Второстепенный: Торг

Глава 5. Солнцестояние

Высокий столб. Аккуратная поленница. Вокруг – люди, так много людей, что лица расплывались в одно сплошное пятно. Они стояли и молча смотрели, как вели колдуна, неподвижные страшные статисты. Я подпрыгнула, чтобы рассмотреть его, но высокие спины загораживали обзор. Палач поднялся на низенький помост, поправил маску, а следом за ним – колдун.

Он шёл сам, расправив плечи и гордо вскинув темноволосую голову. Аккуратный, собранный, в привычном чёрном плаще. Чёрные глаза пробежались взглядом по безмолвной толпе, тонкие губы искривились в мрачной усмешке. Палач проверил цепи, тяжело вздохнул и кивнул на столб.

- Профессор! – ахнула я и бросилась к помосту, расталкивая толпу. А профессор Хов вместо того, чтобы заколдовать людей и сбежать от палача, спокойно снял с рук длани. – Профессор, нет, стойте! Зачем вы это делаете?

От моего крика он чуть вздрогнул, но не повернул головы.

- Зачем вы привели его сюда? – услышала я его недовольный голос. – Детям ни к чему видеть это.

Я выскочила на пустое пространство перед поленницей и лицом к лицу столкнулась с бабулей. Она ласково улыбнулась мне, не отрываясь от прялки. На её коленях лежал пучок шерсти. Гибкие пальцы ловко вытягивали из него нить. Педаль тихо и мерно стучала, крутилось колесо.

- Волхов, забирайте и уходите отсюда! – велел мне профессор и встал к столбу, бросив мне свой плащ.

Я поймала его, в шоке наблюдая за палачом. А палач сковал услужливо подставленные руки, деловито спросив:

- Не жмёт?

- В самый раз, - последовал невозмутимый ответ. – Волхов, вы ещё здесь?

- Почему вы ничего не делаете? – неверяще спросила я. – Почему вы позволяете вас убивать?

- Потому что это казнь, если вы не заметили. Она необходима. Только так я смогу передать вам плащ.

- Вы с ума сошли?! Немедленно слезайте оттуда!

- Я сейчас буду менять крючок, потом красить шерсть, - сказала бабуля. Нить струилась сквозь её пальцы, крепкая и тонкая, наматывалась на катушку. - Я уже придумала узор, только с цветом не определилась. Как считаешь, красный или чёрный?

Я схватилась за нить, и ладонь обожгло острой глубокой болью, доставшей до самого сердца.

- Хороший цвет, - одобрительно кивнула бабуля, глядя, как катушка окрашивается в кроваво-красный. – Так и держи.

Я крепче сжала кулак, нить безжалостно резала до мяса, на землю упали капли крови.

- Волхов, вы идиот, - вздохнул профессор. Палач встал рядом со мной, облил дрова горючим маслом и зажёг факел.

Я бы прыгнула на него, я бы вырвала огонь, но не могла. Нить должна была окрашиваться равномерно.

- Нет, остановитесь! Пожалуйста, что мне сделать, чтобы вы остановились?

Палач поджёг дрова, и взревевшее пламя поглотило и столб, и профессора. Я закричала, упала на колени.

- Не смей разжимать руки! Нить ещё не прокрасилась! – рявкнула бабуля. Её седые волосы развевались, опутывали всё вокруг разноцветной паутиной: и меня, и толпу, и горящий костёр.

Палач с тяжёлым вздохом стянул с себя маску. На плечи упала золотая волна волос. Печально опустились острые эльфийские уши. Златовлас подцепил привязанную к его запястью паутинку, намотал её на палец и задумчиво сказал:

- Я мог бы её порвать. Но нужно ли? Мы же приняли правила.

Мои изрезанные ладони болели, сердце болело, нить жадно высасывала кровь. Бабуля, ловко перебирая всеми восемью руками, допряла паутину вокруг пламени и сказала:

- Достаточно.

Я упала, заливаясь слезами. В груди зияла кровавая дыра. Бабуля сняла с катушки клубок и протянула его мне:

- Смотри, какой замечательный цвет получился.

