Все против попаданки

Глава девятнадцатая

Я поняла, кто мог быть «ведьмой», равно как знала, что она к нападению непричастна. Скорее всего непричастна, потому что был переполох, потому что я видела ее, потому что — ее непричастность была крайне шаткой, как карточный домик, — но все же я следовала презумпции невиновности и держала в голове объективную сторону предполагаемого преступления. Время, место, обстановка, способ, орудия и средства.

Время и место выступали защитниками — не только сейчас, в другой реальности тоже. Алиби. Она это убийство совершить не могла.

— Подождите меня, брат, — крикнула я старосте, стараясь, чтобы голос мой прозвучал громче остальных. Отец Андрис успокаивал собравшихся, крестьяне не внимали его словам, но на мой крик все обернулись. — Подождите, я лишь облачусь, как достойно.

— Зачем, святая сестра? — нахмурился староста. — Мы послали за братом Грегором, он и отчитает несчастного.

— Пусть брат Грегор оставит молитву над телом мне, — смиренно произнесла я и бросила на отца Андриса быстрый просящий взгляд. — Его дело — искать чудовище. Благословите на ночное бдение, отче.

Сестры в замешательстве отступили, отец Андрис, словно рисуясь, положил мне руки на плечи и коснулся губами моего затылка. Из толпы крестьян донесся тяжкий вздох: подобным образом, как считалось — из уст самой Милосердной, — дать благословение мог только священнослужитель, и лишь монаху или монахине.

— Не спускайте с них глаз, пока я не вернусь, — шепнула я отцу Андрису, и он еле заметно кивнул. Он понял: следить за крестьянами и насельницами, понял не совсем верно, но объяснять ему у меня не было ни времени, ни возможности.

Я кинулась в келью, там — к вещам, вытряхнула все, что было в сундуке, заодно выпутываясь из хабита и ночной рубахи. К воротам монастыря я вернулась спустя минут пять, уже полностью одетая, и крестьяне все так же напирали, отец Андрис все так же пытался их утихомирить. Сестры ушли и молились о покое убиенной души в церкви — я слышала негромкое пение.

Прибежал Микаэль, с поклоном вручил мне белую ленту. В первый миг я растерялась, потом память подсказала, что ей покрывают останки перед погребением. Я абсолютно не благоговейно скрутила ее, сунула в карман хабита и махнула старосте рукой.

Крестьяне потащились за мной за ворота — я обратила внимание, что не все. Как я предполагала, кто-то остался, чтобы добиться своего — выдачи ведьмы, но, как мне казалось, их протест изначально был обречен. Нечто вроде очистки совести, я не сомневалась, что каждый знает о непреклонности отца Андриса и его позиции относительно ведьм. Оборотни, подумала я. Крестьяне почему-то не допускают и мысли, что это оборотни. Верят в то, чего нет, чтобы бояться несуществующего.

— Как же вы неверующи, — упрекнула я Жюля, подводившего ко мне крепкую коротконогую лошадь. — Повторяете бездумные байки древних баб. Выдумали — ведьмы.

— Так, сестра, а кто насылает сушь да мороз? Кто штормами крутит? — смутился Жюль и настороженно глянул на отца, ища поддержки. Я на секунду забыла про все, осознав, что мне нужно усесться на лошадь и попытаться не оплошать. Но сестра Шанталь была знатной наездницей, стоило мне дать ей волю, как я уже уверенно сидела в седле. — Вот, сестра, сейчас сами увидите, — предрек Жюль и уселся позади отца.

Да, милый мальчик, ухмыльнулась я, трогая лошадь с места. Именно для этого я и еду туда. Все, что может быть увидено на месте происшествия, должно быть увидено на месте происшествия. Все это было уже — оборотни, проклятья, ведьмы и прочая нечисть. И прав был брат Грегор: спасали от зла огонь и меч.

Кое-какие лошади остались и выщипывали редкую траву на склонах горы. Не таким я себе представляла первый выход за стены монастыря, не таким я хотела увидеть мир — темным, неприветливым, загадочным, возможно, опасным. Но гарпии, напомнила я себе, крестьяне здесь, и значит, они уверены, что гарпии их больше не потревожат.

Тропка была неширокой и каменистой. Лошади уверенно шли по камням, я умело держалась в седле и смотрела по сторонам. Вот обрыв за редкими кустиками, один неверный шаг — и придет смерть, ручеек бежит из расщелины — слишком тонкий и слабый, чтобы пользовать его как питьевую воду; блеснуло перо, и темная птица с хохотом вылетела из валунов, и не успела я ахнуть, как в нее вонзилась стрела.

