сестра Анна почему-то напряглась. — Это она принесла Святую Книгу и девочек обучила читать. А остальные… не припомню. Леон родился уже здесь, и мать его приходила пару раз ненадолго.

Есть разные способы распознать ложь. Их считают почти научными. На самом деле — положись на подобные знания, и рано или поздно тебя проведут. Это с ребенком проходят фокусы вроде «уши синеют, когда говоришь неправду», взрослый поет так убедительно, что диву даешься. Даже в суде. Может быть, потому, что дети не так верят в собственные придумки, как те, кто уже кое-что повидал?

Сестра Анна мне не лгала, нет, но что-то скрывала. Ей словно хотелось закрыть эту тему, не слишком приятную для нее, но прямо сказать мне она боялась.

— Кому нужны эти дети, верно, сестра? — понимающе покивала я. — Разве что Милосердной. Что ждет их, когда они покинут эти стены? Девочки встанут к котлам в прачечной. Как думаете, они это знают?

Вопрос мой, конечно же, остался без ответа.

— Я попрошу вас подумать хорошенько и написать мне все, что вам необходимо, сестра. Не тороплю вас, обдумайте все. И обязательно напишите, сколько вам нужно еды, чтобы я могла выделить вам продукты из монастырских запасов.

Кого-то ловила стража, как Консуэло и ее сестер и брата. Кого-то приносили и приводили и оставляли у порога — ничего нового нет ни в одном из миров. Кого-то, наверное, отправляли в приют родители: лишний рот, нагулянное дите, новая семья, осиротевший племянник или внук… Об этом сестра Анна не обмолвилась, но я знала, что так и было. У меня лежали два договора.

— Матери-настоятельнице может это прийтись не по нраву, — почти неслышно сказала сестра Анна.

— Она знала, кого оставляет за себя, пока больна, — пожала я плечами, придав голосу ироничное равнодушие. Очень странно: или сама Шанталь здесь не так давно, или я играю с огнем рядом с газовым баллоном с открытым вентилем.

— Вы грамотны, сестра, вы учены, — заметила сестра Анна, а я, чуть отвернувшись, озадаченно ухмыльнулась. Между этими понятиями даже есть разница, и существенная. — Все эти годы вы вели все финансы монастыря.

Ах вот оно что… Тогда ясно, откуда у меня в кабинете столько бумаг.

— Вы затворница, книжная мышь. Я первое время видела вас лишь на вечерней молитве. Знаю, что вы овдовели рано и предпочли монастырское уединение мирской суете. Похвальный и правильный поступок для той, кто видит Истинный Свет, ибо это дар Лучезарной и неспроста дан. Но я не ожидала, что вы сейчас захотите что-то… менять, — прибавила она несколько вымученно. — Особенно… здесь, у нас, в чадолюбивом крове.

— Кто-то из женщин умеет шить?

Что ценилось во все времена? Золото, драгоценные камни, лошади, домашний скот, умение работать руками.

— Я найду того, кто умеет, не найду, так приглашу со стороны портниху и белошвейку. Молиться — благое дело, но оно не прокормит ваших воспитанников, когда им придется уйти из монастыря. Обучим их ремеслу, и они всегда будут сыты. Что мальчики, что девочки.

Дай человеку рыбу, и он будет сыт целый день. Дай человеку удочку — и он будет сыт всегда.

— Вы хотите обучить их швейному мастерству?..

Дай человеку леща, и он сам пойдет и найдет себе удочку… А я еще опасалась, что со своим рационализаторским предложением могла опоздать. Нет, и в голову никому не пришло выучить сирот хорошей, хоть и тяжелой профессии. Шмотки во все времена стоили настолько дорого, что даже в восьмидесятые годы прошлого века из квартир бесконечно крали шубы, платья, костюмы, блузки… Одежда была показателем статуса и успеха. Куда все делось за какие-то двадцать лет? С какой скоростью начал меняться мир, что вековые установки и ценности смело как цунами и приверженность им вызывала недобрый смех?

— Не такая уж мудреная та наука, сестра, — отмахнулась я. — Всегда будут иметь честно заработанный грош и не придется им воровать и ночевать на городских улицах. На время, пока будут ремонтировать комнаты, есть куда переселить детей?

Сестра Анна мне не ответила. Я обернулась к ней и увидела, что она беззвучно плачет. Слезы текли по ее лицу, а на губах играла улыбка, легкая и такая спокойная, словно бы я облегчила ей чем-то душу. Заметив, что я смотрю на нее, сдвинув брови, сестра Анна поднялась и быстро ушла, почти убежала, обратно в детский приют.

