Все против всех

Это уже бездарностью не объяснишь. Тут дело серьезней обстоит. Налицо глубокое недоверие к повстанческому движению (и к его боевому авангарду народоармейцам). А если учесть, что, как я уже говорил, белоповстанцы составляли львиную долю белых войск вообще, со стороны омского командования это - не что иное, как безрассудный авантюризм, попытка не считаться с реальностью. Такая политика в конечном итоге разобщила антибольшевистские силы, не дала возможность использовать уникальный шанс и объективно способствовала поражению.

Вывод напрашивается очень печальный. Руководство белого движения на Востоке оказалось в ситуации, когда их военная и политическая компетентность оказалась много ниже тех задач, которые ставила перед нами жизнь. В результате белые лидеры не выполнили своих прямых обязанностей, не сделали того, что обязаны были сделать, погубили доверившихся им людей и отдали огромную страну на растерзание и откуп едва ли не самому бесчеловечному режиму в истории человечества.

Рейд Блюхера: героическая эпопея или детектив?

Тут, казалось бы, все известно. Героический рейд партизанской армии по белым тылам на прорыв к своим в июне - августе грозного 1918 года операция, увенчавшая Блюхера, впервые в истории Красной Армии, орденом боевого Красного Знамени. Об этом написаны книги, об этом спеты песни, это уже стало традицией.

Увы, и здесь не все так просто. При внимательном рассмотрении обнаруживается, можно сказать, подмена жанра: героическая эпопея оборачивается своеобразным военно-политическим детективом. Для того чтобы все это выявить, необходимо отрешиться от эпического отношения к описываемым событиям и посмотреть на них, так сказать, трезвым взглядом.

Сразу хочу оговориться: пускай горячие поклонники Василия Константиновича Блюхера не воспринимают эту главу как оскорбление его памяти. Речь идет не о том, чтобы умалить роль этого бесспорно выдающегося военачальника в драматических событиях на Урале в годы гражданской войны. Просто: "Платон мне друг, но истина дороже".

Как известно, отряды, составившие армию Блюхера, традиционно именуют партизанскими. Но ведь партизан - это боец иррегулярных соединений, воюющих в тылу врага, либо на территории, контролируемой враждебным режимом; так что применительно к блюхеровцам данный термин представляется не бесспорным. Да и в белой прессе он никогда к описываемым событиям не применялся.

С одной стороны, вся Красная Армия тогда - почти сплошь партизанская стихия (и Блюхер тут не исключение), хотя уже набирают обороты железные усилия Троцкого по искоренению "партизанщины". Да и названия многих подразделений блюхеровцев говорят сами за себя: отряды Уральский, Верхнеуфалейский, Белорецкий, Троицкий, Стерлитамакский - типичные территориальные ополчения (как у Чапаева - помните?).

Но с другой стороны, эти отряды входили своими пехотными подразделениями во вполне определенные регулярные соединения - 17-й Уральский, Коммунистический полки и полк имени Малышева, а кавалерийскими - в 1-й Оренбургский полк имени Степана Разина. То есть структурировалась блюхеровская армия как регулярная, и это не случайно. К этому мы еще вернемся. Пока же отметим, что основу южноуральских партизан составляли солдаты-фронтовики, интернационалисты - мадьяры и красные казаки, противники Дутова.

Следует отметить, что Блюхер не сразу стал партизанским командиром: его предшественником был лидер красного казачества на Урале Василий Каширин.

Как известно, рейду предшествовали весьма драматические события: ожесточенные бои на Южном Урале, начавшиеся в мае 1918 года взятием Челябинска чехословаками и достигшие своей кульминации в ходе боев за Троицк - он был взят дутовцами 17 июня. Со стороны оренбургских казаков это было, по существу, восстание против советской власти, уже вдоволь показавшей себя в ходе кровавых репрессий, проводимых в Оренбурге С.Цвиллингом (как раз в это время он найдет свою смерть).

В связи с этим число сторонников братьев Кашириных - Ивана и Василия резко сократилось, хотя их хватило на формирование целой красноказачьей бригады (она будет участвовать в дальнейших событиях под командованием Н.Томина). Все без исключения источники констатируют разброд и подавленность красных частей, падение дисциплины в атмосфере почти непрерывных поражений, а также из-за того, что их вытесняли из мест их формирования и постоянной дислокации.

После падения Троицка красные ушли в Верхнеуральск, родину и основную базу братьев Кашириных, откуда настойчиво пытались вернуть Троицк. Известный полевой командир белых атаман Б.Анненков докладывал, что отбил восемь атак красных от Верхнеуральска и покинул позиции только после того, как у него кончились патроны; но патроны кончились и у красных, и они прекратили натиск, уже находясь в пригородах Троицка. Затем пришлось эвакуироваться и из Верхнеуральска - в Белорецк, в Башкирию, тоже враждебную большевикам, охваченную пламенем повстанческой войны.

И тут самое время спросить: как назывались все войска красных, сражающиеся в регионе? А назывались они так: Оренбургская (впоследствии Туркестанская)

армия. Это к вопросу о "партизанах".

Дальнейшие события хорошо известны. Как сказано в выпущенной Средне-Уральским издательством в 1970 году книге П.Попова, Ю.Буранова и И.Шакинко "По приказу революции", в Белорецке 17 июня на собрании явившихся командиров (выходит, были и не явившиеся? - Д.С.) было принято решение пробиваться на соединение к своим.

Но вот тут-то и начинаются неожиданности.

Дело в том, что никакого коллегиального решения принято не было, а тогда, в эпоху "полупартизанского строительства вооруженных сил" (выражение историка М.Бернштама), все решения только так и принимались. Мнения разошлись диаметрально: В.Каширин настаивал на наступлении на Верхнеуральск и затем на Екатеринбург. Блюхер в принципе соглашался идти на Екатеринбург, но без захода в Верхнеуральск (что понятно: его еще надо штурмовать). Томин же вообще стоял за тот маршрут, коим и пойдут впоследствии южноуральцы, - на северо-запад, через Башкирию, в направлении Перми. Споры закончились тем, что В.Каширин волевым решением (значит, он имел полномочия командира) настоял на своем варианте.

Возникает вопрос: а почему В.Каширин отстаивал именно такой маршрут? Ведь путь на Верхнеуральск - это путь по казачьим районам, где население явно настроено антибольшевистски! Ларчик открывался просто: Верхнеуральск - родина Каширина, и он был там при Цвиллинге удельным князем. Каширин явно рассчитывал получить поддержку земляков. Его надеждам был нанесен тяжелейший удар: казаки не только не встретили каширинское войско хлебом-солью, но отчаянно, в течение всего кровавого дня 28 июля оборонялись на господствующей над городом горе Извоз.

Город был взят после тяжелого, с большими потерями штурма, в ходе которого Каширин был ранен. И там, в Верхнеуральске, красные получили известие о падении Екатеринбурга.

Дальнейшее продвижение на север вмиг утратило всякий смысл, кровавые жертвы у Извоза оказались напрасными. Красные вернулись в Белорецк, где Каширин сдал командование Блюхеру "из-за ранения" (рана была не тяжелой: причина сдачи полномочий лежит, скорей всего, в крахе политических иллюзий Каширина).

Здесь самое время спросить: почему южноуральские красные пошли на Екатеринбург только во второй половине июля? Разве они не знали, что столица Красного Урала уже как минимум с середины июня дышит на ладан? А ведь известный советский военачальник Г.Эйхе в своей книге "Опрокинутый тыл" прямо констатирует: после того, как чехи заняли Верхний Уфалей (это произошло во второй декаде июня), красное командование заранее смирилось с перспективой падения города. Смирилось по причине катастрофического отсутствия резервов. ("Шлите резервы!" - это постоянный лейтмотив всех без исключения штабных документов по Екатеринбургу на Восточном фронте в мае июне 1918 года). И что же Оренбургская армия? Она хоть и потрепана изрядно, но все же обладает достаточными силами: так, к моменту начала блюхеровского рейда, то есть уже после боев у горы Извоз, численность участвовавших в рейде бойцов исчислялась примерно в шесть с половиной тысяч человек (значит, до сражения за Троицк и у Извоза было еще больше). Это в тех условиях значительная сила: к слову, в Екатеринбурге и тысячи штыков не набиралось. И расстояние вполне доступное - во всяком случае, до отхода в Белорецк. Почему же тогда Каширин и Блюхер повели свои отряды на север в те дни, когда красный Екатеринбург уже агонизировал? Как ни верти, явно не для спасения города от белых - спасать надо было месяцем раньше, а для каких-то своих целей.

Но вернемся в Белорецк конца июля 1918 года. Вновь (и опять "коллегиально")

обсуждался маршрут прорыва, и "после горячих и продолжительных споров проголосовали за отход на запад" (из книги "По приказу революции"). То есть был принят вариант маршрута, с самого начала предложенный Н.Томиным.

3 августа по Стерлитамакскому тракту блюхеровцы выступили в поход.

Об этом походе написаны горы литературы, многократно описаны все лишения и тяготы, все героические сражения (у Белорецка, у села Покровское, под Бердиной Поляной, на станции Иглино и Калтыметово, Ново- и Старо-Кулево возле деревни Немисеярово и особенно тяжелый бой в селе Ирнынщи, едва не ставший для красных роковым). Но вот мнение авторитетнейшего исследователя и очевидца тех событий, историка русского зарубежья, профессора Авенира Ефимова: "На пути у Блюхера были лишь малочисленные тыловые гарнизоны частей уфимской директории... Блюхер применял в ходе рейда одну и ту же тактику: ставил во время остановок свой лагерь треугольником. Если одна из его сторон подвергалась нападению, Блюхер немедленно бросал другую линию треугольника в обход атакующих, в результате чего для последних сразу же возникала угроза окружения... Постоянно применяя этот метод, Блюхер беспрепятственно продвигался вперед". Весьма неожиданная оценка событий, резко расходящаяся со всем тем, что мы привыкли слышать о легендарном рейде.

Официальная дата окончания рейда - 13 сентября (часто можно встретить выражение:

"40 дней рейда"): именно в этот день авангард 1-го Оренбургского полка во главе с комиссаром В.Русяевым (из кавбригады Н.Томина) встретил части 1-й Бирской бригады Деткина (3-я армия Восточного фронта). 19 сентября блюхеровцы вступили в Кунгур, и этот город считается финальной точкой похода. Однако...

В уже упоминавшейся книге "Народное сопротивление коммунизму в России" (под редакцией А.Солженицина и М.Бернштама) сообщаются интересные вещи. Оказывается, рейд не закончился в Кунгуре. Блюхер повел свои отряды дальше - через Удмуртию, в направлении западнее Перми: конечным пунктом стала Оса, небольшой городок на Каме. И самое главное: при этом маршрут южноуральцев пролег по тылам Ижевской Народной армии - восставшего Прикамья.

Вот первая причина, по которой скрывается маршрут броска от Кунгура до Осы! В нашей печати все, что было связано с Прикамским восстанием, замалчивалось или фальсифицировалось, поэтому неудивительно, что этот эпизод в биографии Блюхера и его армии подвергся цензурной вивисекции: одно дело сражаться с "белогвардейскими и чехословацкими бандами" (это из приветствия блюхеровцев Ленину, составленного Н.Томиным), и совсем другое - со своими братьями по классу.

Кстати, вот почему белые (и народоармейские) источники никогда не величают блюхеровцев партизанами: партизанами считали себя крестьянские повстанцы - союзники народоармейцев, а бойцы Блюхера были для них карателями.

Но была и еще одна причина молчания вокруг "удмуртского" участка рейда.

Предоставим слово Д.Федичкину, командарму Ижевской Народной армии:

"Нам стало известно, что по нашим тылам в сторону Камы продвигается колонна красных под командованием Блюхера... Красные части, выбив Дутова из Оренбурга:

казаки-каширинцы, мадьяры... общим числом около 6 тысяч человек (а до начала рейда шесть с половиной тысяч: значит, потери в ходе боев в Башкирии были минимальными. - Д.С.). Наша разведка установила, что они стали лагерем в селе Запуново... Резервный батальон народоармейцев атаковал их ночью... Враг отступил, бросив 200 повозок с боевым снаряжением и понеся серьезные потери. Но и для нас эта победа было недешева: батальон потерял до 45% личного состава".

Теперь, кажется, все понятно. Пройдя всю Башкирию практически без поражений, под Запуново блюхеровцы были серьезно разбиты. Причем не золотопогонниками, а батальоном повстанцев. Во всяком случае, "200 повозок с боевым снаряжением"

говорят сами за себя.

Вообще, Блюхер в тот злосчастный день (вернее, ночь) вряд ли подозревал, что его встреча с ижевскими повстанцами станет для него своего рода роком. Ровно через год, осенью 1919 года, в боях под Тюменью Ижвско-Воткинская дивизия нанесет ему такое поражение, что он будет вынужден несколько дней скрываться в тайге - один, без охраны, даже почти без одежды. А еще несколько лет спустя, в 1922 году, они снова встретятся, Блюхер и Ижевско-Воткинская дивизия. Под Волочаевкой роковую для красных сопку Июнь-Корань защищать будут вчерашние повстанцы Прикамья. И снова для Блюхера тяжелой будет эта встреча - сопка Июнь-Корань до самой вершины будет завалена трупами его солдат.