— Отродье тьмы, — услышала я ворчливый голос старосты. — Не трогай ее, Жюль, видишь, как блестит перо, это самка, и она сейчас ядовита.

Он убрал лук — я не видела такой никогда, маленький, будто детский, но обращаться с ним староста отлично умел. Иначе тут не выжить? Или ты, или тебя?

— Вам, святая сестра, и невдомек, что такая пакость тут водится? — спросил он. — В святые стены-то мало какая гадость суется. Вот я говорил, что деревню надо обсадить ростками римеры, что в вашем святом саду растет, так как меня послушали, и возле наших домов всякой дряни не стало. А то же — то лошадь, то корова, чуть недосмотришь, и все. А уж сколько белые лисы цыплят передушили — не передать.

Я кивала, но мало что понимала из его слов. Очевидно, что растения в святом саду как-то защищали монастырь от подобных тварей. Сверкнули красные глаза невдалеке, прошуршал по кустам невысокий серебристый зверь, и староста указал рукой на мелькнувший длинный хвост.

— А гарпии? — улыбнулась я.

— Так что, — вздохнул староста и поерзал в седле: Жюль занимал много места, ему пришлось тесниться, только лошади было на количество всадников наплевать. Кони были ниже и коренастее наших, может быть, местная разновидность пони, но невероятно спокойные. — Этим-то мерзостям все едино, но до гор они не добираются.

— Они падают, отец, — подсказал Жюль. — Так брат Грегор сказал. Как гарпии чуть в горы поднимаются, падают. А Себастьян одну подстрелил, так она к утру превратилась в пепел.

— «Да обратятся в пыль все порождения бездны», — торжественно процитировал «Слово» староста, и все замолчали. Я слышала лишь цокот копыт, фырканье лошадей и неприветливые звуки округи.

Прекрасный мир, днем так манивший меня, ночью был враждебен и полон зла. Но и в зле я видела красоту, помня слова отца Андриса. Не создавала Милосердная мир таким, каким его позже сделали люди.

Мы спускались, вокруг уже вставали деревья, протягивали к нам алчные гибкие ветки, казались живыми, одушевленными. Кто-то снова шмыгнул в кустах, и староста опять схватился за лук. Один из крестьян подъехал по мне поближе, и в руке его я заметила обнаженный острый клинок. Мне не было страшно, пожалуй, но неприятно, и я понимала теперь то чувство, которое владело и насельницами, и даже сестрами: все, что за стенами монастыря, опасно. Ночь опасна, лучше не дразнить это зло — но какое все-таки именно?

Подступало утро, становилось немного зябко, на листьях появилась первая роса, задул ветерок. Самый темный час — перед рассветом, но днем солнце начнет палить, и уже нельзя будет так спокойно осмотреть тело бедняги. Кто?

Или что? Что это было?

Мы свернули с горной тропы, ускорились, проскочили небольшую рощицу, выехали на поле, и почти сразу я увидела вдалеке свет.

— Брат Грегор, — сказал староста. — Быстро он.

— Нам тоже лучше поторопиться, — кивнула я и пустила лошадь быстрее. Крестьянин, охранявший меня, не отставал.

Это было крестьянское поле — рожь или другая посевная культура, и, как я поняла, первый урожай уже собирали, потому что повсюду торчали тонкие скошенные стебельки, и только дальше, там, где горел свет, еще стелились под слабым ветром колосья. Брат Грегор увидел нас, выпрямился, потом рассмотрел меня и склонился почтительно. «При крестьянах он чтит монастырский устав», — подумала я.

— Да хранит вас Лучезарная своей милостью, сестра, — поприветствовал он, не обращая внимания на крестьян.

— Осенит и вас благодатью, — ответила я и ловко спрыгнула с лошади. «Где тело», — чуть было не ляпнула я, но вовремя прикусила язык. — Пойдем помолимся о покое несчастного, — предложила я, и брат Грегор сначала нахмурился, но после не слишком охотно кивнул.

Возможно, он решил, что не стоит перечить рвению святой сестры как можно скорее успокоить осиротевшую душу. Он указал мне рукой куда-то в сторону, в гущу колосьев, и оттуда тянуло кровью, а свет — свет сиял чуть в стороне.

— Не самое приятное зрелище, сестра, — предупредил брат, и я только вздохнула. Не самое, может быть, но на местах дорожно-транспортных происшествий мне бывать приходилось. Нечасто, не на особо кровавых, но я готовила себя ко всему.

— Оборотень, — произнес брат Грегор, и я увидела растерзанного мужчину. Человек или зверь сотворил это — не разобрать, и все-таки я подошла ближе.

— Осветите его, — попросила я, — нельзя нам бояться человеческой смерти. Свет — лучшее для молитвы.