На её ладонях лежало большое красное яблоко. Я взяла его.

И открыла глаза.

* * *

Тихая мелодия навевала мысли о бескрайних просторах, неброских степных цветах, высоком синем небе. В ней слышался перестук конских копыт и треск костра. Когда Корион впервые услышал её, она вовсе не показалась ему красивой, а теперь ласкала слух, как вода – пересохшее горло. Видимо, дозрела за столько лет.

Вот только столько – это сколько? Когда это было – впервые?

Голос степи. Казалось бы, потрясение от песни жертвоприношения и неожиданной истерики Волхова должно было стереть впечатление, но нет. На следующий день, когда Корион готовил успокоительный отвар и взял травы, мелодия вернулась и завертелась в голове, повторяясь снова и снова.

К слову сказать, на вчерашнюю вспышку Волхова Корион не обиделся и от решения сделать его наследником бруидена не отказался, несмотря на то, что вместе с извинениями за своё поведение Вадим повторил и отказ. Хов прекрасно расслышал «только не отцом», «не на правах вашего ребёнка» и «кем угодно, но не так» и пришёл к выводу, что иномирная семья очень дорога мальчишке. Что ж, так тому и быть. Кориона вполне устроит роль старшего брата.

И всё-таки, где же он слышал эту мелодию?

Во сне музыка изменилась, зазвучала на странном инструменте. Виолончель? Нет, что-то простое, старинное. Добавились ритмичные удары бубна и звон чего-то металлического. Вокруг вспыхнули костры, высветив из тьмы шатры, затейливую вышивку на платье, блестящее золото женских украшений на длинной русой косе и смеющиеся светлые глаза. Белые, не знающие тяжёлой работы тонкие руки ловко зажимали струны. Так же ловко они раскидывали прутья, читая в них будущее.

- …Значит, это проклятье? – любуясь чистым юным лицом, спросил он.

Розовые губы шевельнулись, но музыка была слишком громкой, чтобы расслышать ответ. Он отставил кубок, наклонился ближе и получил озорной взгляд и звонкий поцелуй в нос. Она очутилась близко, очень близко. Взгляд резанула какая-то странность, неправильность в облике. Но тут щеки коснулся холодный металл височного кольца. Корион уловил запах волос, в котором кровь причудливо переплелась со степными цветами, и забыл обо всём на свете.

- Я рядом, грек. Я всегда рядом, - опалил ухо жаркий шёпот забытого языка. – Да только ведь опять не узнаешь...

Корион попытался схватить ускользающее запястье и... сел на постели.

Не степь – родной дом на Смелтерстрит. В щель между портьерами лился густой лунный свет, оседая на пол и изголовье кровати. Под холодные лучи попали и автоматические часы, которые показывали первый час двадцать первого декабря. Корион застонал и, схватившись за странно гудящую голову, сполз с постели. Как он умудрился забыть о ночи перед солнцестоянием? Неудивительно, что снились костры и женщина. Нужно было хотя бы зажечь полено и прочитать благодарность матери, а он…

Корион набросил на плечи халат и, поморщившись от головной боли, побрёл вниз, на кухню. Состояние очень напоминало похмелье. Как, вот как он умудрился забыть о завтрашнем празднике?

У подножия лестницы рука нащупала выключатель, но светильники не отреагировали.

- Блеск, - проворчал Корион. – Вот тебе, Хов, и расплата за твою забывчивость.

Нужно было срочно затопить камин и включить плиту, иначе к утру он и Волхов превратятся в ледышки.

Корион запалил камин, бросил туда полено потолще и, коротко поклонившись портрету матери, пошёл на кухню.

Там уже горели свечи и грелся на плите чайник в компании с большой железной тарелкой супа. Закутанный по самую макушку в плед, Волхов сидел за столом и с весьма мрачным видом ел салат прямо из салатницы. От скрипа двери он нервно вздрогнул и чуть не поперхнулся.

- Доброй ночи, мистер Волхов, - поздоровался Корион, с наслаждением ощутив тепло.

