Я люблю время

Глава 15

Настоящая любовь живет не дольше хомяка, иначе это уже порок сердца.

Удивляюсь я, все-таки, на нашу Светку: Филарет не почуял моего дальнего незримого присутствия, а простая девушка, никакими особыми талантами не отмеченная, – едва-едва не ощутила! Быть может, дело в том, что и я ей оказался не совсем безразличен, и мой человеческий образ затронул краешек ее сердца?… Если припомнить, я тоже был не просто возлюбленным, а и влюбленным! И это вполне оправданно и полезно, потому что, как я заметил, породить ребенка проще – ненамного, на какие-то проценты, все равно невероятно тяжело, но полегче – от женщины, в которую ты как бы влюблен. Цветы, улыбки, дорогие подарки и все такое…

Впрочем, сентиментальность для меня – из тех редких пороков, которым я не готов предаваться глубоко и надолго – ощутила и ощутила, было и прошло, началось и завершилось… Мечтать о прошлом – удел усталых, а я, что бы там ни воображала эта железяка с камушком, отнюдь не устал и очень скоро докажу это. Интересно, а кому я собрался это доказывать? Или чему? Ответ прост: прежде всего себе! Единственному и неповторимому, без кавычек и ироний. Но жаль… Жаль мне… Множество раз я листал, перелистывал и дочитывал до конца страницу, главу, книгу той или иной жизни своей – и каждый раз делал это, вздыхая об утраченном. И в этот раз будет так же, более того: сей раз – очень уж особенный, и скоро начинать. Но покамест, я расположился на самой вершине Инженерного замка и гордым оком своим озираю окрестности. Люблю панорамные виды. В полете – не совсем то: если на крыльях витаешь – досадуешь, что ощущения не вполне человеческие, своего рода – мезальянс впечатлений образуется; ежели на вертолете – грохот, запахи, тусклое оконце-иллюминатор, убожество… А вот со стационарной точки – любо-дорого: и круто, и по-человечески. Пару раз я взбирался на телебашню, – не понравилось, слишком урбанистично. Иногда выбирал шпиль Адмиралтейства, много раз на Исаакиевском куполе сиживал-стаивал, чаще же всего – верхом на моем любимом флюгере Петропавловского собора… А сегодня впервые выбрал шпиль Инженерного замка. Именно с него я и наблюдал, как Филарет творит, устами девушки, свое нехитрое заклинание и пятится, пятится в воду и растворяется в ней, чтобы вынырнуть где-нибудь э-э… В общем, путь он держит на Тибет, в свое логово, и пусть себе держит. Надо будет – достану, не спрячется, не ему со мной возможностями меряться. От меня никто не спрячется и ничто не уйдет, если я того пожелаю. А Светику и от меня подарок, для хохмы. Готов биться об заклад – да не с кем! – что она о моем подарке никогда не узнает и по простоте душевной даже не догадается, не отличит моего от Филаретова, что меня больше всего и прикалывает. Я безо всяких там рифм и бормотаний удваиваю ей срок «нестарения» и, вдобавок, еще вдвое замедляю процессы будущего старения. Но, поскольку заклинание вступает в силу немедленно, уже вступило, результаты будут таковы: три года, дарованные Филаретом и им же продленные, удвоенные, превращенные в шесть, прямо удвоенные мною, превращаются в двенадцать и вдвое продленные – становятся двадцатью четырьмя… Ого! Не слабо я размахнулся в щедрости своей! Причем – ни разу не целованный, в щечку не считать! Двадцать четыре года подряд она будет двадцатидвухлетней, а потом будет жить и поживать: четыре календарных года за год биологический… Чуть было сам не позавидовал… И все. И хватит рассусоливать. Нет, еще забегу наугад в ресторан, какой подвернется, поужинаю без водки – и в Пустой Питер, сразу, без дверей и прибамбасов, так надо! Тем более, что все нужное – при мне.

