Ячменное поле

Говорят, что он находится внизу. Течения в озере или дрейф подводных растений из стороны в сторону ограничивают проникновение солнечного света сквозь воду, создавая игру света и тени на лице Бриджит. Мне бы хотелось ещё больше изменить детали окна. Мне бы хотелось видеть вместо вида на воду окно из цветного стекла с изображением журчащего ручья или мелководного болота, окаймлённого зарослями камыша.

Мне часто хотелось рассказать историю Бриджит. Наиболее вероятным моментом для этого стал год в конце 1980-х, когда я работал преподавателем художественной литературы и четыре раза в неделю по утрам добирался до места работы пешком, пройдя от ближайшей железнодорожной станции по определённым закоулкам пригорода Мельбурна, где стоимость самого скромного коттеджа была бы вдвое выше стоимости дома, который мы с женой выплачивали двадцать с лишним лет в пригороде на противоположной стороне города. В одном закоулке я обычно проходил некоторое расстояние вдоль высокой стены из голубого песчаника, которая была одной из границ большого участка. Иногда я слышал журчание воды с другой стороны стены. Я предположил, что звук исходит от ряда прудов с рыбами, между которыми находится небольшой водопад, или, что было менее вероятно, но мне больше нравилось, от ручья, вытекающего из грота, где стояла статуя женщины. Мне так и не удалось узнать, что вызывало звук струящейся воды, но однажды я предположил, что по ту сторону стены находится какой-то папоротник. В тот день, проходя вдоль стены, я заметил бледно-зелёную пуговицу, выступающую из серого раствора между двумя блоками голубого камня. Я обнаружил, что эта пуговица была развёрнутым листом папоротника. По ту сторону стены, как я понял, рос папоротник, настолько обильный и пышный, что один из папоротников не мог найти другого способа размножения, кроме как просунуть дочерний лист в щель в растворе между двумя блоками голубого камня в массивной стене, как

хотя где-то по ту сторону стены было место, где мог бы появиться новый и более просторный папоротник.

День за днём я наблюдал, как пуговица превращается в лист, а бледно-зелёный цвет меняется на зелёный. Первый взгляд издалека на единственный клочок зелени, торчащий из тёмно-синей стены, стал для меня главным событием каждого дня. Вскоре я понял, что вид листа папоротника, растущего из стены, со временем станет тем образом, который будет тревожить меня до тех пор, пока я не открою для себя более глубокую сеть образов и чувств, в которой образ листа был лишь самой заметной частью.

Работая преподавателем художественной литературы, я постоянно говорил своим ученикам, что мой собственный способ написания художественной литературы — лишь один из многих. Тем не менее, я позаботился о том, чтобы мои ученики хорошо понимали, как я подхожу к написанию. В год появления папоротника, во время обсуждения происхождения художественной литературы, я сказал своим ученикам, изучающим продвинутое писательское мастерство, что, как мне кажется, в будущем я напишу художественное произведение, центральным образом которого будет изображение листа папоротника, торчащего сквозь стену из голубого песчаника. Далее я сказал своим ученикам, что изображение, связанное с центральным образом, будет изображением пряди волос, лежащей по диагонали на лбу молодой женщины, смотрящей на океан или лежащей с закрытыми глазами на дне озера.

Всего через год-два после того, как я рассказал своим студентам о том, о чём я рассказал выше, я перестал писать художественную литературу. Произведение, о котором я рассказывал студентам, никогда не будет написано. И всё же простая сеть образов, которая могла бы дать начало этому произведению, осталась в моём сознании и в последние годы стала ещё сложнее.

В наши дни юго-западное побережье Виктории часто называют популярным туристическим направлением. В определённом месте на этом побережье местные власти, возможно, надеясь убедить туристов в исторической значимости места, куда они прибыли, возвели…

На табличке изображены два слова. Второе слово — «Бэй» . Первое слово — фамилия моего прадеда по отцовской линии, за которой следует притяжательный апостроф. Фамилия на табличке, конечно же, фамилия автора этого предложения и всех остальных предложений в этом художественном произведении.