- Доброй ночи, сэр. Если она, конечно, добрая, в чем я лично сомневаюсь, - буркнул Вадим и отправил в рот очередную порцию салата. – Тоже не спится? Мне вот дичь какая-то приснилась. Причём даже не предки и не…

- И не – что? – спросил Корион, не дождавшись продолжения.

- Неважно, - тихо буркнул Вадим, отведя взгляд в сторону.

- Если там была знакомая женщина и костёр… - начал Корион, и Волхов вздрогнул и нервно сжал ложку, - то ничего удивительного. Сегодня же ночь перед солнцестоянием. Материнская ночь. Владычица Холодов рожает нового солнечного бога. Все эльты должны жечь костры и чтить смерть и жизнь, холод и солнце. Те эльты, которые посмели уснуть в эту ночь, получают предупреждение. Друиды… Друидам и шаманам было позволено больше. Но они и видели больше.

Вадима пробила дрожь.

- Например, богов под знакомыми личинами?

Корион ошеломлённо замолчал. Мальчишка был белый, словно мел, испуганный, дёрганный. Неужели он видел?..

- Не обязательно, - поспешил успокоить его Корион. – Возможно, вам просто открылась судьба.

- Я даже не знаю, что из этого хуже, - буркнул Вадим и плотнее закутался в плед, нахохлился, точно замёрзший воробей, задумался. – Сэр…

- Что?

Засвистел чайник. Корион встал, выключил под ним конфорку и, аккуратно прихватив обжигающие края тарелки, снял с огня ароматный суп, налил себе чай. Вадим внимательно следил за ним, забыв про исходящую паром еду, и нерешительно кусал губы.

- Вам ведь не… Вы же не… - он вздохнул и закончил явно не так, как собирался изначально. – Вы тоже что-то видели?

- Степь, - задумчиво ответил Корион, присев напротив мальчишки, и обхватил ладонями тёплые стенки стакана с чаем. – Я видел степь и женщину, которую должен найти. Жаль, я не запомнил ни лица, ни голоса, ни… Ничего не запомнил. Только слова, что опять её не узнаю. Ешьте суп, Волхов, пока не остыло.

Вадим покорно зачерпнул бульон, сдул пар и отправил его в рот, довольно прищурившись. Свет свечей танцевал в его растрёпанных кудрях, играл золотистыми бликами на светлой радужке, наполнял теплом миловидное юное лицо и белые, по-девичьи тонкие запястья. Какое-то мучительное мгновение Кориону казалось, что нужно что-то срочно вспомнить... Вспомнить ту женщину? Нет, что-то в её облике… Что же напомнил ему Вадим?

Корион замер. Сейчас он поймёт что-то очень важное…

Мальчишка шмыгнул носом.

- А зачем она вам?

Мысль ускользнула и потерялась на просторах Вселенной. Корион прикрыл глаза, пытаясь снова сосредоточиться, но цепочка ассоциаций рассыпалась в прах без надежды на восстановление.

- Нужно отдать кое-что… - Корион посмотрел на друида и поразился собственному идиотизму. Как же он раньше не додумался? - Волхов, вы же можете увидеть прошлое вещей.

- Не всегда, - уточнил Вадим. – А в Фогруфе дар часто выходит из-под контроля. Но да, умею. Что там у вас? Несите.

- Вы уверены? После снов это может быть небезопасно.

- Небезопасно аппендицит резать без наркоза. Несите, сэр.

Корион взял одну из свечей, сходил к себе и вернулся на кухню. Вадим изумлённо заморгал, когда перед ним на стол лёг старинный золотой гребень с навершием в виде упавшего оленя.

- Вот. Нужно определить, в чьих волосах он побывал впервые и чьёму роду принадлежит кровь.

Вадим, затаив дыхание от восторга, зачарованно провёл пальцами по оленю.

- Скифский… Красивый какой! А где кровь-то?

Корион подвинул свечу ближе и, повернув гребень зубцами вверх, показал Вадиму в основании чёрные точки.

- Это следы крови настоящей владелицы. Мой предок расчесал её волосы перед погребением.