Словно бы я чувствовал, когда в своем одиночестве выгородил себе уголок предельного одиночества. Что бы мне выбрать, где устроить битву Вселенной с повелителем Вселенной? Это я повелитель, но Вселенную представляю с большой буквы, а себя с маленькой, потому что, все-таки, часть, как правило, меньше своего целого, если не считать парадоксов о равномощности математических множеств, а я – часть, грубая, зримая, безотрывная, чувствующая и пока еще мыслящая. Вот об этом-то у нас и пойдет нынче диспут…

Вывалился я из трактира-бистро около полуночи, сытый, трезвый и решительный, вышел на Невский и двинулся туда, к Дворцовому, чтобы гуляючи перейти через него, выйти на самый восточный край Васильевского острова, на Стрелку, на самый спуск, где пандус, мощеный булыжником, выводит прямо к Неве… Особенно весной мне нравится приглядываться к течению, искать условную границу, отделяющую Большую Неву от Малой: вот это льдинка туда-сюда болтается, на месте стоит. Ты уж скорей, смелей выбирай себе путь и протоку, а то так и растаешь на распутье, неприкаянная, неопределившаяся…

Народу очень много. И праздношатающееся большинство ползет в том же направлении, встречать белую ночь и разводить мосты. А мне не до романтики, признаться, и не до условностей, мною же придуманных, чтобы отделить один мой мир от другого: сворачиваю с тротуара, вхожу в первую попавшуюся дверь – и вот я в Пустом Питере… Интернет-клуб «Кво Вадис». Сколько компьютеров и все включены. И так безлюдно… Можно, пользуясь халявой, побродить по сети вчерашнего дня или просто грабануть владельцев на бутербродик-другой… Даже жалко, что уже поел… Ай, какое символичное название! «Камо» я «грядеши»? На Стрелку, сказано же. Пора дальше в путь-дорогу, только теперь уже по пустому Питеру, каков он был сутки назад. Это я тоже не случайно придумал, как не случайность и то, что в данную секунду в соответствующем Полном Питере коронка находится у Филарета, который, видать, не шутя опробовал ее и умудрился остаться в живых… Если бы я ее изъял в тот вечер, сейчас могла бы случиться некая накладка, а зачем она мне в такой ответственный час?

Стрелка. Половина первого. Ночь. Вода молчит, город молчит, корона затаилась, мое плечо не ощущает от него ни холода, ни жара, ни онемения… Пора начинать… Слева Петропавловская крепость, справа Зимний дворец, впереди далеко мой самый любимый Троицкий мост, если считать из больших разводных. Смотреть на его развод лучше всего не сбоку, а с торца, глазами бронзового Александра Суворова. А из малых я люблю Театральный и два деревянных, на Петропавловку ведущие: Кронверкский и Иоанновский.

Грустно мне. А почему именно здесь? Что это на меня нашло? Есть местечко и получше, и функциональнее. Елагин остров – вот что мне нужно. Пуповина сил земных, второй по значимости центр сложения магических энергий всех существующих типов. Первый – в Южной Атлантике, но мне и этот хорош. А может быть это я трушу, время оттягиваю?…

Может быть, но мне приятнее думать, что я не боюсь. И чего мне бояться? Стать стихией? Ураганом, дождем, водою, воздухом или пламенем? А может, действительно – стать?

Надеть на себя корону и отдаться вселенной, стать безотрывной частью ее, как она и требует, уступив место иной ее части, неведомой, незнаемой, той, что ждет своей очереди многие премногие миллионолетия? Сколько раз я был на волосок, на ангстрем от этого выбора – и все еще здесь, все еще существую… нет, я не боюсь: разве я не пытался усовершенствовать, и даже поторопить сей ход вещей, вырастив себе наследника, с тем, чтобы увидеть того, кто примет от меня мой венец и узрит, в свою очередь, мой… Я ведь не знаю, не видел и не осязал того, кто был до меня – да и был ли он? А я – есть. И я хотел знать своего наследника… Не моя вина, что все они покинули меня… Это были дети мои, плоть от плоти моей, дух от духа моего, мятущегося и сомневающегося во всем сущем, даже во мне и в себе… Тоска подзаживет и станет грустью… Я знаю.

Эта дурацкая корона… Эти дурацкие градины, солнечные гиперболоиды, вакуумные атаки… Нет в тебе мозгов, Вселенная. Вернее, в тебе они есть, но они как бы опосредованно тебе принадлежат, иначе бы ты, прибегнув к их услугам, придумала… Нет, это слово тебе не годится…. Иначе бы ты действовала иначе и принудила бы меня поступить по твоему. Ты и так управишься, если дать тебе волю, тупо и наугад наращивая усилия день ото дня, пока они не сравняются и не превзойдут мои, противодействующие твоим… Вот и эта пресловутая корона – Большой Взрыв один знает, да и тот неть и слабоумен, сколько времени она ковалась случайным образом и как долго меня искала…

А теперь нет. Я князь мира сего, и того, и пятого, и десятого и всех остальных и мне нравится править и жить на манер человеческий. И я буду жить и творить столько, сколько захочу, а хочу я невозможного и бесконечного, имя им: Всегда и Никогда.