Мне рассказывали, что многие туристы, так сказать, посещают место, где установлен знак, любуются высокими скалами поблизости и даже спускаются по крутой лестнице к небольшой бухте, название которой указано на знаке. Сам я не был в этой части побережья двадцать девять лет и больше туда не поеду. Когда я последний раз был здесь, задолго до того, как кто-либо захотел установить там табличку, я сделал это для того, чтобы показать жене и троим маленьким детям район, который запомнился мне, хотя я и отвернулся от него. Я показал им фермерский дом из песчаника с красной крышей, построенный отцом моего отца на месте более раннего деревянного дома, построенного отцом того человека, который был первым владельцем ближайшей к побережью фермы и человеком, в честь которого была названа эта крутая бухта. Я сфотографировал своих детей, стоящих на краю обрыва, внизу виднелся залив, а за ним – Южный океан. Я рассказывал детям, как родители часто брали меня на ферму у побережья, когда отец моего отца был ещё жив, в 1940-х годах. В те годы крутой залив был так редко посещаем, что зимой и весной песок был усеян плавником. Гости приезжали только в самые жаркие летние недели, и это были в основном местные фермерские семьи, привозившие еду для пикника. Я рассказывал детям, что мои родители, мой брат и я иногда устраивали пикники в крутом заливе. Я рассказывал детям, как я ненавидел и боялся моря с тех пор, как мама взяла меня на пляж в Порт-Кэмпбелле ещё до моего первого дня рождения, и когда я, тихий и послушный ребёнок, кричал, пока она не увела меня подальше от всех видов и звуков волн. Я рассказывал детям, как я умолял родителей не спускать меня по тропинке с вершины скалы в крутой залив; как я стоял на вершине скалы, повернувшись спиной к морю, и смотрел

на север, через первые несколько сотен с лишним миль так называемого Западного округа, и тосковать по принадлежности к одной из семей, которые там жили и целыми днями смотрели из своих окон и с веранд на бесконечные, словно бесконечные, луга, покрытые травой, с рядами деревьев, отмечающими русла ручьёв, которые струились к какой-то далёкой реке, медленно текущей к какому-то далёкому океану. Я рассказывал детям, как меня всегда заставляли спускаться с братом и родителями в крутой залив, но как я часто избегал необходимости грести и плескаться в набегающих волнах, притворяясь, что мне нравится или даже учусь плавать. Я часто избегал этих ненавистных ритуалов, пробираясь, с неохотного разрешения родителей, между грудами валунов по обе стороны залива. Валуны представляли собой куски скалы, обрушившиеся в прошлые века. Океанские волны настолько размыли валуны, что образовалась сложная система туннелей, шлюзов и озер.

Если я пробирался далеко среди валунов, то мог слышать удар каждой морской волны о крайние валуны, а затем – длинную череду шипящих, булькающих и хлюпающих звуков, которые обозначали течение воды из волны внутрь между валунами. Я мог спокойно сидеть у какой-нибудь каменистой лужицы, пока сила морской зыби сотрясала валуны вокруг меня, но почти не тревожила воду в лужице.

Борта бассейна, должно быть, заросли пучками растения, которое я называл морским салатом, а также листьями и лентами растений, названия которым я не знал. Течения в бассейне заставляли растения непрерывно колебаться. Течения, несомненно, были вызваны волнами, ударяющимися о внешние валуны, и всё же колебание растений, казалось, не было связано с каким-либо притоком воды из океана. Воде каждой волны требовалось так много времени, чтобы пройти сквозь груды валунов до самых дальних (ближайших к пляжу) водоёмов, что вторая волна иногда прибывала ещё до того, как вода в этих водоёмах начинала отступать. Растения, прикреплённые к бортам водоёмов, двигались непредсказуемо, хотя всегда грациозно. Много лет спустя после моего последнего визита в