Вернемся к легендарному рейду. Вопросов все равно больше, чем ответов. Мало того, что мы так и не выяснили, почему такое странное положение сложилось с броском на Екатеринбург. Теперь добавляется и другая странность: зачем Блюхеру уже после встречи с частями 3-й армии вновь прорываться через неприятельские (на этот раз - повстанческие) тылы? Стало быть, для чего-то ему понадобилось быть не на передовой Восточного фронта (а передний край на 19 сентября проходил по линии Кунгур - Шамары, причем прикрыт он был 3-й дивизией красных, находящейся, по сводкам штабов, в состоянии полного разложения), а в глубине обороны? Если был на то приказ, то чей?

В поисках ответа следует вернуться к началу событий. Части, осуществившие рейд, входили в Оренбургскую (позднее Туркестанскую) армию. Командармом этой армии был Георгий Зиновьев (не путать с Георгием Евсеевичем Зиновьевым, петроградским партийным фюрером того времени). Капитан царской армии, кадровый военный , герой Первой мировой войны, георгиевский кавалер; в Красной Армии с 1917 года и уже с 1918-го командарм (причем в этой должности - до конца войны). Для справки:

Блюхер станет командармом лишь в 1922 году, под Волочаевкой. Руководимая Г.Зиновьевым Туркестанская армия в 1919 году сыграет значительную роль в разгроме Колчака. В 20 - 30-е годы Зиновьев тоже всегда "на коне", всегда на ответственных постах в РККА. Умер в 1935 году, чуть ли не единственный из военачальников такого ранга - в своей постели и своей смертью.

Итак, Зиновьев - официальный командарм Оренбургской армии (и следовательно, непосредственный начальник Блюхера и Каширина) летом 1918 года отдал приказ об отступлении в... Туркестан. Оренбургская армия, выполняя приказ, ушла в казахские степи, а штаб армии расположился в Ташкенте; там же происходило переформирование будущей Туркестанской армии, той, что в 1919-м перейдет в наступление под Орском и Актюбинском. Москва ни тогда, ни позже не осудила Зиновьева за эти действия, то есть солидаризировалась с ним.

Из всего этого следует, что Блюхер и Каширин должны были последовать за своим командармом на юг. Но они приняли совсем другое решение. Обратимся к упоминавшейся уже книге "Устные рассказы уральских рабочих о гражданской войне":

один из респондентов сообщает буквально следующее: "Зиновьев отдал приказ уходить в Туркестан... А Блюхер с Кашириным с этим не согласились и увели свои отряды в Верхнеуральск. Мы ходили их провожать".

Самое интересное, что в мемуарах Василия Васильевича Блюхера, сына командарма, написано практически то же самое; он пишет, что "Блюхер, Каширин и Калмыков (полевой командир Богоявленского отряда, участник рейда. - Д.С.) опротестовали приказ Зиновьева". Опротестовать приказ своего командира - это в стиле 1918-го.

Вот оно! "В стане красных произошел раскол" (М.Бернштейн), Блюхер и Каширин, по сути, взбунтовались против Зиновьева и в самый драматический момент противостояния с белыми и повстанцами раскололи Оренбургскую армию. Мотивы бунта могли быть самые разные: неприязнь к "военспецу", в то время очень распространенная, к тому же Блюхер был из нижних чинов царской армии; нежелание уходить из родных мест, вообще свойственное казачеству, а братьям Кашириным - в особенности; стремление взять реванш, что называется, у себя дома (многие части блюхеровцев формировались как территориальные отряды самообороны; оценка действий Зиновьева как "пораженческая" (не исчерпав возможностей сопротивления, уводит армию); боязнь углубляться в чуждый Киргизский край (так именовался тогда Казахстан); наконец, просто соперничество - во времена гражданской войны это было повседневным явлением. Кроме того, выражение "свои отряды" говорит о том, что каждый полевой командир (а таковыми были и Блюхер, и Каширин, и Калмыков, и Томин) действительно имели "свои", подчиняющиеся только им формирования.

Возможно даже, что уход сторонников Каширина и Блюхера был просто реакцией на попытку командарма навести хоть какую-то дисциплину.

Общая численность Оренбургской армии к июлю 1918 года составляла двенадцать -пятнадцать тысяч человек. Следовательно, "свои отряды" у Блюхера - практически половина всей армии. Вот почему "ходили провожать" ушедших оставшиеся с Зиновьевым красноармейцы: при такой численной раскладке в случае столкновения исход был непредсказуемым. А столкновения между красными и красными тогда происходили едва ли не повсеместно.

Тут проясняется очень многое. Если вспомнить, что август 1918 года эпоха заката партизанщины и начало беспощадных действий Троцкого по внедрению "регулярности", то нетрудно догадаться: в случае разбирательства Блюхеру и Каширину светил не орден, а скорый трибунал. Вот почему возник интерес к Екатеринбургу, о котором южноуральцы раньше и не думали: там другой командарм (в те дни Р.Берзин, позднее И.Смилга), у него можно найти надежную "крышу" от Зиновьева и от Троцкого, там в обстановке надвигающегося краха никто и не будет вспоминать, что помощь пришла от сепаратистов.

А после 28 июля, когда эти надежды рухнули, пришлось скрепя сердце принимать план Темина, идти на риск - прорываться через тылы врага к своим, и непременно не на передний край, а прямо в ставку фронта. Риск был абсолютно оправданным, если учесть финал всей эпопеи: в Осе действительно не стали дознаваться, что там в прошлом у южноуральцев: фронт едва держался. По распоряжению И.Смилги и члена Реввоенсовета Лашевича приказом от 20 сентября так называемый сводный уральский отряд (а не партизанская армия) был включен в состав 4-й дивизии.

Фактически 4-й дивизии не существовало (по сводкам штабов, "окончательно разбита под Красноуфимском"): блюхеровцев просто сделали дивизией, а Блюхера - ее начдивом. И все грехи списали:

История с легендарным рейдом - хрестоматийный пример того, как фальсифицировались реалии гражданской войны. Сперва в печати аккуратно опускаются некоторые детали происходившего (вроде истории с Зиновьевым или броска через Прикамье). Затем эта подлакированная версия становится единственной, проникает в печать и обретает статус официозности. Потом эта история тиражируется, расцвечивается эпическими красками, и в результате через какое-то время никто даже и подозревать-то не будет о существовании альтернативных версий. И - как следствие - реальные факты встречают сопротивление не только профессиональных фальсификаторов, но и обработанного соответствующим образом массового сознания, воспринимающего вторжение реальности в миф как осквернение святынь.

А истина с трудом пробивает себе дорогу...

Четвертая сила - альтернатива смуте

Когда говорят о гражданской войне в России, обычно имеют в виду непосредственное противостояние вооруженных враждующих сторон, преимущественно "красных" и "белых". Сейчас стало традицией констатировать наличие "третьей силы" - крестьянского (добавлю: и рабочего) повстанческого движения. Но... История - капризная дама: она любит все эффектное, как выразился русский исторический писатель А.Филиппов. К сожалению, за эффектным, за громом сражений и потоками крови почти никто не замечает негромкое, неброское, но абсолютно реальное явление тех лет. Здесь речь пойдет о "четвертой силе" противостояния, о движениях ненасильственных, движениях чисто гуманитарного или религиозного характера. Именно они по природе своей могли стать альтернативой тогдашней смуте.

Прежде всего вспомним в этой связи о демократическом движении. У этого феномена российской политической жизни довольно глубокие традиции. Собственно, все движение второй половины XIX - начала XX веков против пережитков феодальных отношений, в том числе и против самодержавия, прошло под демократическими лозунгами. Практически вся русская классическая литература, критикуя современное ей общество, делала это с демократических позиций, даже если авторы декларировали обратное, как поздние Пушкин и Гоголь или же Достоевский. Сама система ценностей, которую защищал любой из литературных мэтров: права человека на жизнь, счастье, человеческое достоинство, на естественное проявление чувств, - была безусловно демократической.

Идеи демократии имели понимание и поддержку в весьма широких слоях тогдашнего российского общества - среди студенчества, горожан, предпринимателей, вообще среди представителей среднего класса. Наконец, не чужды этим идеям были и крестьяне, о чем убедительно свидетельствуют письма крестьян-избирателей своим депутатам в Государственную Думу. И все рабочее движение 1901-1917 годов прошло под общедемократическими лозунгами. Да и партийная палитра России тех лет также показывает, что политических партий, руководствовавшихся в своих программах идеями демократизма и либерализма, было более чем достаточно: "Союз 17 октября", конституционные демократы, либеральный блок, народные социалисты.

Именно эти партии, однако, ответственны за катастрофический обвал демократического движения во второй половине 1917 года. Оказавшись на гребне февраля у власти, они не справились с водоворотом революционных страстей и слетели на обочину политической жизни, как неудачный игрок на чертовом колесе.

Именно такое сравнение дал А.Аверченко в очерке "12 ножей в спину революции" по отношению к Временному правительству. Тем самым оказались серьезно подорванными позиции российского демократического движения вообще, что особенно отчетливо сказалось в ходе выборов в Учредительное собрание.

И тем не менее... Идеи демократизма, безусловно, сохраняли свою привлекательность, а в условиях начавшейся войны - вдвойне. Партии и движения демократического толка существование свое отнюдь не прекратили, да и социальная поддержка у них не исчезла. Как же все это проявило себя в условиях начавшейся междоусобицы?

Вспомним, что белое движение - это далеко не только воюющие армии. Во всех четырех регионах, где базировались основные силы белых: Север, Северо-Запад, Юг России, Урал и Сибирь - были сформированы правительства, игравшие роль политических центров сопротивления. Их деятельность обычно оценивается негативно, и этому есть причины, но об этом ниже. Пока отметим, что роль этих правительств была определенно двойственной. С одной стороны, каждое из этих правительств официально солидаризировалось в своей позиции с линией военных лидеров основных центров белого движения Колчака, Деникина, Юденича, которые были одновременно главами этих правительств. Но с другой стороны, и это принципиально важно, эти правительства в своей политической окраске не только не совпадали с генеральной линией своих лидеров и тем более с настроениями в армиях каждого региона, но в определенной степени противостояли им. Противостояли с позиций все той же "четвертой силы" - демократического движения.

Судите сами. Согласно данным, которые приводит очевидец и участник событий, левый кадет В.Горн, из двенадцати человек, входивших в состав Северо-Западного правительства, двое, включая Юденича, - правые, двое левые (эсеры), все же остальные, то есть восемь человек, две трети состава, - демократы. Картина ясна!

Еще больший перевес имели они в Северном правительстве, которое в 1918-1919 годах возглавлял старейший член российского демократического движения, умеренный народник, член партии народных социалистов Н.Чайковский, тот самый, который в 70-х годах был инициатором знаменитого "хождения в народ". Аналогичная направленность была и у колчаковского премьер-министра В.Пепеляева.

И это очень показательно: разделяя с собственно белогвардейцами антипатию к большевикам и их союзникам, демократы из "белых" правительств в своих практических программах придерживались совершенно противоположной стратегии. Их идеал - политическое, а не военное решение проблемы. Такая постановка вопроса неизбежно должна была привести к прямому конфликту, и он действительно имел место.

Вот характерный пример. Министр торговли, снабжения и здравоохранения в Северо-Западном правительстве, левый кадет М.Маргулиес, в разгар наступления войск Юденича, главы этого правительства, на Петроград обратился через посредников к премьер-министру Франции Ж.Клемансо с просьбой "предотвратить ужасы белого террора в освобожденном Петрограде". Комментарии, думаю, не требуются.

Но демократия проявила себя далеко не только в персоналиях белых правительств.

Сейчас стали известны факты многочисленных неформальных объединений демократической интеллигенции, разрабатывавших, по словам А.Солженицина, "альтернативные варианты общественно-политического развития" альтернативные по отношению как к белому, так и красному сценарию. Так, в 1919 году был осужден Петроградским трибуналом на различные сроки заключения в концлагерь так называемый Тактический центр, собственно, кружок научной интеллигенции, оппозиционной к большевикам и одновременно разрабатывавшей проект политических мер для защиты города от генеральской диктатуры Юденича. По этому процессу, к слову, на три года села дочь Льва Толстого.

Не следует также забывать о славных традициях земства, отнюдь не вымерших в первые годы смуты. Именно земцы налаживали нормальную жизнедеятельность городов в белом тылу, например на Урале; у меня имеются подробности этого по Шадринску, Петропавловску, Далматову. Именно они наперекор ужасающим реалиям жизни продолжали нести крест учителя, врача, ветеринара на селе. Так, как это делали, к примеру, сестры Серафима, Елизавета и Вера Суворовы, мои прабабки, в южноуральских деревнях Борневка, Мехонское и Хлызово. Да и в городах, контролируемых красными, вчерашние земцы делали то же самое. Вспомните рассказ о легендарном московском водопроводном инженере Ольденборгере на страницах "Архипелага ГУЛАГ". В общем, не будет преувеличением сказать, что демократические тенденции, пусть негромко, неявно, но все же ощутимо, воздействовали на общественную жизнь тех лет.