Надо же, как я разволновался, пока летел: меч сам в руку прыгнул, черный мой меч.

Если бы я был плохим поэтом, я бы сказал «ослепительно черный меч» и с формальной точки зрения был бы безукоризненно прав, потому что темнота ослепляет: посади простого человека в комнату, где стены обладают цветовыми свойствами моего меча, он бы и ослеп; более того: даже стадионному прожектору вряд ли удалось бы осветить такую комнату хотя бы «на удовлетворительно», весь свет стены бы впитали… Но в данном случае подобная правота не лучше воровства, образ вышел бы – пошлая дрянь.

Мне мой меч нравится. Нет, серьезно, это один из немногих предметов, которые я позволяю себе любить. Или почти любить. Однажды я даже посвятил ему целую страну… Да, а что, а мне нетрудно, сила-то есть и вся моя. Ха-ха-ха. Он, мой старый верный Чернилло, стал праотцом, праобразом (и прообразом, в какой-то мере) для всех мечей этой страны, а они, в свою очередь, постепенно стали святыней целого народа, главным культурным и историческим богатством нации, закрепленным в этом качестве письменно и законодательно…

Мой меч – мой венец. Именно его бы я передал… наследнику. Да, а сам покорно бы стал стихией… Или континентальным шельфом… Эти тучи, что секли нас градом, или пытались обжечь меня болью в Сосновке – чувствуют ли они что-нибудь, кроме жажды сделать меня себе подобным?… Не знаю, вряд ли, и уж наверняка не смыслят… И я таков буду… Был бы… Буду… Да не хочу я! Вернее, буду в бесконечной далекости, но – сам.

Сам сложу с себя венец княжеский, сам смиренно низвергнусь в пропасть без начала и конца… Сам.

Слуги мои, люди, звери, магический сор, вроде тех же домжей, бесы, джинны, и существа им подобные – почти всегда сопровождают меня в бесконечных блужданиях моих и бессмысленных поисках смысла, некоторых я награждаю могуществом, а особо важных мне и близких – творю по образу своему и подобию, и владеют они мечами, подобными моему и служат мне беззаветно… Но сегодняшнюю ночь я не могу поручить никому из них, ибо не доверяю. Нет, нет, я не параноик, мое недоверие – могуществу их, но не помыслам, ибо не могут они восстать против меня, их сотворившего… А почему бы и нет, собственно говоря??? Ведь восстал же я, малой частью будучи, против целого? Немалой, но – частью! Да, кстати говоря… Контраргумент веский и логичный. С одной стороны. А с другой – паранойя, логика, аргументы, преданность, предательство – все это пустые человеческие страстишки и мыслишки, при чем тут я, к которому они не применимы?… Почему же неприменимы, коли создал их и подарил человечеству я, почерпывая в самом себе?… Это тонкий философский вопрос. Кстати, философия – тоже выдумка человеческая. Надо же – как я вжился в это дело, вылитый гуманоид! Отложим рефлексии, а в освободившуюся руку возьмем меч, ибо пора приступать.

Тиха белая ночь в Пустом Питере. Притих грозный Елагин остров, замер в Пустом Питере напуганной ипостасью своей. Облаков нет, ветров нет, дождей и молний нет. Ничего нет, ибо Пустой Питер – моя личная стихия и она недоступна ничему, только он и я, и эта корона, что висит предо мною в пустоте, скованная повелением моим.

Я стою в центре всех дорог и путей, по которым струится мощь мира сего, и эта мощь покорна мне, ибо пролегла через стихию мою. Все пути эти, ленты и тропы свернулись в единый ком, шар, кокон, сгусток с единой же целью – удержать.

Корона висит предо мною, уже отнюдь не такая смиренная: мощь, что накоплена в ней, не терпит плена и воли чужой – и весь этот ком пульсирует в чудовищной и невидимой обычному глазу борьбе, ибо и я не мальчик-с-пальчик и не терплю непокорства ни в людях, ни в вещах.