груды валунов у залива, названного в честь деда моего отца, в то время, когда я предполагал, что вскоре начну писать художественное произведение, в котором одним из центральных образов был бы папоротник, торчащий сквозь стену из голубого камня, а другим центральным образом была бы прядь волос, лежащая на лбу женщины, я начал понимать, что еще одним центральным образом были зеленые пучки или ветки, движущиеся под водой с непредсказуемыми интервалами, и этот еще один центральный образ мог бы потребовать от меня сообщить в моем художественном произведении, что некая молодая героиня на балконе или некая молодая героиня, которую другие персонажи считали умершей, казалось, иногда двигала головой из стороны в сторону, как будто она удивлялась, или как будто она не верила, или как будто она не хотела видеть тот или иной образ, возникавший у нее в голове.

Я не рассказывал детям, как часто в детстве мечтал о череде событий, которые могли произойти в тот или иной воскресный день в ближайшем будущем: о том воскресном дне, когда кто-то из сестёр моей матери с мужем и детьми присоединится к моим родителям, моему брату и мне на пикник у крутого залива с каменистыми озерцами по обе стороны. Череда событий начиналась с того, что какая-нибудь из дочерей сестры моей матери, то есть, какая-нибудь моя кузина, соглашалась пойти со мной среди валунов, чтобы понаблюдать за колыханием зелёных листьев и веток в каменистых озерцах.

Серия продолжилась бы с кузиной и мной вскоре после того, как мы оказались бы наедине возле самого укромного из скалистых водоемов, согласившись с тем, что кузина и кузен находятся в уникальном положении друг по отношению к другу, не будучи ни сестрой, ни братом, ни девушкой, ни парнем, а чем-то средним, как мы могли бы выразиться, и далее согласившись с тем, что мы, два кузена, в течение нескольких минут, проведенных вместе возле укромного водоема, получили возможность обращаться друг с другом так, как никогда не обращались бы ни сестра, ни брат, ни девушка, ни парень.

События, описанные в предыдущем абзаце, никогда не происходили рядом с вымышленным каменным прудом или каким-либо другим каменным прудом или в каком-либо ином уединённом месте. И всё же, пока я писал предыдущий абзац, мне на ум пришло событие, произошедшее через неделю после того, как лошадь по кличке Римфайр выиграла Кубок Мельбурна в том мире, где я сижу и пишу эти абзацы. Вскоре после этого мне на ум пришла вымышленная версия этого события: версия, отлично подходящая для включения в это художественное произведение.

В течение недели, упомянутой в предыдущем предложении, мой брат и я, а также мои родители жили в фермерском районе примерно в пяти милях от крутого залива, упомянутого ранее. Район, насколько я мог видеть, представлял собой в основном ровную травянистую сельскую местность с линиями или группами деревьев у горизонта, некоторые из которых включали ближайшие участки леса Хейтсбери. Моя семья прибыла в фермерский район всего несколько недель назад. До этого мы жили в провинциальном городе в нескольких сотнях миль отсюда. В то время я этого не знал, но мы покинули провинциальный город в спешке, чтобы мой отец мог избежать выплаты больших сумм, которые он был должен букмекерам, которые позволяли ему делать ставки в кредит. В фермерском районе моя семья платила символическую арендную плату за дом, в котором не было ванной, прачечной и раковины или водопровода на кухне. Мы были одной из двух семей в районе, у которых не было автомобиля; Мой отец каждый день проезжал на велосипеде три мили до фермы и обратно, где доил коров и выполнял какую-то работу. Сегодня я удивляюсь, как ни разу не содрогнулся от стыда в первые дни в школе в фермерском районе, когда один за другим мальчики и девочки спрашивали меня, где я живу и чем занимаюсь. Возможно, я считал, что скромное положение моей семьи ничего не значит по сравнению с тем фактом, что моя фамилия связана с крутой бухтой на побережье неподалёку: бухтой, где многие мои одноклассники летом по воскресеньям устраивали пикники с семьями.