- Правда, что ли? Реально сохранилась? Вы его не чистили совсем, что ли?

Вадим совершенно непочтительно сковырнул одну точку ногтем мизинца, отобрал гребень и замер с ним в ладонях, глядя в пламя.

- Не настолько хорошо, чтобы сделать анализ и нормально использовать для поиска, но вы же сверхчувствительный, и у вас… свои методы.

- Тихо! Не мешайте!

Корион послушно замолчал, добавил в свой стакан горячей воды и замер напротив Вадима.

Экстрасенсорика была не самой зрелищной дисциплиной и эльтам давалась не в той мере, как когда-то человеческим магам, но как он замер в трансе перед свечами, как в расширенных зрачках заплясало отражение огней, как тени внезапно стёрли с него юность… Да, в исполнении Волхова определённо была какая-то своя, древняя и исконно земная магия.

Корион подался вперёд. Хотя бы что-нибудь, малейшую зацепку!

Друид судорожно вздохнул, побледнел ещё сильнее, сказал несколько слов на незнакомом языке и, уронив гребень прямиком в суп, схватился за грудь в жутком приступе кашля. Корион вскочил и едва успел его поймать. Вадим прижался к нему, выдохнул. Даже сквозь толстый плед чувствовалась дрожь, бьющая хрупкое тельце.

- Это был… очень интересный опыт, - признался мальчишка. – Какие-то всадники, каменные и деревянные дома… Кони ещё, полно коней… Много украшений женских, волосы длинные. Лица не увидел, простите. Капище вот хорошо запомнил. А сила – такая же, как моя, чуть иная, но очень похожая... Убили больно, - он поморщился и потёр грудь. – Сначала ноги подрубили, а потом добили в сердце.

Корион помог ему сесть, подал чашку с чаем и погладил по голове.

- Спасибо вам. Вы очень помогли. Найти целительницу будет гораздо легче.

- Нет, скорее она была… оракулом, - задумчиво сказал Вадим, достав гребень из тарелки и положив его на полотенце. - Она лечила, но не волшебной силой. Просто знала травы. И она не была эльтом. Человеком.

Такой подлости от судьбы Корион не ждал.

- Идиот!

- Я?! – оскорбился Вадим.

- Моя прошлая ипостась! – рявкнул Корион. – Как, спрашивается, подарить гребень живой душе, если люди почти никогда не рождаются заново?!

От избытка эмоций он шарахнул кулаком по столу и замер. Медленно вздохнул, выдохнул, успокаиваясь. Если бы это было легко, то вся эта история не тянулась бы уже третье тысячелетие.

Вадим подвинул ему стакан с чаем.

- Но ведь рождаются же, - сказал он спокойно. – К тому же вам сказали, что вы не узнаете. Значит, как минимум вы её встретите. Может, уже встретили.

- Волхов, мы с вами в следующих жизнях сохраним и привычки, и пристрастия, и характер. А люди могут измениться до неузнаваемости даже за двадцать лет. Что с ними делает смерть, я даже представить не могу. Всеблагие силы, о чём я только думал? – Корион вздохнул и потёр виски. – Ладно. У меня не так много знакомых среди людей. Всего один город да парочка детей… Точнее, уже стариков.

- Родимые пятна, - внезапно сказал Вадим.

- Что?

- Если человек умирает насильственной смертью, в следующей жизни у него могут появиться родимые пятна на месте ран. Правда, через несколько жизней они стираются. Могут вообще исчезнуть.

- Хорошо. Значит, женщина любого возраста с родимым пятном напротив сердца.

- И если вы неизменны, то, наверное, вы её полюбите, - добавил Вадим. – Вы не похожи на глупца, сэр, и не думаю, что вы бы разбрасывались подобными клятвами даже на пике эмоций. Вы наверняка знали, что это будет сложная задача. Значит, она была вам очень дорога.

Корион согласился. Да, определённо от этой незнакомки он потерял всякий разум, раз принёс такую клятву и обрёк весь род на вечный поиск.

Вадим сидел рядом, доедал свой суп и любовался гребнем. В темноте и жёлтом свете свечей его лицо казалось старше. Тонкие пальцы очертили зубцы, погладили оленя по изогнутой шее и подвинули к Кориону.