Первый удар я надеялся сделать последним. Да что надеялся – рассчитывал, ибо привык…

А корона выдержала. Вся мощь Вселенной к ее услугам, в дополнение к ее собственной, наполовину беспредельной, однако этой всевселенской мощи не достать, не добраться до короны, сквозь стихию и время, барьеры, установленные мною, самоназванным повелителем вселенной…

Ударю еще! Корона висит, невредима, но и шелохнуться не может, спеленутая всеми, без преувеличения – всеми силами, доступными мне и собранными в единой точке…

Третий удар отдается в руки, все еще человеческие по форме, даже причиняет мне нечто вроде боли – с такой предельной мощью хрястнул я поперек хлипкого обруча – без результата.

Этот камушек на седьмом зубце… Маленькая двенадцатиугольная копия одного заветного, инковского… Уж не знак ли он мне, с обещанием сделать меня красною планетой, под номером четыре в местной Солнечной системе?… Фу, глупость какая, но зато глупость сия, в моем мозгу рожденнная, подарила мне идею…

Корона остается висеть как была, я же разворачиваюсь на 90 градусов по отношению к плоскости короны и замираю в пространстве, как бы паря над землей в положении лежа… Это чтобы моему человековидному Я было удобнее рубить. Обе руки на рукояти, концентрация всего, что составляет суть моего Я – и мгновенный удар.

Совсем другое дело! В течение пары секунд я не чувствую рук – онемели, меч чуть было не рассыпался на черные искры – но выдержал. А вот зубчик с камушком отделился от короны и отскочил – и едва не попал в меня, в левую ногу! Нет, шалишь, я от раны, полученной на заре царствия моего, в Древнем Мире, сто миллионов лет отойти не мог, а может и больше, не считал точно… Упала красненькая бусинка на землю… На Землю – и впиталась ею, лишь волна плеснула. И туда ей дорога, а мы коронку домучаем… Только руки пусть отойдут малость… Удар!!! Хорошо пошло! Давай, колись, саббака! Какое там искусство боя??? Бью мечом – как пень колуном рублю, потому что ощущаю – не выдерживает, поддается псевдосеребряный кружочек, главы лишенный… Мир сотрясается…

Мой мир дрожит… Я голову чуть повернул – что за стена такая колышется? Это же не стена, это земля подо мною кипит. Деревья вокруг исчезли и травы, и камни, и корни сожжены, да они уже лава, жаром пышущая, вероятно, красный камень постарался… Горизонт дрожит, воздух колышется… Это у меня, в Моем Пустом Мире! Так не должно быть, этого я не велел, не хотел и не приказывал… Но – реальность… Кокон тускнеет – силы, удерживающие корону, иссякают. Или это корона ослабла и сил, дабы удерживать ее, менее потребно?…

Некогда размышлять, бить надо, а думать когда-нибудь после, минут через пять… или двести пять… Я бью.

И лопнула корона, путы порвав напоследок, и лечу я сжимая меч в обеих руках, полностью потеряв ориентиры и разум, неведомо куда лечу, сквозь огнь и пространство…

Шмякнулся я прилично, если считать по человеческим меркам, но в контексте происходящий событий – даже и не ушибся… Где это я?

Чудеса – обхохочешься, как некогда говаривал один местный драматург! Я здесь же, в Пустом Питере моем. Меч в руке – цел и невредим, это – главное, хвала мне! Мне, мне хвала, кому еще? И летел-то я недалеко – вот на этом месте, если судить по пейзажу, должна бы быть станция метро «Крестовский остров». А сейчас это пологий холм из черной пыли… Решетки через дорогу, отделяющие меня от одного из парков, Приморского, задрожали и рухнули в ту же черную пыль… так не хорошо, господа молекулы, извольте все стать на свои места и принять прежний вид! Я картинно взмахиваю мечом и выкрикиваю во весь голос Повеление. Мог бы и не суетиться, и не орать, достаточно было бы простого…

Но окружающий меня мир, исчадие мое, вместо того, чтобы послушаться меня, переламывается надвое и схлопывается по воображаемой оси: «Я – место короньей казни». Далекий Кировский стадион, что слева от меня, взмывает в поднебесье и смешивается там с каким-то правым от меня городским пейзажем, который тоже взмыл, но с протвоположной стороны. Ни хрена себе сандвич! Все что ближе (ниже?) – все это уже черная бесформенная пыль… На место!!! – Я вгоняю в приказ силы не меньшие, пожалуй, чем те, что понадобились мне для расправы над короной, моим несостоявшимся венцом, – и мир, Пустой Питер, в последний раз слушается меня и расправляется в прежнее двухсполовиноймерье: многие километры на все четыре стороны лежит пустой город, плоский как блин, с невысокими шишечками и шипочками куполов и шпилей, которые за полноценную мерность и не посчитаешь…