Обстоятельства моей семьи, казалось бы, не помешали мне предложить дочери нашего ближайшего соседа-фермера, чтобы мы с ней посмотрели на обнажённые тела друг друга вблизи. Дочь была на год младше меня. У неё были светлые волосы и курносый носик, и я считал её хорошенькой. Несколько раз в неделю я приезжал на ферму её родителей под предлогом поиграть с её братом, который учился со мной в классе. Родители всегда были в доильном зале, когда я приходил. У матери, как и у дочери, были светлые волосы и курносый носик. Отца я почти никогда не видел; он, казалось, всегда заканчивал какую-то работу. Спустя несколько лет я узнал, что ферма принадлежала его тестю, отцу жены с курносым носиком. Тесть владел ещё несколькими фермами и был крупнейшим землевладельцем в округе.

Хотелось бы вспомнить, какие доводы или уговоры я использовал, чтобы убедить светловолосую девушку показаться мне. Помню только, как она стояла в тускло освещённом сарае, с брюками, спущенными до колен, и платьем, собранным под подбородком. Примерно минуту, пока она стояла так, и я её разглядывал, она не двигалась и не говорила, так что впоследствии я вспоминал её тело как мало отличавшееся от множества изображений мраморных торсов, которые я рассматривал в книгах по скульптуре, за исключением одной-двух существенных деталей. И даже эти детали я с трудом мог разглядеть в тускло освещённом сарае, не потому, что светловолосая девушка не щедро показывала их мне, а потому, что я слишком долго находился на улице, на ярком солнце. Я играл в крикет или футбол с братом светловолосой девушки на так называемом загоне и часто смотрел на преимущественно ровную, поросшую травой местность с рядами или группами деревьев у самого горизонта, и мои глаза были ослеплены.

За несколько лет до того, как я начал писать это художественное произведение, человек, который прочитал все мои опубликованные произведения, сказал мне по телефону, что он недавно путешествовал вдоль побережья на юго-западе Виктории и

Наткнулся на некую крутую бухту, над которой стоял знак, возвещающий, что бухта названа в честь человека, носящего мою фамилию. Я сказал человеку, что эта бухта названа в честь деда моего отца. Я сказал ему, что не был в этой крутой бухте почти тридцать лет и больше туда не поеду. Я также сказал человеку, что надеюсь, он знает меня лучше, чем предположить, что я получаю удовольствие от того, что моя фамилия будет изображена на табличке над Южным океаном. Наконец, я сказал человеку, что уже договорился о том, чтобы моя фамилия и моё имя были изображены в будущем в том единственном ландшафте, с которым я хотел бы быть связан.

Я объяснил мужчине, что несколько лет назад купил место для захоронения на кладбище на окраине небольшого городка на крайнем западе Виктории, предварительно убедившись, что во всех направлениях вокруг кладбища открывается вид на преимущественно ровную травянистую местность с редкими деревьями посередине и рядом деревьев вдали, а затем убедившись, что многие люди, стоящие в Западном районе Виктории и смотрящие в сторону самой дальней линии деревьев к западу от себя, будут смотреть в сторону небольшого городка.

Я уже ответил на вопрос, почему я это написал?

Я готов признать, что я еще не ответил на предстоящий вопрос, но только в том случае, если мой гипотетический собеседник признает, что вопрос вряд ли стоит задавать, если ответ на него можно выразить менее чем десятью тысячами слов.

Некоторые читатели, возможно, уже поняли, почему я написал то, что написал, в годы, предшествовавшие моему отказу от писательства. Другим читателям, возможно, потребуется прочитать один или несколько из следующих трёх абзацев, даже если ни одно предложение в них не стоит в изъявительном наклонении, принятом в традиционной грамматике. Другие читатели могут согласиться со мной, что вопрос вряд ли стоит задавать, если он допускает только один ответ. Ещё одни читатели, возможно, смогут интерпретировать следующие абзацы как варианты одного окончательного утверждения.