Но были и иные проявления "четвертой силы". Одно из них - проблема женщины в гражданской войне. Собственно женских политических движений в России как таковых не было - они не успели оформиться, хотя к этому шло дело: небезызвестные тургеневские нигилистки или, скажем, Софья Ковалевская... Чем не предтечи российского феминизма! Однако участие женщин в общероссийском движении за общедемократические права, в том числе и против ограничений прав женщин в политике и материальной сфере, было весьма значительным. Я уж не говорю о массовом патриотическом почине женщин в годы Первой мировой войны (здесь в числе первых оказалась императрица Александра Федоровна) и о не менее массовом участии женщин в февральских событиях.

Неудивительно, что и гражданская война закрутила в свою круговерть прекрасную половину населения России. А вот как это было конкретно, об этом особый разговор.

С одной стороны, имело место массовое непосредственное участие женщин в вооруженной борьбе. Как это происходило у красных, мы, в общем, знаем.

Женщины-комиссары, женщины-чекистки, женщины-подпольщицы. На Урале мартиролог последних весьма велик: Мария Авейде и Рипсимия Полежаева в Екатеринбурге, Софья Кривая в Челябинске, Наталья Аргентовская в Кургане. Менее известно, что вполне похожая картина наблюдалась и на противоположной стороне баррикады. Достаточно вспомнить, что знаменитый Женский ударный батальон, сформированный по инициативе героини Первой мировой войны Марии Бочкаревой, не только защищал Зимний - его боевой путь пролег через поля сражений Восточного фронта, по городам и весям Урала и Сибири.

Но женщины России внесли и другую - мирную, чисто женскую лепту в историю гражданской войны. Женщины, заменившие ушедших на фронт мужчин на почтовых, телеграфных и телефонных станциях, женщины в органах местного управления (вспомните Панову из "Любови Яровой" К.Тренева), женщины-учителя - это все тоже лицо той эпохи. А уж женщины-медработники это вообще славная традиция русской армии (я видел так называемый "Докторский памятник" в Софии, монумент в честь павших в годы русско-турецкой войны 1877-1878 годов русских военврачей и сестер милосердия; там высечено несколько тысяч фамилий, из которых более половины - женские!.. Наконец... Вот любопытнейшее сообщение историка Л.Юзефовича: "Во многих городах Урала и Сибири (речь идет о колчаковских войсках в 1919-1920 годах) имеется специальный раздел "Почтовый ящик фронта"; в нем публикуются адреса полевой почты тех, кто желает обзавестись крестной матерью по переписке.

При этом, естественно, каждый надеется, что напишет ему такая женщина, которой по возрасту он не будет годиться в сыновья. Адресов печатают много - видимо, спрос на заочных крестных матерей велик... Образ прекрасной незнакомки в разных ипостасях витает над отступающими, измученными и завшивевшими, потерявшими веру в победу армиями Колчака". Пронзительное свидетельство: воистину, как добавляет автор, "линии фронтов проходят в буквальном смысле через сердца любящих"...

Наконец, было и еще одно, весьма мощное проявление "четвертой силы" весьма запоздалое, но все же состоявшееся возрождение религиозного движения. В первую очередь это касается, естественно, Русской православной церкви. Первый (после известной отмены патриаршества Петром I) патриарх Тихон взял курс на активизацию роли церкви в общественной жизни страны. "Церковь в те годы держала себя независимо, - пишет Э.Радзинский. - Тон задавал патриарх Тихон". Мужество этого человека общеизвестно. Интересующихся отсылаю к приводимому А.Солженициным на страницах "Архипелага" протоколу допроса патриарха в ходе так называемого Московского церковного процесса (1922 г.). Цитируя его смелые и полные достоинства ответы следователю, Солженицин с горечью восклицает: "Все бы так отвечали - другая была бы у нас история!"

И действительно, из всех потоков, составлявших "четвертую силу", церковный, пожалуй, самый значительный. Никто в задоре междоусобной бойни не поднимал протестующий голос против братоубийства и кровопролития столь открыто и гневно, как церковь. Достаточно вспомнить тихоновскую анафему большевикам. Почти никто из деятелей духовного сопротивления не заходил так далеко в прямом ненасильственном противодействии насилию, как героически пытались спасти царскую семью епископ Тобольский Гермоген. Вспомним, как он же бесстрашно, вопреки запрету П.Хохрякова, выводил тоболяков на крестный ход, как архиепископ Пермский Андроник, не страшась пыток и смерти, возглашал известное патриаршее послание об отлучении в кафедральном соборе Перми и как ехал в ту же Пермь в свою последнюю командировку архиепископ Черниговский Василий - расследовать преступления красных против местного клира...

Цена этому подвижничеству будет - это мы сейчас тоже знаем - ужасающей. Заживо зарыт с вырезанными щеками и выколотыми глазами Андроник, сброшен с моста в Каму Василий, утоплен в Туре Гермоген, а с ним протоиерей Ефрем Долганов и священник Михаил Макаров, заживо заморожен в полынье епископ Соликамский Феофан, зарублены епископы Уфимские Симеон и Иов, сошел с ума от мучений епископ Нижнетагильский Никита... Только к декабрю 1918 года и только по Пермскому епархиальному управлению зверски умерщвлены красными два архиерея, десять протоиереев, сорок один иерей, пять дьяконов, четыре псаломщика и тридцать шесть монахов. А по Уралу в целом? А по всей России?

Но подвиг духовного сопротивления злу - это удел не только русского православия, но и других религиозных объединений и движений. Достаточно вспомнить о массовом отказе членов ряда протестантских церквей и сект, а также старообрядческих "толков" и "согласий" участвовать в междоусобной бойне на чьей бы то ни было стороне: "Сказано - не убий!" Аналогичную и даже еще более непримиримую в этом вопросе позицию заняли последователи толстовского учения. Кстати, они были весьма популярны на Урале, где процветали толстовские коммуны.

После ареста Тихона, уже на излете гражданской войны, эту эстафету подхватили представители так называемого "тихоновского православия", члены полностью порвавших с Советами православных группировок: катакомбная церковь, имяславцы, иоанниты.

Похожие тенденции можно проследить и среди нехристианских церквей. Вспомним хотя бы протесты раввинов в адрес Троцкого или явную оппозицию как к Семенову, так и к его противникам со стороны ламства Забайкалья. А на Волге и Южном Урале татары-мусульмане неоднократно препятствовали надругательству над христианскими храмами, как об этом рассказывал о. Л.Мень.

В общем, можно констатировать наличие вполне определенного социального движения в духе позднейшей знаменитой доктрины М.Ганди: сопротивление насилию посредством одной силы духа, без скатывания до насильственных действий. Впоследствии, уже в 20-е годы, эта линия найдет свое воплощение в возникновении тайных религиозно-политических кружков, единственной духовной оппозиции на территории СССР в раннесталинскую эпоху: один из таких кружков описан И.Римской-Корсаковой в романе "Побежденные".

Зададим себе вопрос: могла ли "четвертая сила" если не победить, то хотя бы стать реальной альтернативой окружающему ее всеобщему кровавому безумию? К сожалению, навряд ли. И причин тут несколько.

Во-первых, составные части "четвертой силы" были страшно разобщены. Партии демократического профиля еще до 1917 года плохо находили общий язык. Не сумели они его найти и в круговерти революции. Во всяком случае, все без исключения мемуары членов всех без исключения белых правительств рисуют картину бесконечных дискуссий, в коих тонуло все. То же можно сказать и о религиозном движении.

Разные церкви и конфессии даже в минуты смертельной опасности не захотели подать друг другу руки и начать диалог, каждый героически боролся и погибал в одиночку.

Весьма характерно, например, что в 1917 году контакт патриархии со старообрядцами ограничился тем, что специальным посланием Русская православная церковь (в лице Тихона) простила старообрядцев, хотя еще неизвестно, кто кого в этом случае должен был прощать, о чем с горечью сказал А.Солженицин, выступая в Нью-Йорке перед иереями Русской православной церкви за рубежом в начале 80-х годов. А так называемых "католиков восточного обряда", последователей Вл.Соловьева, то есть просто православных экуменистов, продолжал считать своими, то есть церковными, оппонентами в разгар противостояния даже такой глубокий и проницательный человек, каким был о. Сергий Булгаков. Да и в самих рядах Русской православной церкви совмещались столь несовместимые фигуры, как либеральный вольнодумец о. Павел Флоренский и черносотенцы архиереи Томский Макарий и Волынский Антоний.

Во-вторых, все эти движения, безусловно, запоздали. Если бы им суждено было войти в зенит, скажем, до Первой Мировой войны, результат мог быть и иным. Тем более, что вполне реальной становилась в этом случае возможность слияния или хотя бы блокировки таких движений с рабочим и крестьянским, события вокруг "полицейского социализма" Зубатова и столыпинской аграрной реформы определенно показывают нефантастичность такого прогноза.

В-третьих, безусловно, трагическое фиаско Временного правительства больно ударило и по имиджу подобных движений, и по их дееспособности. Вряд ли можно считать случайным, что даже в эмиграции организаций, стоящих на демократической платформе, было раз-два и обчелся, пожалуй, только кадеты и сменовеховцы.

Русская же Православная Церковь за Рубежом, по существу, дистанцировалась от них, предпочитая поддерживать монархистов и военно-белогвардейские группировки типа "Молодой России" и "Российского Общевойскового Союза".

И наконец, четвертое - и главное. Приходится признать горькую истину: от альтернативы "четвертого пути" отвернулось подавляющее большинство сражающегося населения России. Про большевиков и говорить нечего - они просто сделали героев нашего рассказа объектами красного террора. Крестьянские повстанцы, те просто игнорировали призывы к "непротивлению злу насилием". Вспомните характерный эпизод из фильма "Сердце Бонивура", где сибирские партизаны насмехаются над проповедующим евангельские истины баптистом. Ну, а белые? Увы, увы...

Вот неумолимые и беспощадные свидетельства. В уже упоминавшемся Северо-Западном правительстве, где, по сообщениям В.Горна, процент демократов составлял сначала сорок четыре, потом - семьдесят два, а затем - и восемьдесят три процента, свою линию грубо гнул гориллоподобный Юденич, а министры-демократы, по свидетельству журналиста "Современного слова", кадета Г.Кирдецова, опасались в случае победы их собственной армии угодить на виселицу. И это не пустая угроза. После переворота, произведенного в 18 ноября 1918 года в Омске Колчаком, немало земцев оказались за решеткой. Вывод прост: военные явно перевешивали политиков в окружении всех без исключения белых лидеров. Поэтому Колчак и Деникин могли принимать самые что ни на есть совершенные демократические программы, но на практике они не работали. Что это было именно так, вынужден был признать даже Ленин в "Письме рабочим и крестьянам по поводу победы над Колчаком". Да и как они могли работать, если даже в ближайшем окружении Верховного правителя России его премьера В.Пепеляева откровенно не переваривали, а у Деникина либеральнейший Павел Николаевич Милюков слыл за опаснейшего либерала и якобинца.

Что же касается полевых командиров белых, то... Вот свидетельство Николая Рибо, личного врача атамана А.Дутова. Покинув Россию в 1920 году, он стал свидетелем вторжения в монгольскую столицу Ургу Азиатской дивизии барона Р.Унгерна.

Начались репрессии против местной русской колонии, где, к слову, большевиков, естественно, не было, а преобладали сторонники центра, то есть демократии; их-то и били. Рибо вспоминает: его привели к Унгерну и стали дознаваться, кто такой.

Тогда Рибо сообщил, что он личный врач Дутова: ему казалось, что для белогвардейцев это должно быть полным алиби. Не тут-то было! Заявление о Дутове едва не стоило доктору жизни: Унгерн в ярости заявил, что Дутов "гнилой либерал, из тех, кто развалил и продал Россию...".

Весьма лестная характеристика из уст предтечи русского фашизма, каким был "черный барон". Не лишне здесь будет вспомнить и то, что в Милюкова в эмиграции стреляли черносотенцы. Кстати, закрыл его своей грудью, пожертвовав собой, его зам по партии Вл. Набоков, отец прославленного писателя. Не лишне также отметить, что резко негативное отношение к идеям демократии и либерализма и, естественно, к религиозно-толстовскому наследию разделяли весьма и весьма многочисленные вожди белых на уровне начдивов и ниже. По Уралу подобный пример - свирепый командир Партизанской казачьей дивизии атаман Б.Анненков, между прочим, правнук декабриста.