Он развернулся предо мною, обмяк, мой Пустой Питер, но это уже не город и не мир, это фантом, лишенный Меня и силы. Все отдано без остатка битве, что продолжалась – от силы – сутки… Точно, сутки по времени бывшего моего пространства-стихии, так, что я догнал время обычного мира, в котором стоит настоящий град Петербург… Я победил. Да, победа за мной, Вселенная молчит. Молчит и ждет, пока я покину руины моего Пустого опустевшего мира, чтобы пожрать останки его… Потому что я-то победил, да вот она не проиграла. Просто отхлынула на одно несчетное мгновение…

Я иду. Мост, ведущий на Елагин остров – в черную пыль за спиной, стоило мне сделать шаг с него, впереди и по краям деревья, кустарники, качели, сараи, дорожки, скамейки – все молчит и ждет, пока я пройду мимо, чтобы осыпаться мне вослед невесомым, неслышимым, медленным черным прахом… Нет больше Ленты, нет Магистрали сил – иссякли они. И в Полном Питере нет, ибо я все вобрал без остатка, и немало дней пройдет, пока силы туда вернутся и буйной магической мощью наполнят тело Елагина острова и щупальца его… А в Пустой Питер уже не будет возврата и самого его не будет отныне… Я мог бы выстроить точно такой же, но я не повторяюсь… У меня и дети были – каждый на свою стать, друг на друга мало чем похожие, кроме горькой безвременной судьбы…

Железнодорожный переезд – в черную пыль, вместе с путями, семафорами, шлагбаумом… Деревья – стояли мертвы, а осыпались еще более мертвым прахом, ибо утратили форму – последнее свойство, отличающее их от «ничто»…

О, как хорошо, что я умчался со Стрелки Васильевского острова и разделался с короной вдали от Невы и Града. Мне было бы грустно смотреть, как осыпаются в прах дворцы и соборы моего любимого мира и, даже понимание, что их точные копии, а вернее – оригиналы – по-прежнему живы и здоровы, не исцелило бы мою внезапную, однако же вполне предсказуемую тоску… Многоэтажки, панельные, бетонные, кирпичные – все в прах, но мне даже их эгоистически жаль, ведь я ходил среди них, взирал на них, пусть даже и с презрением… И представлять не хочу, что там, далеко за спиной, лежит на месте Невы и островов… Да и нет там ничего, наверняка пространство сворачивается вслед за мною, чуточку отступив, из почтения ко мне, либо по иной какой причине, на которые мне равно наплевать!

Меч мой – он по-прежнему в деснице, хотя я не собираюсь никого и ничего рубить-губить-крушить… Рад был бы сорвать настроение, но чтобы нарочно искать – не стану. Нечего ему делать в руке моей, пусть вернется и будет там, где и положено, пусть спит и ждет, пока он опять понадобится мне в качестве меча, чтобы разить, или стать венцом наследнику моему…

Мой двор, пустой и в то же время загаженный бытовым и строительным мусором, мой дом, такой же панельный, как и вся окружающая дрянь. Последний осколочек Пустого Питера. Я поднимусь по бетонной лестнице, открою дверь первого этажа, минуя примитивный дверной код, в эту секунду предусмотрительно открытый, дабы не тревожить ярость мою, взойду к своей квартире – и навсегда кусочек прожитой бесконечности канет в ничто.

Странно… Шаги мои обрели звуковую мерность, ибо порождают эхо, тихой моросью брызжущее от стен и потолка… Это еще кто???

– Это я, мой господин Зиэль, это всего лишь я…

В депрессии есть одно раздражающее свойство: временами исчезать куда-то совершенно немотивированно, пусть и ненадолго… Да. Следовало думать и ожидать, что она явится ко мне, парламентером, либо за указаниями, но мне не подумалось, отсюда и шок. Четверть шок, просто сильное удивление, не более того.

– А, это ты, старая… Чего приперлась?

– Повидаться. К себе домой ведь ты меня не зовешь?

– Еще не хватало. Я тебе и в Пустой Питер ходу не давал, межпроч. Обнаглела, смотрю.

– Так а его нету уже, Пустого твоего, ты сейчас в обычном.

– Знаю, по звукам догадался. Короче, сука, чего надо?

– Почему ты всегда говоришь со мною, наделяя меня женскими и иными свойствами? Те, кто воображают себя сильными и храбрыми, постоянно пытаются доказать мне то, что мне неинтересно, хотя и ложно, а ты, мой господин Зиэль – ты зачем уподобляешься инфузориям?