Я вполне мог писать для того, чтобы подготовить себя к написанию наконец историй о таких персонажах, как Маленькая Бриджит или Хулда (не настоящая Хулда, если можно так выразиться, а скрытый женский персонаж, который я представлял себе, когда читал первые части « Стеклянного копья» ), или о скрытой богине Рода Крейга, или о других подобных женских персонажах. Не будет аргументом против вышеизложенного предложения, если кто-либо укажет, что ни одно из моих опубликованных художественных произведений не содержит никаких ссылок на каких-либо женских персонажей, упомянутых в предыдущем предложении. Я мог писать эти произведения только для того, чтобы сделать видимыми навсегда для того или иного читателя многочисленные образы, которые появлялись на переднем плане моего сознания в течение многих лет, пока я все еще готовился писать о Маленькой Бриджит, или о Хулде, или о таких персонажах. Короче говоря, возможно, я написал эти произведения только для того, чтобы наконец-то написать об образах, которые на протяжении пятидесяти и более лет сохранялись в глубине моего сознания, независимо от того, в кого я влюблялся, кто становился моей женой, какие дети у нас рождались или что с нами случалось в потоке событий, которые можно было бы назвать моей кажущейся жизнью.

Другой ответ напрашивается сам собой. Возможно, мои опубликованные книги были написаны не для того, чтобы изгнать образы из моего сознания, а для того, чтобы расположить их более уместно и дать некоторым образам их законное место. Возможно, за последние тридцать лет, а то и больше, я писал не одну книгу за другой, а одну за другой главы одной книги, последнюю главу которой я сейчас пытаюсь написать: главу, посвящённую Маленькой Бриджит, Хулде и другим подобным.

Каждый из двух предыдущих абзацев вводил бы в заблуждение, если бы создавалось впечатление, что цель моих рассказов о Маленькой Бриджит и других — положить конец их историям. Напротив, я всегда надеялся, что эти истории никогда не закончатся. Будучи десятилетним ребёнком, легкомысленно реагируя на художественную литературу, предназначенную для развлечения взрослых, я, казалось, встречал образы персонажей и пейзажей, происхождение которых было совершенно за пределами моего сознания; но

Даже будучи человеком средних лет, прочитавшим, пожалуй, две тысячи книг, я никогда не пожелал бы, чтобы эти образы были представлены, пусть даже с такой же вероятностью, что их существование подошло бы к концу, даже такому концу, какой, казалось бы, может быть достигнут в каком-то отрывке из художественного произведения. Если бы мне когда-нибудь пришло в голову, что даже то немногое, что я написал на этих страницах о Маленькой Бриджит и подобных ей, может приблизить конец их вымышленного существования или любого другого вида существования, которым они наслаждаются, я бы больше никогда не упомянул Маленькую Бриджит или любого другого подобного персонажа ни в одном предложении, которое бы я мог написать. Вместо этого я постарался бы найти иные средства, помимо написания предложений, чтобы продлить существование моих любимых персонажей.

Я почти не интересовался так называемым изобразительным искусством, но, пожалуй, уместно упомянуть здесь об игре, в которую я играл, или об упражнении, которое я выполнял за три года и более до того, как впервые прочитал о ком-то из упомянутых выше персонажей. Одна из незамужних сестёр моего отца каждый год присылала моим родителям в качестве рождественского подарка календарь, изданный католическим орденом. Моя мать вешала каждый календарь на гвоздь за кухонной дверью. Календарь имел отдельную страницу для каждого месяца. В нижней половине каждой страницы был узор из пронумерованных квадратов, обозначающих дни месяца. В верхней половине страницы была цветная репродукция той или иной картины на библейскую или религиозную тему. Изображения на календаре были единственными иллюстрациями, выставленными в нашем съёмном доме. В середине 1940-х годов я часто рассматривал одну картину за другой, но сегодня помню только две картины с названием. Я вспоминаю образ группы людей на вершине холма, окруженной со всех сторон водой.