- Вот бы меня так же любили… - едва слышно пробормотал мальчишка и грустно вздохнул.

Корион спрятал гребень в карман халата и благородно сделал вид, что не расслышал зависти. Ещё неизвестно, кем стала владелица гребня, какую жизнь прожила, как изменился её характер. В отличие от эльтов, люди менялись очень быстро и часто не в лучшую сторону. Быть может, сейчас Корион даже не взглянул бы на неё.

После они сварили глинтвейн, перешли в гостиную и сидели вдвоем на диване до самого рассвета, глядя, как в камине горит дубовое полено. Ближе к заре Вадим задремал, пригревшись под боком Кориона, и засопел, доверчиво опустив голову ему на плечо. В холодных предрассветных сумерках выцвели все краски, почернели последние угольки в камине, и по-детски нежная белая кожа стала казаться фарфоровой. Да и сам Вадим в тот миг напоминал большую тёплую куклу. Такой же хрупкий, идеальный и ненастоящий.

Корион посмотрел в окно, увидел, как на востоке поднимается заря, пригладил спутанные, лезущие в нос кудри, и подумал, что с радостью подарил бы злосчастный гребень этому мальчишке. Золотые зубцы укротили бы непокорные волосы, а скифский олень только дополнил бы образ.

Первый солнечный луч пронзил небосвод багрянцем, и Корион почувствовал, как повело гудящую голову и тонко зазвенело в ушах. Не больно – приятно. Как от полного бокала хорошего крепкого вина. Рядом пошевелился Вадим и открыл осоловевшие глаза.

- Что за фигня? Когда я так напился?

Корион мягко рассмеялся. С непривычки Вадим едва ворочал языком и путал слова.

- Вставай, Вадим. Пора танцевать и ставить на стол угощения. Солнцестояние началось.

* * *

Неудивительно, что в эльтские праздники люди сидят в домах тихо-тихо, как мыши. Если в равноденствие эльты ещё адекватные, то в солнцестояние им крышу сносит напрочь.

Я всё понимала и, в принципе, могла себя контролировать, да только смысл этого внезапно куда-то делся. Все правила, нормы и стыд слетели с меня шелухой, а изнутри выглянуло что-то древнее, животное. Мир перед глазами стал очень ярким, в ушах глухо застучали барабаны и тихо, словно издали, загудели трембиты*, в жилах забурлила сила. Захотелось куда-то бежать и что-то делать. По симптомам очень напоминало наркотическое опьянение.

Подраться? Можно и подраться. Можно и пошутить, злобненько так, с чёрным садистским юмором. Но только не с соплеменником. Не-ет. Он вызывал самые тёплые чувства, которые только можно испытать. К нему нужно было прижаться, погладить, расцеловать. Примерно те же эмоции всплывали во мне при мысли о детях любых видов, только со значительным перекосом в сторону умиления. Их просто было охота схватить и затискать, как любимого кота, чтоб глаза выпучились. Для взрослых наверняка предусматривался ещё один вариант, который гораздо богаче на тактильные ощущения. Но мне он не светил ещё лет пять.

Догнать и загрызть зайца на праздничный обед? Ух, ты, сэр, у вас тут водятся зайцы? Где?

- Мальчик Витюня рыбку ловил, мимо него проплывал крокодил. Хрустнули кости в могучей руке - труп крокодила плывет по реке, - мечтательно напевала я, вприпрыжку идя по парку. Снега не было, но воздух выходил из моего рта симпатичными облачками пара. - Вот, сэр! Сам поймал, без магии!

Две пушистые тушки зайцев мотнулись в моей руке. В маленьких шеях послышался влажный хруст. Лапки безвольно повисли. С серых шубок капнула кровь. Корион благосклонно взирал на эту картину, и за этот взгляд и убить было не жалко. Хотелось с восторженным скулежом прижаться к нему, ткнуться лбом в широкую ладонь, обнять за шею и облизать ему губы. И что-то мне подсказывало – если застать врасплох и не сильно наглеть, то он только посмеется. Но с этим лучше подождать до дома. Я же не совсем отбитая – на морозе целоваться. Заболеть же можно!