– А так просто. Я перед тобой не отчитываюсь, понятно. Это ты мне служишь, не я тебе.

– Вопрос терминов и человеческих пониманий. Мало того, что ты сам маниакально играешь в человека, но еще и меня пытаешься вовлечь в свои мизерные игрушечки и вообще всю природу…

– Ох, жалко меч я спрятал, лень доставать… Не трожь природу и философию. В последний раз спрашиваю: какого хрена ты здесь, курносая?

– Как скажешь, мой господин Зиэль, пусть курносая, могу и саван, и косу. И готовая я говорить женским голосом человеческие силлогизмы. Что людишки меня очеловечивают в своих штампованных представлениях, я привыкла, но ты-то… Хочешь пожонглирую чем-нибудь, какими-нибудь женскими или рыжими головами?

– Нет. Давай силлогизмы и женским голосом.

– Собственно, говорить мне нечего, ибо я здесь лишь по повелению твоему, дабы напомнить тебе суть твою, помыслы и будущее, коего нет для тебя.

– Как это нет? Только что, в честном бою, щитом и мечом, добыл я себе путь и перспективы. Будущее все еще реально.

– Браво, браво, браво, мой господин Зиэль – трижды восклицаю я, в полном восторге от твоего последнего афоризма, совмещающего в себе, несмотря на предельную простоту и краткость его, все оттенки времен: будущее, настоящее и прошлое…

– Какого такого афоризма?

– «Будущее все еще реально».

– А-а, я и лучше могу. Ну, так?

– У тебя нет времени, ближайшие годы не в счет, сто их будет, или сто миллионов – не важно.

– Времени вообще нет, если строго разобраться.

– Тебе виднее, мой господин Зиэль.

– И ты здесь только для того, чтобы мне это сказать, напомнить?

– Да.

– Сучка. Без твоих напоминаний знаю. И все?

– И все.

– Гм… Я сам определяю, когда мне быть и когда уходить. И определю, и объявлю волю свою. Я лично повенчаю наследника на княжество мое, породив его же, и однажды да будет так.

– А что же ты тогда столь непоследователен, мой господин Зиэль? Почему, несмотря на бесконечные усилия беспредельного могущества твоего, венец все еще на главе твоей, а чаще в руце, разящей все и вся, включая…

– Прочь, сука!!! Прочь! – Гнилью какой от нее разит, хладом ли странным? Вечность ее знаю – никак понять не могу… Вот-вот бы я ее пинком подцепил, и успел уже, несмотря на усталость, но – шустра она, даром что не моложе моего будет, чик – и растворилась. За все время знакомства – буквально два раза дотянулся, да и то получил сугубо моральное удовлетворение, никакого ущерба ее костям не нанеся. Сволочь старая. Служить-то она мне служит, да кланяться не спешит… Все логично: ведь чем я ее наказать могу? Ничем не могу. Жизни лишить? Это плохой каламбур, из дешевых…

Вот я и дома…

– Бруталин, ты опять с дурацким этим цветком? Разве не запретил я тебе эдак вот приветствовать меня?

– Нет, сагиб. Ты велел держать руки свободными от цветка. Я готов исполнить и исправиться…

– Буквалист ты, или хитромудрый чересчур… Уж сделай милость, встречай без цветков. В колбе когда сидишь – хоть подкову в зубах держи, а встречаешь в реале – изволь быть строже. Понял?

– Да, сагиб.

– Не вздумай еще раз «не так» меня понять. Уяснил?

– Да, сагиб. Прошу меня простить.

– Сделано. Всех остальных приветствую и не надо ничего в ответ орать, сам чую – рады… В дом мой не ломился ли кто?

– Нет, сагиб.

– Нужду ли какую испытывали? Накопили ко мне вопросы, либо просьбы?

– Нет, сагиб.

– Сам за всех отвечаешь? Логично. Но не вздумай рты им затыкать, препятствием быть между Мною и их готовностью служить Мне. ПОНЯЛ?

– Да, сагиб.

– Что ты сразу на колени брякнулся, я не сержусь, я просто устал…

– Сочувствую, сагиб. Прикажи, сагиб, мы готовы тебе служить и жаждем помочь тебе. Приказывай нам.