На всем водном просторе единственным твёрдым предметом является большая лодка посередине. Люди на вершине холма жестикулируют, словно умоляя людей в лодке спасти их. В тот год, когда я часто смотрел на эту картину, я ещё не слышал историю о Ное, но не сомневался, что люди на вершине холма скоро утонут. Я также вспоминаю…

На переднем плане справа – группа тёмных деревьев, обширный пейзаж. Напротив деревьев, на переднем плане слева, – высокое здание с, как мне показалось, высокой и просторной верандой. Крыша веранды опирается на колонны. Само здание меня почти не интересовало, но я иногда поглядывал на колонны. Здание в целом выглядело диковинно, но я узнал в них колонны, ничем не отличавшиеся от колонн перед театром «Капитолий» в провинциальном городке, где я тогда жил. Каждый декабрь, вечером последнего школьного дня, моя школа участвовала в концерте. Стоя с одноклассниками на сцене театра, я всегда видел нарисованный фон позади нас: пейзаж с зелёными лугами, тёмно-зелёными рощами и синей водой извилистого ручья. На следующий день начинались наши долгие летние каникулы, и моё чувство приятного ожидания, казалось, порой распространялось за пределы меня и добавляло некое очарование всему, что меня окружало. В такие моменты я словно бы готовился не к долгому отпуску в знакомом городе, а к новой жизни среди пейзажей, полных ярких красок. На веранде или перед домом возились человек двенадцать, а то и больше, но я редко обращал на них внимание.

В течение года, когда я часто смотрел на эту картину, я в основном смотрел на пейзаж за высоким зданием и тёмными деревьями. Слова, которые я до сих пор помню, составляют название картины: « Пейзаж с…» «Самуил помазывает Давида» . Я наверняка хотя бы раз читал имя художника, который написал эту картину, но давно забыл его.

Я наверняка с интересом рассматривал бы множество иллюстраций, прежде чем впервые увидел изображения тёмных деревьев и высокой веранды. Я наверняка не раз ощущал, как призрачная копия меня самого движется среди изображений людей на той или иной иллюстрации. Однако всякий раз, когда я смотрел на иллюстрацию в календаре, меня интересовали не изображения тех или иных людей, а только пейзажи. Я всегда смотрел мимо тёмной группы

Деревья, диковинное здание и люди, собравшиеся среди высоких колонн. Сначала я посмотрел на середину иллюстрации. Если бы версия меня могла путешествовать по длинному каменному мосту над кажущейся мелкой рекой, то она могла бы узнать, что лежит за первым из низких лесистых холмов на среднем плане. Вскоре после этого она могла бы отправиться не прямо назад к горам на горизонте, а по диагонали, так сказать, к преимущественно ровной травянистой сельской местности на правом заднем плане. Мое изображение-я, когда оно путешествовало таким образом, было движимо чем-то большим, чем просто детское любопытство. То, что привело бы его глубже среди определенных образов в изображении определенного пейзажа, было странностью в кажущемся небе и даже в кажущемся воздухе. Вся нарисованная сцена была странно освещена. Если бы я когда-либо задумывался об этом раньше, я бы предположил, что передний план иллюстрации должен быть освещён ярче заднего плана, и что любой персонаж, движущийся к заднему плану, должен видеть всё более тускло, удаляясь от места, освещённого истинным источником света в реальном мире. В сцене с высокой верандой и тёмными деревьями на переднем плане не только задний план был наиболее ярко освещён из всех видимых зон, но и общая игра света позволяла мне предположить, что пейзаж за самыми дальними размытыми пятнами и пятнами был бы освещён ещё более богато.