В связи с этим надо отметить, что не все гладко было и в отношениях белогвардейцев, особенно казаков, и церкви. Конечно, расправ, подобных красному террору, у белых не было, но... Резня в селе Куломзино под Тюменью, где жертвами анненковцев стал местный клир, и убийство унгерновцами в Урге иерея консульской церкви Парнякова за то, что он в разгар еврейского погрома крестил еврейских детей и этим спасал их, и за то, что его сын пошел в большевики, - вот он, белый большевизм в действии! Пусть это не система, но было же это, было! Я уж не говорю о подобных "контактах" с неправославным духовенством. Насилие над раввинами в полосе действий деникинской армии - в порядке вещей; старообрядческих и протестантских пастырей на Урале, Сибири и Дальнем Востоке просто зачастую не выделяли из общей крестьянской массы и во время карательных операций им доставалось вместе с паствой своей. А уж насчет диалога с церковью на тему "не убий" - увольте, господа! Какое еще "не убий", когда убий, да еще как убий... Такое даже и не обсуждалось.

И по отношению к женскому вопросу та же картина. Увы, не только красные, но и белые практиковали издевательства, убийства и изнасилования женщин. Зачастую это делалось вполне обдуманно, перед казнью. Именно так надругались над екатеринбургской подпольщицей Р.Полежаевой. Причем это делалось не только по отношению к "пролетариям". У того же Унгерна имело место коллективное - всей дивизией! - изнасилование выпускницы Смольного института Ружанской, жены дезертировавшего из дивизии офицера. А в бытность Азиатской дивизии в Забайкалье постоянно практиковалась порка офицерских жен. Как вы думаете, за что?

Оказывается, за сплетни! Пусть Унгерн был, без сомнения, патологическим типом, но про Анненкова этого не скажешь. А у него в Партизанской дивизии был заведен следующий порядок: офицерские жены должны были квартировать не ближе десяти верст от лагеря, и свидания супругов допускались один-два раза в неделю строго в указанное время и в установленном месте. Нарушителей сего правила воспитывали шомполами.

В общем, многие из полевых командиров белых могли подписаться под словами Ницше:

"Презираемые твари - лавочники, христиане, коровы, женщины, англичане и прочие демократы..."

Один из самых беспощадных писателей нашего века, англичанин Уильям Голдинг, вернувшись с кровавых полей Второй мировой войны, написал: "Все благодарили Всевышнего за то, что они не нацисты. А я видел: буквально каждый мог стать нацистом - потому что определенные начала в человеке были высвобождены, легализованы и целенаправленны". Речь, как вы понимаете, не только о нацистах.

Это имеет прямое отношение к истории гражданской войны в России: красные сознательно выпустили джинна из бутылки, используя энергию миллионов вооруженных людей для эскалации насилия, а их оппоненты молчаливо принимали правила игры. В результате все оказывались в ситуации, которую поэт М.Волошин охарактеризовал так:

Не суйся, товарищ,

В русскую круговерть!

Не прикасайся до наших пожарищ!

Прикосновение - смерть!

Все вышесказанное определило трагическую изоляцию сторонников "четвертого пути", литературным символом которого может служить эпизодический образ Колосова из пьесы Тренева "Любовь Яровая". Вокруг него все захлебываются в своей и чужой крови, а он самоотверженно и одиноко противостоит всеобщему безумию, проповедуя евангельскую истину словами Ф.Тютчева: "Люди истекут кровью, если ее не остановить любовью". И окружающие - и красные, и белые - отмахиваются от него, как от назойливой мухи, а главная героиня в сердцах обзывает юродивым. Что же, это весьма емкий символ всего феномена "четвертой силы", если вспомнить, что именно юродивые на Руси были теми, кто мог не таясь сказать: "Нельзя молиться за царя Ирода".

"Областники" и "державники":

еще один аспект противостояния

В истории гражданской войны в России есть один чрезвычайно интересный момент, который практически никогда не попадает в поле зрения исследователей и который имеет прямое и непосредственное отношение к судьбам нашего края. Закрытость проблемы, о которой пойдет речь, объясняется не цензурными соображениями, а безраздельным господством чисто марксистского взгляда на природу гражданской войны как исключительно социально-классовую, тогда как в этом случае необходимы совершенно иная методика, иной угол рассмотрения. Речь пойдет о субэтническом противостоянии.

Напоминаю для читателей, не слишком досконально знакомых с наследием Льва Гумилева: субэтнос - более мелкое, более дробное подразделение, чем этнос (народ); внутри этноса может быть несколько субэтносов, которые ощущают себя одним народом, но одновременно не менее явно чувствуют свою самость. Переводя разговор с академического уровня на уровень общепонятный, житейский, приведу пример, понятный каждому. Любой приезжающий в столицу нашей Родины, что называется, кожей чувствует несхожесть московского менталитета с, например, уральским. Не так ли? Как человек, двенадцать лет проведший в Питере, свидетельствую: там это ощущается даже еще в большей степени. При этом, к примеру, в 1941-1945 годах все - и москвичи, и питерцы, и уральцы с сибиряками - противостояли солдатам Третьего рейха как единый народ, внутри себя же отнюдь не забывая о своей региональной специфике.

Эта субэтническая струна всегда очень сильно звучит в истории любой гражданской войны. Вспомним известные факты. В Древнем Риме, чья история изобилует гражданскими войнами, одну из враждующих сторон зачастую так и называли - "провинциалами", то есть война шла по схеме: столица против провинции. Вся история гражданских войн во Франции строится по трафарету: провинция идет на Париж. Гражданская война в США часто называется "войной Севера и Юга". Нам же вбивали в голову, будто южане в той войне защищали рабство. Но большинство сражавшихся южан не имело рабов и не очень-то одобряло сам институт рабовладения. Как, например, рядовой Сэм Клеменс, вошедший в историю под именем Марка Твена.

Ну, а в России? В Смутное время пограничные провинции последовательно поддержали двух Лжедмитриев, Болотникова, Заруцкого, Ляпунова - всех, кто там в тот момент "рулил".

Что является движущей силой подобных конфликтов? Напомню, что блестящий знаток природы гражданских войн итальянец Фаринато делла Уберти считал: в таких войнах вряд ли хоть один боец идет в бой неосмысленно. Ответ один: люди защищают свое право быть самими собой и жить по тем нормам, какие являются для них естественными. И не гнуть спину перед надменной столицей.

Посмотрим теперь под этим углом на историю гражданской войны в России. Считать ее чисто субэтническим конфликтом, как в США, конечно, нет оснований - слишком многое в данном случае переплелось, перепуталось, затянулось в жуткий гордиев узел. И все же...

Как известно, главных баз белого движения было три: Северо-Запад, Юг и Урало-Сибирский регион. Как обстоят дела в свете обозначенной проблемы?

Северо-Запад можно сразу отмести, потому что армия Юденича была, по свидетельству всех без исключения источников, "сборной солянкой" и в социальном, и в политическом отношении - от вчерашних красных до круто пронемецки настроенной дивизии князя Ливена, да и в региональном тоже тут сошлись выходцы из самых разных регионов России; кроме того, с местным населением особо тесных связей у северо-западников не было. Отсюда, кстати, и чрезвычайно быстрый крах и дезинтеграция армии Юденича после первых же поражений: по словам журналиста Г.Кирдецова, "их ничего не объединяло, кроме желания покрепче побить большевиков".

С деникинцами уже много интересней. Как вы помните, даже само официальное название армии Деникина - Вооруженные силы России (ВСЮР). ВСЮР делились на три армии: Добровольческую, Донскую и Кубанскую. Из них только первая не носила субэтнического характера, так как формировалась из офицерских и юнкерских кадров, стекавшихся на Юг из Центра ("бежали на юг табунами", как выразился Аркадий Гайдар). Донская же и Кубанская армии чисто местного формирования.

Следовательно, субэтнический фактор налицо.

Но самое интересное начинается, когда мы добираемся до Урала и Сибири. Здесь необходимо сделать экскурс в предысторию.

В 50-х годах XIX века в так называемом Петербургском кружке сибирских студентов (Г.Потанин, Н.Ядринцев, С.Шашков, Н.Наумов, Ф.Усов) зародилось движение сибирского областничества. Студенты-сибиряки в 1863 году вернулись домой и активизировали деятельность (вплоть до готовности с оружием отстоять свои взгляды, за что некоторые, Потанин например, подвергались преследованиям).

Движение это развивалось в течение всей последней трети XIX века и вошло в век XX двумя крыльями - правым, околокадетским по партийной платформе (А.Артамонов, А.Гаттенбергер, Н.Казьмин), и левым, проэсеровским (Е.Колосов, П.Головачев, П.Дербер).

Сибирские областники считали, что центр отнесется к Сибири как к колонии, не учитывает региональную, экономическую и национальную специфику края (сибиряков они расценивали не как субэтнос, а как этнос) и делали вывод: Сибирь может существовать и самостоятельно.

Если отбросить явно полемические по происхождению пассажи, вроде декларации об отдельном сибирском государстве и народе, приходится признать: сибирские областники били не в бровь, а в глаз. Ведь отношение бюрократической имперской столицы к Сибири действительно иначе, как колониальное, и не назовешь. Сперва край использовали как заповедное поле для "кровавой охоты за сибирскими соболями" (по выражению К.Бальмонта), потом - как приснопамятную сибирскую ссылку, потом... А потом, уже при советской власти, превратили край в место хищнической добычи природных богатств, причем руками зэков, рабов XX века. То есть все время край только "дойная корова", хозяйство - только присваивающее, промышленность только добывающая (такие исключения, как Сибирская АН, лишь подтверждают правило). А поглядите на карту железных дорог России и сравните паутину по одну сторону Урала и одинокую ниточку Транссиба с редкими ответвлениями по другую. Весьма впечатляющая картинка получается.

И самое главное, что была совсем иная альтернатива для края, да и для всей России! Тысячу раз был прав Даниил Андреев, когда на страницах "Розы мира"

писал: "Освоение Сибири было грандиозной подсказкой русского народа своему правительству, но оно этой подсказки не услышало". Сибирь могла стать вторым центром промышленно-культурного притяжения страны, как Тихоокеанское побережье США, например. Но не стала, поскольку гипертрофированное, преувеличенное самомнение столиц привело к тому, что богатейшие возможности огромного края не были реализованы. Что уж тут говорить, если Владивосток - главный тихоокеанский порт страны, "окно России" в Тихоокеанский регион - был основан лишь в 1886 году, а Новониколаевск, нынешний Новосибирск, неформальная столица края, - еще позднее, почти на рубеже веков.

А ведь многие светлые головы России указывали на иной путь и были готовы служить его реализации. Граф Резанов, известный российский мореплаватель (и герой популярной рок-оперы "Юнона и Авось"), за свои деньги организовывал экспедиции, лишь бы создать на Тихом океане форпосты новой цивилизации. Не поддержали...

Отчаянно, истово служил этой идее другой славный моряк - Невельский: чуть не разжаловали из офицеров (спасло лишь личное заступничество Николая I). Наконец, еще декабристы предлагали реорганизовать империю в Соединенные Штаты России, то есть децентрализовать страну и тем самым дать простор региональному самоуправлению, что только оздоровило бы экономику, так как управлять, тем более эффективно, таким территориальным гигантом просто невозможно. Как на сие отреагировали, общеизвестно.

Какова была позиция Урала в этом вопросе? Собственного движения, подобного сибирскому областничеству, наш край не родил. Но уральские интеллектуалы, особенно активисты так называемого УОЛЕ (Уральского общества любителей естествознания), а также промышленники в целом солидаризировались с сибиряками по вопросу оппозиционности имперским притязаниям центра, хотя и не без конкуренции по отношению друг к другу. То есть по сути сибирское областничество обрело уральских союзников.

Это может показаться странным. Ведь Урал, в общем, не был сырьевым придатком Европейской России, как Сибирь, - уральская промышленность уже с Петровской эпохи была становым хребтом обрабатывающей промышленности всей страны, да и технический ее уровень был не ниже мировых стандартов. Однако диктат центра больно бил и по Уралу. Причем сказывалось это в самых разных сферах жизни.

Судите сами.

Если взять только одну гуманитарную сферу, выяснятся две противоположные тенденции. С одной стороны, список деятелей художественной интеллигенции с Урала весьма впечатляющ: писатели Мамин-Сибиряк и Решетников, композитор Чайковский, скульптор Шадр, художник Бронников, архитектор Воронихин, автор столичного Казанского собора. Это только те, кто прорвался в столицы и сделал там карьеру.

А с другой стороны, сколько тех, кто не прорвался! Таких, как художники Худояровы и Денисов-Уральский или писатель А.Бондин; их даже никогда не называют "русскими", а только "уральскими", как бы подчеркивая их местечковость.

Это только касательно творческой интеллигенции! А если говорить о технической, список уральских гениев будет вообще безразмерным: от Ползунова и Черепановых до А.С.Попова. Но все - провинциалы (если не уехали).

Именно промышленная специализация Урала мощно подталкивала край к конфронтации со столицами. Ведь такие индустриальные регионы всегда порождают мощные промышленно-финансовые корпорации, вроде крупповской в Руре или рокфеллеровской и моргановской на Атлантическом побережье США. Между прочим, такой город, как Нью-Йорк, не только никогда не был столицей страны, но даже и столицей штата. По нашим юридическим меркам, это райцентр (и Чикаго тоже, и Сан-Франциско). А вес этих центров промышленности и культуры не требует комментариев.