Мы расположились в глубине парка, в симпатичной резной беседке на чудной полянке рядом с роскошной елью. Пока я с гиканьем носилась за зайцами, профессор успел развести огонь на специальной металлической подставке на столе, достать вчерашние салаты, хлеб и заточить ножи.

- Учить резать не буду, могу научить гадать по внутренностям, - сказал он, протянув мне один и взяв себе зайца. – Это древнее искусство, с помощью него люди когда-то узнавали прошлое и будущее. И время подходящее.

- Узнавать прошлое и будущее по внутренностям с точностью могут только патологоанатомы и рентгенологи, а в эти специальности я пойду только тогда, когда руки начнут трястись, - категорично заявила я.

- И древнего обряда друидов с торжественным развешиванием внутренностей на ветвях ели от вас тоже не ждать? Даже без жертвоприношения обойдёмся?

- Слушайте, это были лихие нулевые. Мы развлекались, как могли. Но сейчас-то с досугом дела обстоят получше. Давайте просто сделаем жаркое и потанцуем?

И мы просто сделали вкусное жаркое с овощами, а потом долго гонялись друг за другом, хохоча не хуже сумасшедших. Барабаны громко стучали в ушах, в воздухе слышался тонкий хрустальный перезвон и затейливая мелодия флейты. Всё отчетливее играли низкие трембиты. Звуки сливались в единую затейливую симфонию, могучую, всеобъемлющую, не похожую ни на что. Она кружилась, проникала везде и всюду, подчиняла ритму наш забег по лесу, и он превращался в странный танец. Я налетела на какое-то дерево и вдруг поняла – вот они, эти могучие трубы, издающие гудение. Дрожат и пульсируют живыми токами. Флейта – это ветер в их ветвях. И волшебный перезвон струн – не что иное, как текущая река.

Крепкие руки схватили меня и подкинули в воздух. Весело засвистели флейты, перед глазами мелькнуло дупло с обалдевшей белкой внутри. Я легко, как во сне, извернулась не хуже кошки, приземлилась на Кориона всем своим весом. Он поддался и упал. Я глянула в тёмные хищные глаза, довольные, хитрые.

- Поймал! – заявил он, обняв меня так, что из моей груди вырвалось кряхтение.

- Это кто кого поймал! - нагло заявила я и рванулась вверх.

До лица не достала. Зато мои свежие клычки совершенно замечательно сомкнулись прямиком на сонной артерии. Легонько – прикусили, тут же отпустили. Я лизнула укус, извинившись за нападение, и подняла взгляд. Профессор рассмеялся, и его низкий бархатистый смех очень красиво вплёлся в мелодию. Я поёрзала на жёстком теле и, сплетя пальцы под подбородком, спросила:

- Вы тоже слышите её, да, сэр? Эту музыку?

- Да. В дни солнцестояния мы все её слышим, - прошептал Корион, прикрыв глаза. – Вся Вселенная поёт, но у Земли совершенно особенная песня о круговороте жизни и смерти. Здесь постоянно что-то умирает, чтобы стать источником жизни. Ни одна известная нам планета не поёт так. Звери, птицы, растения, воздух и вода, солнечный свет, даже Луна – у всего есть уникальная нота. Убери один элемент – и всё рассыплется. Когда-то значение этой песни нам растолковали друиды, а потом ушли, уступили место нам. Красиво, да?

На его губах играла лёгкая тёплая улыбка – редкая гостья на обычно невозмутимом лице. Я ещё никогда не видела его таким расслабленным и одухотворённым.

- Да, очень красиво.

Земля летела вокруг Солнца. Жизнь и смерть пели Великую песнь. Мы слушали, и из наших тел лился стук барабанов.

А мне больше не было страшно.

*трембита - самый длинный духовой инструмент в мире, один из разновидностей альпийского рога, род обернутой берестой деревянной трубы. Является народным музыкальным инструментом украинских горцев — гуцулов