Игра, упомянутая ранее, началась бы в какой-то момент, когда я увидел бы себя путешествующим из тенистого переднего плана в ярко освещённую даль, мимо моста и реки, а затем через травянистую местность. Тогда я бы решил, что смотрю на свою восхитительную иллюстрацию, так сказать, с неправильной стороны. На несколько мгновений я бы увидел календарную иллюстрацию не как нарисованный фрагмент, висящий в обшарпанной комнате в том месте, которое я называл миром. В эти мгновения источником света за тёмными деревьями, возможно, было солнце, едва ли отличающееся от того, что часто сияло

в моём собственном мире – не нарисованное изображение солнца, а настоящее солнце. На несколько мгновений я бы понял, что группа деревьев и веранда – это тёмный фон, а то, что я принял за дальний фон, – ярко освещённый передний план. Люди вокруг веранды не имели значения. Любой, кто подглядывал за ними из темноты позади, имел ещё меньше значения. Истинный сюжет ещё предстояло увидеть. Игра, если бы мне когда-нибудь удалось её реализовать, заключалась бы в том, что я как будто бы путешествовал к краю травянистой сельской местности, в то время как свет вокруг меня становился ярче, а я пытался различить первые детали земли, которая начиналась там, где заканчивались нарисованные места.

Сейчас мне трудно поверить, что я писал тридцать с лишним лет, прежде чем пришел к решению, о котором говорится в четвертом абзаце этого произведения: прежде чем я отказался от определенного рода письма. Могу лишь предположить, что я писал эти тридцать с лишним лет, чтобы иметь возможность объяснить любые тайны, которые, казалось, требовали объяснения на территории, ограниченной с трех сторон самыми смутными из моих воспоминаний и желаний, а с четвертой – странно освещенным горизонтом в виде вспоминаемой репродукции какой-то знаменитой картины. Могу лишь предположить, что я писал тридцать с лишним лет, чтобы избавиться от определенных обязательств, которые я чувствовал в результате чтения художественной литературы. Сейчас мне трудно поверить и в другое: в течение этих тридцати с лишним лет я иногда вспоминал свою детскую привычку видеть, или казаться, что вижу, места, более отдаленные, чем некоторые нарисованные места, и все же то, что я вспоминал, казалось совершенно не связанным с тем, чем я занимался как писатель. Только в тот день, упомянутый в четвертом абзаце этого произведения, я понял, сколько было пустых страниц; как же просторно было место на обратной стороне каждого художественного произведения, которое я написал или прочитал.

Я могу сделать последнюю попытку ответить на вопрос, почему я писал то, что писал тридцать с лишним лет? Возможно, я писал, чтобы обеспечить себя.

с эквивалентом в невидимом мире Тасмании и Новой Зеландии в видимом мире.

Я не против путешествий по суше. Однажды, почти пятьдесят лет назад, я добирался по суше почти до южной границы Квинсленда.

Год спустя я отправился по суше к восточному берегу Большого Австралийского залива. Даже сейчас я иногда путешествую на дальний запад Виктории, в небольшой городок, упомянутый ранее в этом произведении. Однако я не путешествую по воздуху или воде. У меня есть несколько причин не путешествовать таким образом, но здесь я упомяну единственную причину, которая относится к этому произведению. В моём представлении о мире на переднем плане видна полоса земли примерно в форме буквы L, простирающаяся от Бендиго через Мельбурн до Уоррнамбула. Я часто мысленно смотрю на этот передний план, всегда в западном или северо-западном направлении. На среднем плане – преимущественно ровная, покрытая травой местность, местами деревья и даже лесные массивы. На заднем плане – более широкий мир, как я его называю, который чаще всего представляется мне как ряд далеко простирающихся равнин. Если бы я когда-либо захотел посетить более широкий мир, мне пришлось бы спланировать свой маршрут так, чтобы сначала пройти по переднему плану, а затем по упомянутому выше среднему плану.

Я часто мысленно смотрю на запад или северо-запад, но не могу не видеть мысленно то, что может лежать позади меня. Я не могу не видеть в приглушённом свете, словно они лежат не за морем, а за цветным стеклом, острова Тасмания и Новая Зеландия.