Все ли так просто, как мне представляется? Как мне показывают? Может, нет. Слезы сестры Анны могли быть вызваны как благодарностью, так и страхом. Если сестра Шанталь была до болезни матери-настоятельницы кем-то вроде бухгалтера, то, возможно, она знала о многих то, что они не хотели бы…

Это могло быть причиной того, что меня заперли в погребе? Да, пожалуй. Это повод — устранить ту, кто может причинить неприятности, и тогда это касается уже не только насельниц, но и монахинь. Вот она, вылезла из своей норы и всюду активно сует свой нос, и попробуй ей возрази с ее-то властью. Но как узнать, кто опустил крышку погреба? Так, чтобы не вызвать еще больших, совсем не нужных мне подозрений?

Мне необходимо вернуться к себе и просмотреть еще раз все документы. Те, например, которые я проглядела лишь мельком. Там много записей рукой сестры Шанталь — я не знала свой новый почерк, но понимала, где и что писала она. Узнавала? Сложно находить название тем явлениям, которые были мне в прошлой жизни неизвестными, которых не было в моей прошлой жизни. Попаданка. Надо же. Само слово какое-то… смешное и сказочное. Но сказки и в моем мире не всегда были радостны и смешны.

И вроде бы этот мир прекрасен и дружелюбен. На первый взгляд, если не всматриваться. Мне здесь тепло, уютно и безопасно. И это снова — на первый взгляд. Но если пытаться открыть все двери, которые попадаются на пути, легко запутаться в переходах, так может, не стоит так гнать коней? Узнать сначала хотя бы то, что вызывает особенные вопросы. Светящиеся камни, светящаяся вода. Как я сказала — близость сияющей воды?

И полусном-полуявью возникла картинка: храм, монахини и монахи в праздничных ярко-синих одеждах, высокий старик в тиаре и прозрачном покрывале до плеч. Передо мной открывается резная двустворчатая дверь, я захожу в нее, пара шагов — и меня окутывает мрак, но ненадолго. Секунда, другая, и я различаю слабые искры на стенах, они становятся ярче и четче, и вот уже стены сияют и мне видно практически все. Я иду вперед по светлому коридору, дохожу до провала арки, делаю снова решительный шаг, и по невидимому пока гроту разносится эхо взволнованного дыхания. Мелкие камешки сыпятся из-под ног, шаги мои слышатся громче и громче, и вновь отовсюду исходит сияние — нет, не отовсюду, из единственной галереи на противоположной стороне. Я иду на свет, мне не страшно, все, что я ощущаю — спокойствие и восторг. Радость. И желание пройти этот путь до конца.

«Миракулум», — одними губами произнесла я. Дар видеть Истинный Свет Милосердной. Кому-то было дано больше — дар превращать Свет в волшебство. В огонь, который показывал мне охотник. Маги-мужчины рождаются чаще, но женщины намного могущественнее. Я только вижу Свет, но и это великая честь.

Если это были чувства Шанталь, она ни на секунду не сомневалась, что выдержит испытание, и ждала его? Стать монахиней не так просто? Но видения-осознания кончились. Впрочем, они немного пугали: слишком реалистичный получался сон наяву, так что я была даже рада, что тело Шанталь выдает мне подобные сведения небольшими дозами. Пожалуй, узнай я все сразу, и психика моя могла бы не выдержать.

В одном я могла быть уверена: ни в воде, текущей в погребе, ни в камнях не было ничего опасного для здоровья. Просто камни, напитанные водой. И свечи — конечно, для женщин, которые не видят Истинный Свет. Я постаралась припомнить, было ли в моей комнате такое освещение, но то ли Шанталь привыкла к нему и я поэтому не обратила внимания, то ли для меня и так вчера было много впечатлений.

Увы, но такую воду нельзя было просто так использовать или употреблять при приготовлении пищи… Или можно? Я поднялась. Сестра Аннунциата, пока она еще стоит на ногах, потому что неизвестно, что с ней будет к вечеру, сестра Аннунциата может ответить мне на кое-какие вопросы и так, чтобы не спрашивать потом у себя, с чего это сестре Шанталь понадобилось уточнять для всех очевидное…

Сестра Аннунциата — отличный осведомитель. Узнать бы, что она прихлебывает втихаря, и вытащить из нее всю информацию, но как устроить застолье в монастыре, где царят смирение и воздержание?..