– Ох, прикажу… Да чуть попозже. И пожр… И поужинать, и ванну, и музыку, и то, и восьмидесятое… Но чуть попозже, сначала мне нужно дельце одно сделать, либо попытаться сделать. Тьфу, пропасть! Действительно набрался дури человеческой по самую ватерлинию. Сделаю. Пока я там размышлял, да мечом рубился, идейка у меня всплыла, вернее вспомнилась… Бруталин!

– Да, сагиб.

– Пойдешь со мной, остальные пусть отдыхают. Да не на диванах моих чаи гонять, а пусть сидят на стенке в прихожей, где ты им караулку с глазами содеял.

– Исполнено, сагиб.

– За мной.

И пошли мы во вторую комнату, в которую вхожу я только, если намылился путешествовать по мирам… Витринцы, оконцы… Нет, друзья мои, нынче я мимо, да все мимо, к зеркалу мой путь, что шага на три дальше… Портьера отъехала, послушная движению моей руки… Или это старательный Бруталин угадал и подсуетился… Да, не важно… Нет, усталость ни при чем, сил как таковых – у меня полно, я быстро восстанавливаюсь. Сердце у меня не на месте, вот какая штука, тяжести на нем лежат, из разряда тех, что не сбросишь, не затопчешь… Мог бы – но это себя топтать, куски от себя отрывать…

Здоровенное зеркало, гораздо больше, чем нужно мне, да уж как слепил – пусть так и будет… Тридцать семь квадратов в высоту я уложил, да восемнадцать в ширину, каждый квадрат – магическое зеркало с идеальной поверхностью – сто тысяч лет шлифовать… Все они сложены в единое зеркало со столь же безупречной поверхностью. Зачем я его сотворил – уже и не вспомню. То ли тщеславие тешил, то ли игру начал, да забросил? Но факт остается фактом: зеркало это я не люблю и заглядываю изредка, только чтобы полюбоваться на дракончиков, или как сегодня…

– Бруталин.

– Да, сагиб.

– Собери их – и в мешок. Аккуратно, не повреди никого.

– Слушаюсь, сагиб. – Бруталин мой – спец в порученном вопросе: глазом моргнуть – как добыл он мешок немалых размеров, прыгнул к зеркалу – хвать, хвать, хвать – и в мешок дракончиков! Те, естественно, пищат, крылятами машут, кусаться пробуют, да с маршрута им не сойти, вот Бруталин и пользуется этим обстоятельством: стоит, словно у конвейерной ленты и дракончиков ловит… Однажды, на добрый желудок, я затащил к себе – правда это в другом месте было – одного художника-графика, позволил ему сделать картину с натуры: маленькие дракончики водят бесконечные хороводы сквозь зеркало, превращаясь постепенно из двумерных в трехмерные и обратно… Неплохо срисовал, бродяга, только параметры изменил, в угоду человеческим стандартам: зеркало чуть расширил и занизил вполовину… Я ему потом много чего показывал, пока он не состарился и не исчез естественным путем

– Исполнено, господин.

– Хорошо. Короче, ты с мешком вон отсюда и чтобы никто меня не беспокоил. Как только я закончу свои дела – сразу выйду, сам. И тут уже – утро ли, вечер, лето ли, весна – чтобы все было готово от фруктов и ванны, до подтирательного батиста и программы телепередач, если вдруг!… Понял?

– Да, сагиб, ни мгновения не промедлим.

– Прочь. Стой.

– Да, сагиб.

– Отдашь их Баролону под присмотр, дракончиков.

– Да, сагиб…

И вот я остался один… Я подхожу к зеркалу, не глядя падаю в кресло, заранее приготовленное Бруталином, и так замираю на несколько секунд… Потом открываю глаза, выбираюсь из уютных оков, сажусь прямо и заглядываю в зеркало. Вот уже и двое нас: я и мой единственный оппонент, если не считать безгласной и безмозглой Вселенной.

– Здорово! – Приветствую я его, а он меня, наши голоса сливаются в один…

– Ты мне не нравишься, – сообщает мне он, однако и я успел произнести это слово в слово, ни тысячной долей мгновения позже… Я смотрю ему прямо в глаза и он не отводит взора… Эх, покатилось дело! Я хочу заставить его подчиниться, не уравновешивать меня и не противодействовать нигде, ни в зазеркалье, ни в сновидениях, ни в помыслах… Он должен склониться предо Мною и так должно быть.

– Опусти глаза. – Это я ему говорю, и он, судя по губам, что-то возражает.