Брат спорить не стал. Сестра Шанталь зашептала слова заупокойного песнопения, прикрыв лицо руками, Елена Липницкая смотрела сквозь пальцы — не образно, а как есть.

Как есть? Что я вижу? Рваные раны, потеря крови не такая большая, он умер быстро. Не здесь, его немного проволокли. Есть разница между оборотнем и зверем? Он метил в голову, разодрал лицо. Мне казалось, для зверя нехарактерно…

— Вы смотрели его следы, брат? — негромко спросила я, и брат Грегор, чью молитву я бесцеремонно прервала, уставился на меня с обидой. — Следы. Это человек или зверь?

Одет мужчина небогато. Рубаха, подобие жилетки; одежда разорвана словно надвое, но осталась на теле: помог пояс. Ноги бедняги обуты в грубые башмаки — в один башмак.

— Оборотень, — в который раз повторил брат. — Видите, сестра? У бедняги лицо разодрано. Зверь же всегда хватает за шею.

Я посмотрела, откуда ведут следы крови, прошла чуть в сторону.

— Почему крестьяне считают, что это ведьма?

— Потому что ее сложнее убить? — ухмыльнулся брат Грегор. — Потому что зверя давно могли бы поймать?

— Потому что легче обвинять то, чего не существует? — я остановилась, дождалась, пока он подойдет. Люди всегда одинаковы. — Мы говорили с вами об этом, так… И все же. Она должна была спуститься с горы… если мы сейчас ведем речь о насельнице. Сегодня… случилось нечто в монастыре, и… отсутствие насельницы бы заметили.

Только одной из них, но я не стала упоминать об этом. Прочие меня не интересовали. Я вернулась к телу, но брат Грегор остался стоять там же, где и стоял.

— Что-то не так? — еле слышно спросила я. Брат переместил свет поближе к себе, но я не видела ничего, что могло бы привлечь внимание. Мятые колосья, кровь…

— Останьтесь и помолитесь, сестра, я отойду совсем недалеко. Не бойтесь ничего, я успею вас защитить и убить монстра.

Он говорил уверенно — я кивнула и внезапно увидела возле тела отпечаток огромной лапы. Действительно очень большой, возможно, больше волчьей, но мне попадалась информация, что в старину в нашем мире волки были крупнее, и, может быть, здесь тоже встречались единичные особи, пугающие размерами. Брат Грегор присел на корточки, потом поднялся и быстро куда-то пошел, я поморщилась, услышав чей-то крик — кто-то увидел тело, — но все равно вгляделась в след лапы.

Следы для меня — потемки. Я и лису от зайца не отличу.

Крестьяне стояли поодаль, кого-то выворачивало прямо в колосья. Жюль торчал рядом с отцом и был бледен, но спокоен.

— В чем отличие ведьмы от обычного зверя? — спросила я неожиданно для самой себя.

В мире, где я прожила много лет и многое повидала, были ведьмы, ясновидящие, астрологи, духовные гуру. На полном серьезе работодатели могли отказать кандидату с «неправильным знаком зодиака». Более умные представители этого жадного до денег племени предпочитали не спорить… хотя бы со мной.

Староста посмотрел на меня так, словно я легкомысленно объявила — мне наплевать, какой Овен человек. Впрочем, надо отдать должное, священники и в том — прежнем — мире не жаловали это все, кто-то говорил — конкуренция, я же считала: вера — это все-таки про себя, про совесть и про аллюзии, а не про то, что виноват кто угодно и что угодно, от даты рождения до коллеги, воткнувшего иглу в трудовой договор.

— В чем отличие ведьмы, терзающей жертву, от зверя? — повторила я свой вопрос и указала на изувеченное тело. — Взгляните сюда и скажите.

— Известно, сестра, — проворчал староста без почтения и подходить даже и не подумал, — ведьма без шерсти.

Не то, покачала я головой, они уперлись в то, что виновник тот, кого не существует и никогда не существовало, а мне нужно нечто, что даст ответ: оборотень или же человек. Пока чаша весов была на стороне брата Грегора: раны, рваные раны на голове.

Я сделала задумчивый шаг вперед. Оборотень — это первоначально зверь, но зверь, все равно имеющий разум. Чуть больше разума, чем у животного. Как он тащил свою жертву, почему бросил ее?

Я не думала, как выгляжу сейчас в глазах крестьян: монашка, присевшая на корточки рядом с телом, забывшая о том, на что это тело похоже. Я смотрела на потеки крови — единственные улики, которые могли мне хоть что-то дать.