Кстати, на Урале эта тенденция прослеживается очень давно. Появление империи Строгановых в XVI веке и Демидовых в XVIII веке отнюдь не случайность, как и трагически оборвавшаяся деятельность князя Матвея Гагарина по созданию в Тобольске и Верхотурье местного культурного и самоуправляющегося центра. За сепаратизм его после пыток повесили по приказу Петра I. Нет сомнения: все это более или менее удачные попытки отстоять тот статус Урала, который бы соответствовал реальному значению края.

И здесь самое время вернуться в кровавый водоворот гражданской войны и под этим углом зрения взглянуть на то, что происходило тогда на Урале и в Сибири. Картина вырисовывается поразительная. Белогвардейцев, пришедших на Восточный фронт из центра, - абсолютное меньшинство (к ним следует отнести народоармейцев В.Каппеля, пришедших с Волги, и бойцов штурмовых отрядов, привезенных Колчаком из Франции и с Балкан). Основная, подавляющая масса сражающихся на Урале и в Сибири - местные жители, воюющие за свои, региональные интересы и идеалы. На семьдесят пять процентов колчаковская армия состоит из уральских и сибирских крестьян; остальные - уральские рабочие, уральские, оренбургские, сибирские, семиреченские и енисейские казаки, а также представители средних слоев населения края.

Но самое главное: одна из популярнейших идей среди урало-сибирских белогвардейцев, если не самая популярная, - знакомая нам идея сибирского областничества. В колчаковской администрации "областники" вообще преобладали.

Советская печать со свойственной ей примитивной вульгарностью формулировок сообщает: "Сибирские областники готовили антисоветское восстание, сотрудничали с Колчаком" (Большая Советская Энциклопедия), "администрация Колчака состояла из представителей сибирской кулацкой интеллигенции" (Л.Китаев). Но и в армии ту же идею разделяют очень многие ведущие военные руководители, в том числе "юные омские командармы" (по выражению Л.Юзефовича), такие, как мужицкий генерал А.Пепеляев, а также, по существу, и казачьи атаманы. Что касаемо рядового состава, то вот характерный факт: не российский триколор, а изобретенное областниками бело-зеленое знамя свободной Сибири будет реять над головами бойцов Северной армии белых, входящих в Пермь в последние дни декабря 1918 года (и пермяки приветствовали их теми же знаменами).

Подытожим: на Урале и в Сибири субэтническая природа конфликта выступает практически в чистом виде. Вообще, надо сказать, что именно эта специфика - наличие сплоченной массы, объединенной общей позитивной идеей, - делала урало-сибирское сопротивление в политическом плане более опасным для большевиков, чем любое другое. Все остальные центры белого движения были либо локальными по дислокации и задачам своим (Краснов на Дону, "учредиловцы" в Самаре, северные белогвардейцы), либо представляли из себя достаточно разносоставные объединения без ярко выраженного объединяющего начала, как Юденич и в меньшей степени Вооруженные силы Юга России.

Идея сибирского областничества, безусловно, была не только мощным объединяющим началом, но и - что главное - выступала как определенная альтернатива большевизму. Кроме того, не забудем, что областничество имело левую, демократическую окраску и потому плохо попадало под вульгарную красную пропаганду типа: "Мы, божьей милостью Колчак, воссесть на царский трон желаем".

В общем, приходится снова вспомнить ленинское: "На Восточном фронте решается судьба революции!", потому что там сумели противопоставить красным не только силу, но и идею.

Здесь, однако, кроется грозная мина замедленного действия, которая во многом стала причиной поражения белого движения.

Часто оценивают победу красных как якобы запрограммированную, потому что-де у них в руках был центр с его промышленностью и однородным населением (из "Истории КПСС"). То есть центр всегда обречен побеждать провинцию... Да ничего подобного!

Ленин, к слову, писал: "В июле (имеются в виду июльские события 1917 года. - Д.С.) мы не могли бы удержать власть политически, ибо провинция могла пойти на Питер". Прекрасно понимал вождь революции, что ничего в этом деле не запрограммировано, да и опыт Парижской Коммуны был ему известен. А насчет промышленности, то уральская индустрия в сочетании с сибирским хлебом и углем давала белому движению такую питательную базу, с которой можно было как воевать, так и (что очень важно) просто закрепить за собой территорию к востоку от Волги.

Если помните трилогию А.Толстого "Хождение по мукам", то такой проект, проект так называемой Урало-Кузнецкой республики, обсуждался в кругах, близких к Корнилову, еще до октябрьского переворота.

Тогда в чем же дело? А вот в чем. Положение красных было действительно более предпочтительно, но по причинам более сложным. Несмотря на весь бред о мировом пожаре, несмотря на явно антинациональную и деструктивную по отношении к России деятельность, в той войне красные объективно выступали как новые имперцы, причем имперцы, самые жестокие за всю российскую - и только ли российскую? - историю.

То есть их реальная позиция, вопреки собственным декларациям, была круто державной, по классическому принципу империалистов всех времен и народов:

"Разделяй и властвуй!" Вот почему в их рядах оказалось столько офицеров царской армии, и вот почему стал возможен в наши дни химерический союз коммунистов с национал-патриотами.

У белых же ситуация была много сложней и противоречивей. С одной стороны, официальный лозунг белого движения "Единая и неделимая Россия" лозунг чисто державный и притом откровенно донкихотский, так как реально единой и неделимой России в границах 1914 года, которые единственно признавали белые лидеры, уже не существовало. Отпали Польша, Финляндия, Закавказье, Прибалтика. И сей донкихотский лозунг не давал белым создать союз с освободившимися странами против красных, хотя и прибалты, и финны, и поляки готовы были пойти на такой союз: только официально признайте! Нет - и все тут! В результате белые "сгорели", а отделившихся признали... красные.

А с другой стороны... Мы уже видели, что на Юге две трети, а на Востоке подавляющее большинство людей в погонах - областники. Следовательно, между руководством и основной массой белогвардейцев неизбежно должна была образоваться трагическая трещина. Да, так и было!

Принято считать, что одна из причин неуспеха наступления Деникина на Москву - пассивность казачества, не желавшего покидать родные земли. Реальность еще трагичней: у Добровольческой и обеих казачьих армий Юга были принципиально разные конечные цели: державные - у добровольцев, областнические - у казаков.

Отсюда неизбежность конфликта, в том числе кровавого. Он и не замедлил разгореться на Кубани и Тереке, где в числе жертв оказались даже атаманы Рябовол и Филимонов - оба областники. О каком уж тут единстве может идти речь, когда, как в случае с Юденичем, южан объединяла не позитивная, а лишь негативная, антибольшевистская идея.

А на Востоке было еще сложнее, потому что областниками были практически все, а державником - один Колчак, разумеется, со своим штабом. Естественно, он должен был оказаться в изоляции. Не отсюда ли характерная трагическая доминанта его настроений?

Не нужно быть пророком, чтобы предсказать: даже в случае продолжения военных успехов разрыв между позицией Верховного правителя России и настроениями его армии стал бы только все более увеличиваться.

В общем, все без исключения белые армии стали перед фактом резкого расхождения между державностью командования и областничеством массы. Вот что об этом писал советский военный историк Н.Какурин:

"Поскольку колыбелью белых правительств преимущественно явились окраины бывшей Российской империи, этим правительствам в большей или меньшей мере пришлось столкнуться с фактором, нашедшим свое выражение именно там как протест против многовекового национального и бюрократического гнета центра. Это было стремление к самостийности и автономии отдельных областей". Добавлю: здесь был не только и не столько сепаратизм, сколько вышеописанная субэтническая коллизия.

Попытка игнорировать ситуацию ставила белые центры сопротивления в весьма двусмысленную ситуацию. В сравнении с монолитностью красного лагеря в данном вопросе это, конечно, был не лучший фактор: в решающий момент все это скажется.

И здесь я рискну выступить в рискованном амплуа прогнозиста. Конечно, история не знает сослагательного наклонения, но все же, все же... Как бы могли развиваться в свете всего сказанного события, если бы чаша весов склонилась все-таки на сторону белых? На мой взгляд, возможны как минимум два варианта прогноза. И как говорят медики, оба неблагоприятных.

Вариант первый. Как известно, Колчак и Деникин не раз говаривали, что после победы отстранятся от политической жизни (я склонен верить этим заявлениям, исходя из того, что мы знаем о нравственном облике этих людей). "Доведем до Москвы, а там - пусть народ решает", "созыв Учредительного собрания" - вот подлинные слова Колчака. Опять красивое донкихотство, особенно по сравнению с бультерьерской хваткой Ленина и компании за власть (и одна из причин поражения, ибо, как заметил С.Цвейг, в схватке побеждают только самые непреклонные). Но все-таки предположим, что Александр Васильевич и Антон Иванович довели-таки до Москвы, созвали Учредительное собрание и самоустранились. Что тогда?

Представляется, что выборы в это новое Учредительное собрание радикально отличались бы от известных выборов рубежа 1917-1918 годов. Тогда голосовали, как известно, за конкретные партии. Сейчас этого однозначно не было бы просто потому, что все партии без исключения находились в состоянии полного коллапса и ни одна не смогла бы собрать необходимое число голосов. Следовательно, голосовали бы за персональных лидеров, а их оценивали бы по знакомой практической деятельности.

И здесь большинство получили бы явно областники всех мастей: именно они были хорошо знакомы и понятны большинству белых "человеков с ружьем". Но против них явно бы выступили избиратели Центральной России, которые, несомненно, должны были на завершающем этапе войны поддержать белых. Вспомните, что в 1920 году, уже после краха Колчака и Деникина, практически вся Центральная Россия была объявлена большевиками на военном положении: шел сплошной девятый вал антикоммунистических восстаний). Эти центровые в своем противостоянии областникам, естественно, стали бы оплотом ( "электоратом", как сейчас говорят)

державников; к тому же у этого крыла были практически готовы вожди все те же Колчак, Деникин и прочая, прочая.

Но возможен и иной вариант развития событий. Никакого Учредительного собрания созывать бы не стали. После добровольного ухода Верховного правителя и других лидеров- "донкихотов" вакуум власти был бы немедленно заполнен полевыми командирами (своего рода латиноамериканский вариант). Надо сказать, что основная масса белых военных вождей служаки-фронтовики, зачастую прекрасные офицеры, но никакие политики, с весьма ограниченным кругозором. Исключения редки: на одном полюсе - чистые идеалисты типа прославившегося на Волге, Урале и в Сибири Каппеля, на другом - кровавые маньяки типа Булак-Булаховича или Унгерна и беспринципные авантюристы типа Семенова. Большинство же офицеров, повторяю, - типичные военспецы.

В этих условиях был бы обеспечен доступ к власти и поддержка политиков-генералов откровенно диктаторского, корниловско-пиночетовского склада - каким был, к примеру, П. Врангель или А.Кутепов. Естественно, такой политик должен был быть непреклонным державником. Но против него сразу же поднялась бы огромная масса вооруженных областников - просто потому, что они явно не захотели бы снова потерять те права, за которые боролись, да и возможности их отстоять у них были:

у каждого в руках было оружие. Лидерами же их могли стать любые провинциальные военачальники типа Пепеляева и Дутова. Возникла бы альтернатива: левые областники против правых державников. При этом остатки красных вполне могли в данной ситуации перекраситься. Почему бы и нет? Ведь для дела революции все средства хороши! И могли примкнуть к какой-либо стороне. Учитывая хамелеонские задатки их вождей, можно предположить, что они могли бы пойти на альянс как с державниками, так и с областниками, в зависимости от конъюнктуры. Звучит дико, но так было в истории всех без исключения гражданских войн. Да и в нашей тоже:

вспомните и союзы красных с басмачами, и временный союз Деникина с Петлюрой, и многократные переходы Махно от одних союзников к другим, и попытку Семенова предложить свои услуги Ленину.

Нетрудно почувствовать, что при обоих вариантах на горизонте реально высвечиваются контуры нового кровавого противостояния - учитывая традиции российского радикализма, остервенение народа и всеобщую обвешанность оружием, этот прогноз был бы более чем вероятен. То есть после победы над красными между белыми-державниками и белыми-областниками вполне могла начаться новая война, в которой Колчак и "юные омские командармы" встали бы друг против друга.

Омск - Екатеринбург: ГКЧП-1918

То, о чем пойдет разговор в этой главе, составляет одну из самых фундаментальных тайн в истории белого движения, тайну, имеющую прямое отношение к Уралу и одновременно к несравнимо более широкому кругу общероссийских проблем, так как касается того, что повлекло за собой в конце концов политический и военный крах Колчака. Интересующие нас события как нельзя более выпукло опровергают один из важнейших мифов красной пропаганды - миф о белогвардейцах в целом как реакционерах, угнетателях народа.

Речь идет о перевороте в Омске в ночь на 18 ноября 1918 года, перевороте, приведшем Колчака к власти. Об этом событии существует весьма обширная литература, но проблематика, связанная с политической подоплекой вокруг переворота и особенно с реакцией белого лагеря на происшедшее, практически всегда обходилась стороной. Среди немногочисленных работ, проливающих свет на эту весьма темную страницу истории гражданской войны, книга "Как сражалась революция" офицера царской, петлюровской и Красной армий, выдающегося военного историка, замученного в сталинских застенках в 1936 году, Николая Какурина.