– Опусти взгляд, смирись. – Между прочим, смотреть в его глаза непросто: взгляд его глубок и свиреп. И холоден, и красен, и бесконечен, и по-своему привлекателен. Заглянув в эти глаза, мне было бы не просто оторваться, вздумай я сейчас это сделать. Но я вовсе и не собираюсь и вообще ему тяжелее приходится, нежели мне. Потому что я – это Я. А он – всего лишь мое отражение. Он Мое, но не Я его!!!

Тяжек взор мой для него, и память моя лишь утяжеляет его… Хваково семя готов был я выпалывать без устали и делал это… Но почему же никак не уберечь мне наследника… Что? Нет. О, нет, ты ошибаешься, красноглазый, он сам оступился и выбрал гибель свою… Что? Да, и этот тоже… Я даровал им свободу воли, дабы не рабами видели они сущее, но познавали его как подобает властителю… Неправда, я берег… Каждого из них берег я как себя самого… Опусти взгляд, презренный, опусти взгляд! Смешна мне гордыня твоя!…

О, он крепкий орешек, и мне радостно будет сломить его и попрать его дух и прах, низвергнуть в черви могильные… Я видел – он дрогнул, я заметил это…

– Боишься, дружок? Поздно меня бояться, ибо вот он я, в хладном гневе пребываю и не будет тебе пощады… И тому, кто подослал ко мне этого Ёси-Сэйси также не будет пощады, ибо замахнулся он на венец мой, не будучи наследником… Это твой, твой, твой подлый выкормыш, твой и сгинувшего Хвака, и однажды он столкнется с тем кто сильнее и быстрее его, а не с тем, кто глупее и доверчивее… НЕТ!!! Ну вот что ты врешь, а? Кому ты врешь, подлый? Хотя бы так рассудить: зачем мне все эти громы и молнии? А? Когда моего слова хватит, чтобы стать по-моему? Моего, а не твоего слова. Я не боюсь расстаться с оболочкой, я в любой момент готов впитать в себя всю тяжесть мира и впитаться в него огнем и водою… Ну и что? Разве числа могут потревожить Вечность? Нет в том разрыва. Но мне нравится принимать образ любой. А тебе нравится под меня косить! Клон, падаль, гниль! Опусти взгляд, я сказал! Ниц пади, тлен! Опусти взгляд!

…Они сами, воистину сами пошли своим путем и каждый раз я узнавал, кто их подбил на измену мне… И карал… И буду карать, но на сей раз прозрел я и понял тайное тайных: это ты враг. Мне и наследству моему! Это Я не подвластен смерти, не ты. Но даже если и ты не по зубам ей – это не спасет тебя от позорного небытия, ибо надоел ты мне, надоел…

Как там Бруталин? Сидит ли в колбе, с цветком в руках, надзирая за шестиглазым караулом, состоящим из джиннов моих, или рассыпался на атомы и поля, ожидающие возвращения моего? Опусти взгляд предо Мною, раб зеркала Моего!!!

Я вернусь, Бруталин, скоро вернусь… Бельведор настроит мне полуденное Вековековье за окном, Бергамот же напротив, развернет мне панораму коралловых рифов где-нибудь в пределах Туамоту, или Пасхи, на его выбор, Боливар… Боливара я заставлю искать мне текст одной полузабытой пьесы-водевиля…

Баромой… А Брюша?… Без работы не останется, уж мы с Бергамотом постараемся… Без Баромоя никак, ибо уже я взмок: вода и невесомость – побултыхаемся вдоволь… Баролон… Будет по совместительству старшим пастухом над дракончиками, потому что зеркало я разобью навсегда… Опусти взгляд! Опусти взгляд. Опусти, я сказал!!!

Мне нравится, когда противник начинает нервничать и злиться. Когда я в облике земном, или подобном ему, в одном из миров, я тщательно слежу, чтобы силы наши – мои и врагов моих, были бы если не равными, то сопоставимыми, иначе не интересно… Здесь особый случай, и я рад… опусти взгляд, враг! …И я рад, что моя выдержка лучше, отсюда неминуемый результат: он потерпит поражение. О, как он задрожал, еще бы… Его плющит, вот его и колбасит.

– Опусти взгляд. Если смиришься, немедля и безропотно, если опустишь, если признаешь главенство и первородство мое… Еще не поздно: опомнись, мятежный, склонись – и помилую, и просто изгоню прочь из миров моих в чужедалье, с глаз долой, ибо только я, только мне и только для меня…

– Опусти взгляд.

Так будет, так должно быть, так я хочу и так…

Мой ад – не для двоих.