Неразумно, думала я, сознавая, что совершаю ошибку. Я ищу не факты, а подтверждения своей версии. Мне рано искать, потому что все, что у меня на руках есть — то, что единственная подозреваемая физически не могла в эту ночь исчезнуть из монастыря. Но больших доказательств у меня все равно не будет, твердила я про себя, всматриваясь в темные полосы.

Зверь тащил жертву и бросил. Бросил, потому что ее неудобно тащить. Почему, ведь тот, кто обладает зачатками разума, сообразил бы, что можно иначе: за конечности, за одежду — не под собой, а за собой… Одежда. Порванная. Кровь размазана по всему телу и не так, как если бы жертву просто по земле волокли… Тело путалось под ногами чудовища, державшего голову в огромной пасти. Зверь крупный. Или не зверь. Следы зубов, царапины, отпечаток лапы…

— Да хранит нас Милосердная, — расслышала я произнесенные в ужасе слова.

— Я ищу следы шерсти, — громко сказала я. — Вы тоже могли бы помочь.

И ты могла бы помочь, обратилась я к молчащей сестре Шанталь. Что ты знаешь об оборотнях еще, что я могу увидеть сейчас же? Второго шанса у меня может не быть. Близость сияющей воды… И я поняла, что ошиблась.

Близость сияющей воды превращает оборотня в зверя. Роза, та самая Роза, которую я сочла оборотницей, напала не на мужчину и не на женщину — на того или на ту, кто ни то, ни другое. Монахиня и монах — бесполы. Но я заблуждалась. Роза была со мной в погребе, где сияющая вода, и не смогла бы сопротивляться ее силе и магии. Это значит, я свободна в своих заключениях: зверь или человек. Чудовище.

Какое чудовище могло разорвать так одежду? Тянуло несчастного одновременно в разные стороны, но каким образом? Крестьяне могли думать, стоя за моей спиной, что угодно, потому что я чуть ли не носом водила по изодранным в кровь бледным рукам. Отпечаток челюсти, рваный рукав, и рубаха пошла на груди драной тканью, отпечаток челюсти на правой руке… разрыв…

— Брат Грегор?

Я крикнула громче, чем стоило, но я и не ожидала, что он возится в колосьях от меня буквально метрах в пяти. Чем бы он ни был занят, отозвался он моментально.

— Сестра?

— Вы что-то нашли, мой брат? — Брат Грегор помотал головой, а я указала на тело: — Как полагаете, брат, как его волокли?

Если он придет к тому же выводу, что и я, мне уже будет проще. Брат подошел, отирая о штаны испачканные в земле руки, вопросительно посмотрел на меня.

— Рубаха, — прошептала я, чтобы крестьяне меня не слышали. — Брат, охотятся ли оборотни стаей?

Он жестом переместил свет ниже, и губы у него скривились так, будто я уточнила какую-то нелепость. Но он не съязвил, только снова помотал головой. Я ждала: он должен был увидеть то, что и я. И ждала долго.

— Похоже, сестра, что его волокли, — наконец скупо заметил брат Грегор. — И еще — рубаха, — он бросил на меня очень быстрый и невероятно изумленный взгляд и сразу вернулся к телу. Теперь он тоже присел на корточки и рассматривал жертву не менее пристально, чем это делала я. — И очень похоже, что в самом деле было два… два зверя?

Брат был в сомнениях. Казалось, он сам не очень верил тому, что видел и говорил, но мы видели одно и то же: он, послушник, маг, охотник, опытный и умелый, несмотря на возраст, и я, монахиня, юрист, не имевшая понятия о чудищах из темноты, но умеющая осматривать место происшествия и замечать то, что не видят простые люди. У нас вышел любопытный тандем — охотник и попаданка. Занятная команда.

— Оборотни не охотятся так, как звери, оборотни убивают. А здесь, — он прикоснулся рукой к рубахе, — здесь была именно что охота. Они тянули добычу друг у друга. Я обнаружил странное: два зверя катались в поле и грызлись, кровь свежая и колосья примяты не так давно. Этого беднягу убили вон там, — и он указал рукой в другом направлении, — а что звери? Не поделили добычу, один прогнал другого и уже не вернулся, потому что собралось много людей?..

— Все же не оборотень? — я смотрела ему прямо в глаза. Прекрасно быть монахиней и послушником, никаких двусмысленностей, никаких. — Скажите мне, брат.

— Я отвечу, когда поймаю его, — недобро улыбнулся брат Грегор. — Его, ее или их. Вы просили довериться вам и утверждали, что Милосердная не позволит вам совершить ошибку. Так что же, она и ведет вас как избранную слугу свою, я преклоняюсь перед ней и рукой ее, направляющей ваш разум. Но берегитесь, будьте осторожны, сестра. Очень осторожны. Кто бы это ни был, он где-то здесь.