Итак...

Общеизвестно, что власти Колчака предшествовала власть органов, объявивших себя правопреемниками разогнанного большевиками Учредительного собрания. Это прежде всего самарский КОМУЧ (Комитет Учредительного собрания - тогда его называли просто "комитет"); позднее, после создания так называемой Уфимской директории (23 сентября 1918 года), он был переименован в "Союз членов Учредительного собрания". Кроме того, существовал ряд временных правительств Урала и Сибири.

Одно из них, так называемое "Уральское временное правительство", было создано в Екатеринбурге в августе 1918 года и просуществовало до 10 ноября того же года, когда оно было распущено декретом Уфимской директории. Это временное правительство возглавлялось членом кадетской партии П.Ивановым и контролировало всю Пермскую, часть Вятской, Уфимской и Оренбургской губерний.

Разные региональные правительства достаточно трудно налаживали взаимные контакты, что приводило к поражениям от красных, вроде сентябрьской катастрофы, когда в течение месяца белые потеряли Симбирск, Сызрань, Самару и Ставрополь-на-Волге. Особенно натянутые отношения сложились между КОМУЧем и омским "Сибирским областным правительством". Попыткой - и небезуспешной - преодолеть эти трения явилось создание Уфимской директории, ставшее итогом работы так называемого Уфимского государственного совещания на рубеже сентября и октября 1918 года, как раз в то время, когда армия Блюхера прорывалась на северо-запад. В этом коллегиальном органе численно преобладали социалистические по партийной принадлежности члены КОМУЧа.

Обычно деятельность "учредилок" описывается без особого почтения. В плане чисто практическом на это есть основания. Да, справиться с весьма сложной военно-политической ситуацией органам КОМУЧа и его преемников, в общем, не удалось. Да, комитетчики оказались не на высоте в плане как гражданского управления, так и решения чисто военных задач. И все-таки... В плане легитимности, преемственности законной власти комитет был, безусловно, единственной абсолютно законной властью в России к востоку от Волги.

Судите сами. Учредительное собрание, чья деятельность была столь трагически прервана на рубеже 1917-1918 годов, было плодом свободного волеизъявления граждан России, то есть многомиллионным органом власти страны. Большевики в этой ситуации - узурпаторы вдвойне, так как совершили не один, а два переворота: один в октябре против Временного правительства, другой - под Новый год - против Учредительного собрания.

Теперь посмотрим на ситуацию середины 1918 года. Имели ли право комитетчики называть себя органом Учредительного собрания? Безусловно да, поскольку они действительно были уцелевшими после большевистской бойни членами того Учредительного. И это было подтверждено международным признанием КОМУЧа в качестве Всероссийского правительства. Обмен консулами между КОМУЧем и США состоялся в августе.

Еще раз подчеркнем: легитимность КОМУЧа, а после съезда и Уфимской директории не вызывает ни малейших сомнений.

И еще отметим уже общеизвестный факт: политическое лицо всех обозначенных органов - левое, или левоцентристское, что также определяется их политической и персональной преемственностью от разогнанного Учредительного собрания. То есть у белых правят бал (на Востоке) левые, "дети февраля". Этот факт тщательно скрывала красная пропаганда, валя всех в кучу и обзывая контрой, однако даже В.Ленин в статье "Письмо рабочим и крестьянам по случаю победы над Колчаком"

вынужден был признать, что меньшевики и эсеры, то есть партии, преобладавшие в описанных органах, не белые в привычном, вульгарно-красноармейском смысле, но лишь "пособники белых". Со скрежетом зубовным, но вынужден был признать Ильич, что его войскам весь 1918 год на Восточном фронте пришлось воевать со своими коллегами по борьбе с самодержавием.

Но тогда встает страшный вопрос: каков же смысл переворота в ночь на 18 ноября?

Ответ на него позволяет пролить свет на многие последующие события. И ответ этот ужасен. Произошел форменный военный путч, совершенный руками прибывших с Колчаком военнослужащих бывших русских экспедиционных корпусов, воевавших в 1916-1917 годах во Франции и Греции. Их поддержали ряд местных частей, преимущественно офицерских, а острием переворота стали казачьи офицеры.

Эта чисто офицерская специфика переворота сразу же показывает его политическую направленность. Как известно, сам Колчак в 1917 году был умеренным монархистом и оказался единственным из командующих фронтами и флотами, кто не дал письменного согласия на отречение Николая II. В 1918 году, судя по его программе, принятой и опубликованной уже после переворота, его взгляды можно охарактеризовать как конституционно-демократические. Но хотел он того или нет, к власти его привела даже не вся армия, а в первую очередь офицерство, причем в первую очередь пришлое. А среди него однозначно доминировали монархически-черносотенные настроения. Называя вещи своими именами, путч носил ярко выраженный "правый"

характер.

А в плане легитимности новой власти? Вот факт: в ходе переворота все левые члены директории - Зензинов, Аргунов и Авксентьев - были арестованы. Часть министров во главе с Вологодским перешла на сторону Колчака и этим придала свершившемуся "законный вид и толк", но этот фиговый листок никого не мог обмануть:

насильственность смены власти была для всех секретом полишинеля. Сила права здесь явно уступила праву силы.

Подведем печальный итог. Несмотря на все привлекательные черты Колчака как личности и как руководителя, факт остается фактом: в ночь на 18 ноября правые силы, опирающиеся на военщину, насильственно и с применением репрессий отстранили от власти законно избранное демократическое правительство.

Колчак, конечно, понимал всю щекотливость своего положения и поэтому уже 28 ноября заявил на встрече с представителями печати: "Я не пойду ни по пути реакции, ни по гибельному пути партийности... Государства наших дней могут жить и развиваться только на прочном демократическом сознании". Однако созыв нового Учредительного собрания, которое Колчак назвал Национальным собранием, должен был, по мысли адмирала, произойти после окончания войны. И здесь Колчак был трезвым реалистом: в условиях взаимной резни любой другой вариант был бы маниловщиной. То есть созыв собрания программа-максимум. А программа-минимум, по словам адмирала на той же встрече 28 ноября, - "создание сильной, боеспособной армии для беспощадной, неумолимой борьбы с большевиками". Приоритет государственность России, идеальный инструмент для этого - "единоличная форма власти" (подлинные слова Колчака). В общем, в перспективе демократия, сегодня - чрезвычайные меры: "сперва успокоение, потом реформы", как выразился адмирал.

Политический образ новой власти знаком до боли. Военная диктатура "во имя спасения Родины", своего рода ГКЧП образца 1918 года. Пусть в практическом плане Колчак мог гораздо ближе подойти к решению стаявших тогда на повестке дня задач, чем прекраснодушные говоруны-демократы из комитета, но факт - вещь упрямая:

гориллоидный, чилийский характер режима 18 ноября сомнений не вызывает. И последствия сказаться не замедлили: атмосфера чрезвычайщины сразу стала доминирующей. Вот что пишет в своих мемуарах "Сибирь, союзники и Колчак"

начальник штаба белых войск на Востоке генерал Г.Гинс:

"Нормальный суд уступил место военно-полевому, гражданские власти были подчинены военным... В полосе военного управления стали возможными всевозможные реквизиции и повинности... Все это происходило в краю, где население привыкло к свободе...

это разочаровало даже ту умеренную демократию, которая ранее поддерживала адмирала... и возбуждало население, которое безразлично относилось к формам власти... Гражданских лиц сажают по одному наговору, и мне не известно еще ни одного случая привлечения к ответственности виновного военного. Незаконность действий, передача гражданских дел военным властям, расправа без суда, порка даже женщин... В Канске один из участников "дела 18 ноября" повесил на площади городского голову... На селе после проезда экспедиции (карательной. - Д.С.)

врагами омских властей становились все поголовно".

Одним словом, военная диктатура во всей своей красе. Сам Верховный правитель признавался: "Деятельность... всякого рода начальников, комендантов - сплошное преступление".

И тут мы подходим к самому главному моменту нашего разговора и его кульминации.

Как отреагировала урало-сибирская общественность на путч?

Ответ составляет главную тайну проблемы, особо тщательно скрываемую советским истеблишментом. А истина в том, что переворот не был принят безропотно, народ не безмолвствовал. Вот характерный перечень фактов.

Позиция Чехословацкого национального совета (орган политического руководства чехословацкими войсками в России): "Омский переворот противоречит началам народоправства и свободы и нарушает начала законности, которые должны быть положены в основу всякого государства".

Совет управляющих ведомствами (остаток Уфимской директории): "Протестуем против переворота... Требуем освобождения арестованных членов директории... В противном случае будут выделены необходимые силы для подавления преступного мятежа".

Прикамские повстанцы, которые в этот момент вели отчаянную борьбу с красными, всерьез обсуждали вопрос об... объявлении войны Омску. Башкирский Ксе-Курултай в лице своего представителя Валидова заявил о своем разрыве с Колчаком.

Отрицательное отношение к адмиралу открыто высказал глава белого Забайкалья, атаман Г.Семенов (скоро он станет походным атаманом всех дальневосточных казачьих войск, то есть его позиция - это позиция всех казаков от Читы до Владивостока). Справедливости ради отмечу, что Семенов протестовал не против диктатуры, а именно против Колчака лично: у него были с ним счеты.

Но главный вызов бросили адмиралу неукротимые социалисты-революционеры, закаленные паладины полувековой борьбы с царизмом. Члены КОМУЧа, эсеры по партийной принадлежности, создали в Екатеринбурге временный комитет, который устами депутата Вольского вызвал адмирала к барьеру. Выходит обращение "Ко всем народам России", которое имеет смысл процитировать полностью:

"В ночь на 18 ноября в Омске кучка заговорщиков арестовала членов всеросийского Временного правительства Авксентьева, Зензинова и Аргунова. Часть министров, во главе с членом правительства Вологодским, нарушила торжественное обязательство, подписанное ими самими, захватила власть и объявила себя всероссийским правительством, назначив диктатором адмирала Колчака. Съезд членов всероссийского Учредительного собрания берет на себя борьбу с преступными захватчиками власти и постановляет:

1). избрать из своей среды комитет, ответственный перед съездом, уполномочив его принимать все необходимые меры для ликвидации заговора, наказания виновных и восстановления законного порядка и власти на всей освобожденной от большевиков территории; 2). избрать в состав комитета: Чернов (председатель), Вольский (сопредседатель), Алкин (товарищ председателя), Федорович, Брушвит, Фомин, Иванов (члены); 3). поручить комитету для выполнения возложенных на него задач войти в соглашение с непричастными к заговору членами всероссийского Временного правительства и местными властями и органами самоуправления, чешским национальным советом и другими руководящими органами союзных держав. Всем гражданам вменяется в обязанность подчиняться распоряжениям комитета и его уполномоченных".

Так Екатеринбург встал против Омска. Так из уральской столицы демократия призвала Россию к сопротивлению диктатуре.

Деятельность екатеринбургского комитета окончилась трагично. Офицерский путч в самом Екатеринбурге в плане политическом и моральном был еще более показателен, чем события в Омске. Если в сибирской драме явственно чувствуется сдерживающая рука самого Колчака (по его личному распоряжению 20 ноября арестованные члены были высланы за границу), то на Урале никаких сдерживающих центров не было и...

Уцелеть удалось только Чернову (за него заступились чехи и отбили у разъяренных офицеров): всех остальных отправили в омскую тюрьму и спустя месяц убили без суда, руками бойцов офицерского отряда.

А теперь посмотрим, какие же последствия для всех участников событий имела драма конца ноября 1918 года. Для демократических сил, участников всех правительств и комитетов "доноябрьской" власти (а с ними и для демократий всей страны) - самые катастрофические. Приход к власти Колчака и компании резко поляризовал политичское противостояние в России на ультралевых и ультраправых, в которой демократия оказалась между молотом и наковальней. В связи с этим у противников путча осталось три альтернативы: или смириться и поддержать адмирала (на правах "шестерок" - никакой другой роли им там отведено не было), либо продолжать нелегальную борьбу, либо... сбежать к красным. Последним рецептом воспользовались единицы, в том числе Чернов с группой единомышленников. "Они были великодушно приняты Советским правительством", - сообщает Н.Какурин, мило забывая добавить, что все принятые окончили жизнь в ГУЛАГе или в подвалах ЧК. На контакт с Колчаком пошли тоже немногие. Большинство или легли на дно, или продолжили нелегальное сопротивление: на рубеже 1919 года специальным постановлением партия социалистов-революционеров призвала "все партийные организации употребить свои силы на борьбу с диктатурой Колчака". Учитывая отношение красных к эсерам, можно предсказать их будущее до деталей.

А что же сам Колчак? Что у него в активе и пассиве после переворота? В активе как будто - поддержка правых и Антанты. Но только на первый взгляд. Для правых он чересчур интеллигентен и мягок; на его месте они с удовольствием видели бы кого-нибудь покруче (даже Деникин устраивал их больше, иначе не вставал бы перед адмиралом несколько раз в ультимативной форм вопрос о передаче полномочий Антону Ивановичу!). А что касается Антанты, то не забудем о том, кто "сдал" адмирала зимой 1919-1920 годов.

Итак, в активе - ноль. А в пассиве?

Во-первых, чтобы смягчить путчистский характер своей власти, адмирал выбрал тактику демонстрации силы без ее применения. С одной стороны, приказ войскам подавлять всех тех, кто не признает и не подчинится его власти, с другой - явное избегание резких мер по отношению к оппонентам. Так Колчак хотел сгладить острые углы своей чрезвычайной по самой природе политики. И не заметил, как из диктатора превратился по сути в заложника тех, кого хотел умиротворить - истинных героев 18 ноября: правого офицерства, полевых командиров, казачьих атаманов. С этой минуты не он контролировал их, а фактически они его. Вот где корень трагической беспомощности Колчака перед "белым большевизмом", перед "сибиреязвенной атаманщиной" (выражение барона Будберга). Нет ничего более ужасного для адмирала, что режим, к которому он имел весьма отдаленное отношение и которому противостоял как личность, получил название колчаковщины.

А во-вторых... Расправа над екатеринбургским комитетом подлила масла в огонь и активизировала всех сторонников свергнутого правительства. Некоторые протестовали пассивно: так, чехов определенно сдерживали антантовские представители, и чехословацкие части просто массами начали "голосовать против ногами" - уходить в тыл (очень полезное занятие в разгар ожесточенной борьбы на Восточном фронте!); с этой минуты практически все чешские военные, исключая Гайду, стали оппонентами адмирала, да и позднее, под Иркутском, они сыграли, если помните, в судьбе Верховного правителя России роль самую зловещую и роковую. А других не сдерживал никто, и большинство противников режима 18 ноября выступили против него с оружием. Некоторые перешли на сторону красных (как башкирский лидер Валидов с двумя тысячами солдат национальной армии Ксе-Курултая), но подавляющее большинство предпочло сражаться самостоятельно - за идеалы КОМУЧа и Директории, то есть за свой демократический путь.

Уже с декабря 1918 года по сибирским городам прокатывается волна восстаний: 22 декабря - в Омске, позднее - в Енисейске, Тюмени, Томске, Бодайбо, наконец, 21 декабря 1919 года, - в Черемхово и Иркутске. Красная пропаганда всегда записывала эти восстания в свой актив и объявляла их революционными движениями под воздействием большевистской пропаганды. Это соответствует действительности, за одним небольшим исключением: пропаганду вели эсеры, земцы и учредиловцы.

"Последующие события показали, что разрушительная работа эсеров имела свое значение в сокрушении власти Колчака", - признается Н.Какурин.

То есть, помимо борьбы с красными, помимо второго фронта против южносибирских крестьянских повстанческих армий, помимо откровенно враждебного семеновского Забайкалья, с которыми несколько раз едва не дошло дело до прямого столкновения и которого удалось избежать, лишь пойдя на немалые уступки Семенову, Колчак получил еще и третий фронт - против повстанцев, воюющих за учредительные идеалы.

Репрессии, с которыми подавлялись эти восстания, только увеличивали число непримиримых врагов адмирала: они были не обязательно за большевиков, но непременно - против Колчака.

Последнее такое восстание - Иркутско-Черемховское - оказалось роковым. Начавшись 24 декабря 1919 года в условиях, когда колчаковская армия уже проиграла противостояние с красными и последние стремительно приближались к Ангаре, оно объективно должно было сыграть роль могильщика режима 18 ноября, а с ним и всего белого движения в Сибири. Это понимали все, и поэтому события рубежа 1919-1920 годов - единственный за всю войну случай, когда Семенов пытался помочь своему вечному недругу Колчаку и прислал ему на выручку отряд: правый помогал правому против левых - все логично. Повстанцев же поддержали чехи и представители Антанты - из чисто своекорыстных интересов (надо срочно смываться из России!). В результате десятидневных крайне ожесточенных боев верх одержали повстанцы. 4 января 1920 года колчаковское правительство самораспустилось, и на следующий день листовки на улицах Иркутска возвестили о переходе власти к так называемому Политцентру - организации, в которую вошли: ЦК эсеров, комитет бюро земств, центральный совет профсоюзов, несколько комитетов социал-демократов... Знакомые все лица - КОМУЧ-2...

И последнее. Не все знают, что именно вменяли Колчаку в вину следователи Политцентра в начале следствия, то есть тогда, когда трибунал еще не был большевистским. Так вот: инкриминировали адмиралу попустительство убийству членов Директории, арестованных в Екатеринбурге и уничтоженных во время декабрьской кровавой бани в омской тюрьме. По сути, следователи Политцентра почти в точности реализовали призыв екатеринбургского обращения "Ко всем народам России" на счет наказания виновных путчистов. А если учесть, что все происходило в контакте и с чешским национальным советом и с его молчаливого согласия (и антантовского босса Жанена), то сходство с екатеринбургскими инструкциями становится еще более разительным. Похоже, Политцентр всерьез считал себя реальным продолжателем дела КОМУЧа.

Только все хорошо в меру. Пока в Иркутске шла игра в восстановление справедливости и конституционного порядка, к городу приближался красный девятый вал. На борьбу с поверженным Колчаком у Политцентра сил хватило, а на борьбу с большевиками, естественно, нет. Последним паладинам учредительства ничего другого не оставалось, как прекратить игру и испариться, оставив адмирала в руках торжествующих красных. Остальное... Об этом уже даже и писать не стоит - всем все известно.

Так кто же погрел руки на всем этом? Кто единственно выиграл на противостоянии Колчака и учредиловцев?

Красные. И только они.

Вместо эпилога

Обычно в литературе победа красных представляется исторически закономерной. На самом же деле гражданская война в России была "пересечением миллионов воль"

(слова Ф.Энгельса), и в этом круговороте рождались самые разнообразные возможности для всех участников всероссийской разборки. Безусловно прав блестящий ученый богослов о. Георгий Флоренский, говоря, что "белое движение было попыткой пойти напролом, не считаясь с жизнью". Но разве Ленин и компания не шли напролом, разве путь Ленина - Троцкого не есть волюнтаризм чистейшей пробы?

Все гражданские войны, известные в истории человечества, проходят, в общем, по двум сценариям: они завершаются либо истреблением и изгнанием проигравшей стороны, либо взаимным компромиссом. И чаще встречается компромиссный вариант. И это не случайно. Во-первых, чем дольше длится конфликт, тем больше усталость и истощение сил: в таких условиях вполне может возникнуть, как точно определил Л.Гумилев, "терпимость на базе усталости". А во-вторых, истреблять и изгонять часть собственного народа и всегда немалую! - это очень дорогостоящая и рискованная операция.

Поэтому в истории компромиссный финал чаще всего венчает даже самые клинические случаи взаимного остервенения.

Вспомним гражданские войны во Франции XVI века, в ходе которых, между прочим, была Варфоломеевская ночь и еще огромное количество пролитой крови, в том числе и королевской. Можно вспомнить и войну Севера и Юга в США, когда обе стороны в целом удерживались от крайних, террористических проявлений противоборства.

Небезызвестно, что всех проигравших южан после войны амнистировали: южный главком Р.Ли после войны до самой смерти преподавал в военном колледже.

Вообразите, что Колчак после 1920 года обучает гардемаринов в Кронштадте - не слабо! Компромиссные решения гражданской войны имели место и в более давние времена - в циньском Китае, в сасаиндском Иране, в Золотой Орде.

Наша война прошла по самому худшему сценарию. В чем же дело?

Практически все марксистские историки констатировали "одичание масс" (слова Ленина) в ходе Первой мировой войны, из-за которого, согласно данной версии, и началась гражданская война. Эта точка зрения обычно подкрепляется авторитетным мнением психологов, которые утверждают, что на современной войне человек может находиться без вреда для собственной психики не более полугода - дальше начинаются необратимые процессы в центральной нервной системе (отсюда печально известные вьетнамский, афганский, чеченский синдромы). И доказательства - бесчисленные акты вандализма, совершенные уезжавшими (бегущими!) с фронта солдатами.

Логично. Однако же... В 1945 году миллионы людей, пробывших на самой страшной из всех известных в истории войн не полгода, а 1418 дней и ночей (так, кажется, в официозе?) и, соответственно, вполне дозревших в плане одичания, почему-то не устроили у себя в стране ни разрушения государственности, ни всеобщей атмосферы убийств и насилия, ни гражданской войны по самому крутому сценарию.

В работе "Большевики должны взять власть", написанной аккурат перед октябрьским переворотом, В.И.Ленин так оценивает шансы неудавшейся июльской попытки взять власть: "Мы не смогли бы удержать власть физически... Недоставало ... озверения масс". Выходит, не до конца озверели солдатики в окопах Первой мировой... И с фронта ехали безо всякого желания воевать. Они потому и за оружие хватались в эшелонах по пути домой, чтобы никакая свинья не мешала им скорее перестать быть солдатами и вернуться к семьям, к мирной жизни. Потому и большевиков поддержали в октябре с их бредовым (в плане практическом) Декретом о мире; потому и казаки-фронтовики на рубеже 1917-1918 годов выступали за красных. Их лозунгом было: "Долой всех, кто хочет продолжать какую бы то ни было войну!" Прямо как в песне из кинофильма "Бумбараш":

Наплевать, наплевать,

Надоело воевать!

Были мы солдаты,

А теперь - до хаты!

Напомню: ранний этап противостояния впоследствии получил название "эшелонной войны": все враждующие стороны наскребали для каждой встречи не более нескольких сот человек (в эшелоне уместятся). То есть самых оголтелых (или наемников-"интернационалистов"). Больше драться не желал никто, и на сражающихся смотрели как на чокнутых (об этом опять-таки практически вся ранняя советская литература). Даже от немцев 23 февраля никто не хотел защищаться. У Ленина об этом говорится в статье "Тяжелый, но необходимый урок". В ней Ильич откровенно признается, что кругом "всеобщее разгильдяйство... отказ войск защищать даже нарвскую линию". Почему-то именно это славное событие у нас называлось сперва Днем Советской Армии, а ныне - Днем защитников Отечества.

Да и похабный Брестский мир Ленин подписывал, оправдываясь так: "Рабочие и крестьяне страшно устали от войны!"

Теперь вспомним: крестьянство составляло подавляющее большинство населения тогдашней Российской империи. И еще вспомним: и у белых, и у красных, и у националов семьдесят пять процентов армий - крестьянского состава. А у "зеленых", естественно, все сто. Да и остальные социальные группы в ту войну в тиши не отсиживались. Что же это? Выходит, вдруг отдохнули? Ведь если разобраться, то получается жуткая картина. Именно такая картина с апокалиптическим размахом нарисована Максимилианом Волошиным:

Раздался новый клич: Долой

Войну племен, и армии, и фронты:

Да здравствует гражданская война!

И армии, смешав ряды, в восторге

С врагами целовались, а потом

Кидались на своих, рубили, били,

Расстреливали, вешали, пытали,

Питались человечиной, детей

Засаливали впрок...

Всеобщее повальное безумие? Может быть. Между прочим, аббревиатуру "РСФСР"

тогдашние интеллектуалы расшифровывали так: "Редкий случай феноменального сумасшествия России". Но на мой взгляд, возможно и вполне рациональное объяснение случившегося. Все дело в том, что нельзя обнаружить ни одной социальной группы, против которой новая власть не предприняла бы не просто дискриминационных, но демонстративно жестоких мер. Как это называть? А вот как:

политика целенаправленной эскалации напряженности, преднамеренно ведущей к вооруженному противостоянию. То есть это и есть политика сознательного разжигания гражданской войны.

Вот вам выхваченный из общероссийской повседневности тех времен уральский фактик, так сказать, ЧП районного масштаба. В конце 1917 года в Екатеринбурге по инициативе И.Малышева и П.Хохрякова проводится акция по разоружению эшелонов с возвращающимися домой казаками (казаки - из азиатских войск; едут в Омск, Красноярск, Читу и далее). Возможность такой фильтрации у уральских большевиков есть: в городе находятся присланные для борьбы с Дутовым питерские части. Место тоже позволяет: Екатеринбург станция узловая, ее никак не минуешь на пути в Сибирь (Мамин-Сибиряк не случайно называл наш города "живым узлом").

Сопротивления казаки не оказали: снова воевать не только не хочется, но к этому никто из казаков и не готов. Пытаются завязать с красными "разговоры за жизнь":

"Что вы, братцы, как можно на Руси нынче без винтовочек? Кто же сейчас без них ходит?" Действительно, кто? Да и оружие у казаков не казенное, как у остальных, а свое, фамильное... Нашли с кем разговаривать - с красногвардейцами! У них свои аргументы: отцепленный паровоз и направленные на вагоны пулеметы. Кому охота подыхать на рельсах, не добравшись до дома и жены... Оружие изъято, акция удалась.

Можно себе представить, с каким чувством покидали Екатеринбург прошедшие фильтрацию казаки. Если до этого они явно еще не определились в своих симпатиях и антипатиях, то после этого образ врага в их душах явно сформировался. Одна-две подобные акции - и сибирцы, енисейцы, семиреченцы, забайкальцы, уссурийцы едут домой, сжимая кулаки от ярости. А если дома еще и комбеды объявятся, то...

Готова питательная среда для Семенова, Анненкова, Калмыкова и иже с ними! И ведь не в одном Екатеринбурге и не над одними казаками так экспериментировали! Так завязывались и метастазировались узлы ненависти, так гроздья гнева местного значения разрастались до всероссийских масштабов.

Потребовались буквально считанные месяцы такой последовательно проводимой политики, чтобы обиженными оказались все. Как сказал (правда, по другому поводу)

Лев Гумилев: "Эпоха выступила в образе Великой Обиды". Помножьте все это на вполне реальную озлобленность, традиции российских смут и мятежей, а также на всеобщую вооруженность; прибавьте и то, что старая власть рухнула, а новая только еще начинает структурироваться; к тому же она явно нелегитимна, да и ухватки у нее сразу очень уж какие-то упыриные. И готова почва возникновения пожара невиданной войны. Войны, которую даже трудно назвать гражданской в классическом смысле слова: это война, где каждый защищает только себя - свою веру, свою правду, свою землю и образ жизни, свои идеалы, своих близких и свое добро. "За что воюете?" - "За родные кочевья", - отвечали в 1918 году белогвардейцы-буряты. Это была война, где каждый - за себя и все - против всех.

Исходя именно из этой генеральной посылки, бойцы выбирали знамя, под которое следовало становиться.

И еще. Великий швейцарский ученый К.Юнг ввел в психологию понятие "коллективного бессознательного": он имел в виду очень глубокие, архаические пласты подсознания, проявляющиеся в определенных условиях у больших масс людей. Проще сказать, речь идет о неизжитых реликтах варварства, коренящихся в человеческой психике под спудом цивилизованных наносов. В обычной жизни они практически не проявляются, но в условиях надлома и краха цивилизации, всеобщего стресса, потери внешних и внутренних сдерживающих центров, а тем более в случае преднамеренной легализации этого самого "коллективного бессознательного" - именно все это и имело место тогда! - "плотина рушится", и "цивилизация пасует перед оскалом внезапно возродившегося варварства" (слова А.Солженицына из его Нобелевской лекции). Воистину правы те исследователи, которые называют все происшедшее в России цивилизованным срывом:

По сути, это был Апокалипсис на одной шестой части земного шара, и не идеалистическим руководителям белого движения было с ним совладать. "Вы не верите в нашу великую революцию?" - вопрошал чекист Артабеков, готовясь отрубить голову генералу Рузскому, и тот, стоя у плахи, отвечал: "Я вижу только великий разбой").

В такой войне приходится оценивать не кто прав, а кто хуже по средствам достижения цели. Вспомните трагический октябрь 1993 года. Разве не похожая была картина? В такой войне мог победить только самый циничный, только тот, кто способен перешагнуть через все и всяческие границы мыслимого и немыслимого, попрать все нормы нравственности, пойти на немеренную кровь и немеренную ложь.

Такими оказались Ленин и компания.

И тут впору задать вопрос: "Зачем красным все это было надо?" Ведь власть уже захвачена. Зачем расшатывать под собой землю? Можно ведь и самим провалиться.

"Вы не ведаете, что творите" - эти евангельские слова будто бы, если верить П.Ермакову, сказал Николай II в последнее мгновение своей жизни. Неужели действительно не ведали?

Убежден: ведали! Более того, в этих действиях присутствует дьявольский прагматический расчет. Ведь если оставить в покое кровавую романтику разжигания мирового пожара (мы уже привыкли воспринимать это как метафору, а тогда все было буквально и всерьез), то остается самое главное, и это главное Ленин понял раньше всех: их партия, являясь партией абсолютного меньшинства и не отвечая интересам никого, кроме самой себя, да еще люмпенов и маргиналов, может удержаться у власти только в атмосфере перманентного и абсолютного хаоса. Если его нет, надо сделать, чтоб был. И сделали.

И вот тут мы подходим, пожалуй, к самому главному.

Несмотря на то, что большевики сами выпустили джинна из бутылки, масштабы вызванных этим катаклизмов оказались неожиданными даже для них. Во-первых, никто из коммунистической верхушки не ожидал такого поистине всенародного сопротивления своим "художествам". Вспомните ту панику, которая царила в их верхах в 1918-1919 годах и от которой не был вполне свободен даже Ленин, иначе вряд ли бы он стал летом 1919 года готовить себе фальшивые документы. Во-вторых, сам масштаб хаоса они тоже явно не предвидели и не моделировали. Лучше всего это заметно, когда читаешь ленинские работы и документы партийных съездов того времени. Сразу видно, на какие ужимки и прыжки приходилось идти бедным пролетарским вождям, чтобы выкрутиться из того дерьма, в которое они посадили сами себя и страну в придачу.

Поэтому беру на себя смелость утверждать, что тактическая победа красных, их военный триумф не только не были подкреплены политически, но даже наоборот: это поставило их перед абсолютно патовой, неразрешимой ситуацией.

С одной стороны, хаос не может продолжаться вечно. Нужно когда-то и нормальную жизнь налаживать. Население страны в 1921 году просто заставило большевиков пойти на попятную, "поступиться принципами" и ввести нэп, то есть нормальную рыночную экономику. Да и с мировой революцией прокольчик вышел... Остальной мир с "поджигателями" разговаривать не будет, так что хочешь не хочешь, а остепеняться приходится, хотя бы внешне.

А с другой... Во имя чего будут народы огромной страны терпеть такой режим?

Вспомните, что на окраинах державы оружие не складывали до середины 30-х годов, да и в центре спокойствие было явно кладбищенское - просто винтовку в руки было брать некому... А когда подрастут?

Конечно, нэп до поры сдерживает, есть надежда на окончательную нормализацию, но ведь следствием экономической свободы неумолимо должно стать хотя бы частичное послабление. И что тогда? Между прочим, сейчас в Китае "наверху" те же страхи...

В общем, режим стал заложником собственной сатанинской природы. "Диктатура пролетариата" (читай: номенклатуры) была желанна только как альтернатива хаосу и как способ выхода из него - из хаоса неавторитарными способами выбиться вообще пока в истории никому не удавалось. А постоянно поддерживать хаотическое состояние невозможно, да и небезопасно. Вот почему потребовалось создавать искусственные раздражители: извне формировать постоянную атмосферу ожидания нападения, создавать образ готовящегося к прыжку врага. Благо, много думать было не надо: сперва в роли мальчика для битья можно было использовать Англию, затем Германию, а начиная с конца 40-х годов и по сю пору - США. Внутри страны - нагнетать истерию заговоров, вредительства и перманентного террора. Сталинская паранойя, сталинский массовый психоз поисков врагов народа имеет ту же природу, что и наполеоновское "цезаристское безумие" (С.Цвейг). "Во имя чего, - спрашивает Е.Тарле в своей книге о Наполеоне, - все стали бы терпеть его деспотизм, если б не было внешней угрозы? а иначе править он не умел".

Аналогичная ситуация была и у нас.

Так или иначе, М.Тухачевский оказался страшным пророком, когда написал: "Наша задача по окончании гражданской войны - обеспечить свободное применение насилия". Вся логика сталинской внутренней политики была именно свободным применением насилия, попыткой искусственно смоделировать ситуацию, характерную для гражданской войны: тут и террор, и ускоренное судопроизводство, и военный деспотизм, и тотальная подозрительность, и военизированные методы ведения хозяйства ( "индустриализация"), и экспроприационные меры по отношению к целым социальным группам ( "коллективизация")...

Можно не продолжать. Все это не изобретено Сталиным, все это было уже опробовано на практике Лениным. И первые концлагеря появились на Урале уже в 1919 году, а один из первых лагерей особого назначения на Южном Урале почти одновременно с Соловками. Печально знаменитые Свердловская пересылка и Верхнеуральский изолятор вышли на "проектную мощность" сразу же после гражданской войны. Уральскому Бабьему Яру образца 1937 года - Золотой горе в селе Шершни под Челябинском - предшествовал появившийся на добрый десяток лет раньше не менее знаменитый 11-й километр Московского тракта под Свердловском. И двадцати девяти замученным в 1937 году в Свердловске педагогам (так называемое дело завоблоно Переля), которым инкриминировались поджоги школ с помощью новогодних елок, предшествовал на той же обильно политой кровью уральской земле длинный ряд известных и безымянных жертв, сложивших головы лет на пятнадцать ранее, для чьей гибели не потребовалось даже такого абсурдного обвинения. Это только несколько болевых точек, отмеченных лишь в нашем краю. Но так было повсеместно. Абсолютно прав философ В.Кантор, утверждавший следующее: "Большевики поставили на произвол и одолели его произволом еще большим".

И все же всему приходит конец, и за все надо платить. Проманеврировав двадцать лет между стабильностью (кристаллизация диктатуры) и искусственно воспроизводимыми встрясками, подобием гражданской войны (репрессии), провоевав, по сути, двадцать лет против собственного народа, режим вновь уперся в черную дыру политического тупика. Во-первых, 1941 год вынудил сказать своему народу знаменитое "братья и сестры" и дать в руки оружие: после этого вернуться в состояние 20 - 30-х годов уже не удалось, несмотря на отчаянные послевоенные попытки это сделать. Во-вторых, если партийной верхушкой довоенного образца можно было манипулировать по принципу взаимного самоедства: Тухачевский закладывает Гая, Блюхер - Тухачевского, Буденный - Блюхера и так до бесконечности, - то послевоенная поросль оказалась умнее и не дала себя сглодать. Классический пример - неудачная попытка репрессировать Жукова, сорванная солидарностью маршалов. В-третьих, "за бугром" к концу 40-х наконец поняли, "кто есть ху", и отреагировали соответственно. 1949 год - год рождения НАТО...

Вообще, складывается впечатление, что смерть Сталина и "холодное лето 53-го" пришли удивительно вовремя, как раз в тот исторический момент, когда политические маневры в стиле 1920 года явно исчерпали себя и стали угрожать существованию режима (и мира!). 1955 год и был попыткой радикально поменять вектор политики - самосохранения ради. Но выяснилось: в иной, некомиссарской обстановке сей режим просто не может функционировать, и все его дальнейшее существование было просто растянувшимся на десятилетия самораспадом.

Так гражданская война из исторического далека убила победителей. В связи с этим сама постановка вопроса о победе красных представляется достаточно сомнительной и даже наивной. Разве можно назвать победой установление политической системы, где невозможно никакое статус-кво, где победители перманентно истребляют друг друга, где власть является только добычей, когда ни один советский лидер не пришел и не ушел иначе, чем через переворот, и где малейшая позитивная стабилизация неумолимо ведет к саморазрушению и энтропии. Нет, все-таки в той войне победителей не было были только потерпевшие.

И главный из них - страна. До сих пор ученые спорят, во сколько десятков миллионов жизней обошлась как сама гражданская война (цифры "плавают" от восьми до двадцати пяти миллионов), так и все, что за ней неотвратимо последовало. Тут уж разлет от шестидесяти до ста тридцати миллионов! Но уже не подлежит никакому сомнению: Россия, которой в начале века эксперты пророчили будущее экономического и культурного супергиганта, была чудовищно (и искусственно!) отброшена не просто назад, а в прошлое. "Коммунистическая Россия очень напоминает по состоянию психологии допетровскую Русь", - горько констатировал Бердяев, но и это было еще мягко сказано - нас отбросили во времена, если хотите, дохристианские. Вспомните разгул неоязычества в годы культа личности и позже. И еще: "Невозможно восстановить уничтоженный генофонд народа, который только еще приходил в движение, только еще начинал раскрывать свои резервы...

Чем больше будет проходить времени, тем больше будет сказываться на отечественной культуре зияющая брешь... Геноцид (да еще такой, какой проводился в России несколько десятилетий) лишает народ полнокровной жизни и духовного роста в будущем, особенно в отдаленном" (В. Солоухин).

Будем надеяться, что сей достаточно пессимистический прогноз все-таки не точен, что мы не глупее и не слабовольнее других народов, тоже прошедших через ужасы братоубийства и нашедших в себе силы, пусть не сразу, пусть со временем, наладить нормальную жизнь и восстановиться духовно. Посмотрите хотя бы на Францию, Японию, США, Испанию, Грецию - у всех у них в прошлом, причем не таком уж и давнем, своя междуусобная война, хоть и не столь крутая. Но несомненно:

раны, нанесенные России гражданской войной, все еще кровоточат. Нас учили не стоять за ценой, но цена оказалась много выше платежеспособности страны и народа.

Пусть же эпилогом всему сказанному будут слова из "Капитанской дочки" А.С.Пушкина, всегда аккуратно вымарываемые цензурой: "Те, кто затевают у нас перевороты, либо не понимают сущности своего народа, либо уже головорезы, кому своя и чужая жизнь в копейку".