Лишь однажды я осмелился ступить на землю, которая составляет мой ближайший взгляд на мир. Я проделал путь по воде из Мельбурна в Тасманию, чтобы принять приглашение на встречу писателей. В ночь перед отъездом из Мельбурна я не мог заснуть. В день моего отъезда с земли я начал пить пиво. Когда я прибыл на судно, корабль или судно, или как оно там называлось, я был пьян и оставался пьян большую часть своего пребывания в Тасмании. Я почти ничего не помню из пейзажей, которые я проезжал по дороге из Девонпорта в Лонсестон.

А затем, спустя двадцать четыре часа, обратно в Девонпорт. Всё это случилось больше двадцати лет назад, но я до сих пор жалею, что не увидел центральную часть Тасмании.

За несколько лет до моего визита в Тасманию я переписывался с молодым человеком, который жил со своей женой в арендованном коттедже в небольшом городке в районе, который он называл Мидлендс. (Он никогда не упускал возможности использовать заглавные буквы

(В его письмах он пишет на букву «М»). Несколько лет назад этот человек был моим студентом на курсах писательского мастерства и всё ещё писал в своём арендованном коттедже, который, как он утверждал в своих письмах ко мне, находился в самом сердце Мидлендса. Я видел несколько фотографий озёр, морских берегов и гор Тасмании до того, как начал писать письма своему бывшему студенту, но никогда не видел на фотографиях пейзажа, подобного тому, который он описывал в одном из своих писем ко мне. Когда я прочитал в этом письме, что он путешествовал в солнечный день с холодным бризом куда-то за пределы своего арендованного коттеджа, оглядел вокруг безмолвную ровную землю и полностью утратил ощущение того, что живёт на большом острове, окружённом Южным океаном, я предположил, что мой друг рассказывает не о реальном опыте, а о чём-то воображаемом. (Как преподаватель художественного мастерства, я всегда был готов поверить, что некоторые из моих студентов были одержимы воображением, хотя мне никогда не было комфортно, когда это слово всплывало в разговорах.)

Что касается Новой Зеландии, я никогда не предполагал, что смогу туда добраться, но если бы мне когда-нибудь удалось сесть на трамп-пароход, который мог бы доставить меня и мой груз пива из Мельбурна в Данидин или Крайстчерч, я бы хотел лишь взглянуть на Кентерберийские равнины, прежде чем найти корабль, который переправит меня обратно через Тасманово море. В конце 1980-х годов моя студентка, молодая женщина, написала в рассказе несколько абзацев о пейзажах вокруг её родного города Джеральдин. Если бы я рассказал в этом рассказе о своих чувствах к этой молодой женщине, некоторые читатели могли бы подумать, что я влюбился

Влюбленность в молодую женщину. На самом деле, в те годы, когда я преподавал литературу, я испытывал ко многим своим студенткам то же, что и к той девушке из «Джеральдин». Я начинал испытывать подобные чувства, читая то одно, то другое произведение этой женщины. В присутствии этой женщины я чувствовал себя почти так же, как и к любой другой своей студентке. Я всегда старался, чтобы мои обожаемые студентки не догадались о моих чувствах к ним. Я также всегда старался не относиться ни к одной из моих обожаемых студенток более благосклонно, чем к другим. И всё же, всякий раз, когда я читал определённые отрывки из произведений обожаемой студентки, я начинал беспокоиться за неё. Я не хотел, чтобы её охватили печаль или тревога.

Я хотел, чтобы её жизнь была безмятежной. Я хотел, чтобы она добилась успеха как писательница, влюблялась только в достойных её людей и всегда чувствовала связь с каким-нибудь памятным или желанным пейзажем. Узнав однажды, что у молодой женщины из «Джеральдин» есть муж, родившийся в Мельбурне, я понадеялся, что он её достоин. Под этим я подразумевал надежду, что однажды он посетит Кентерберийские равнины, как паломник в прежние времена посещал далёкую святыню; однажды он оглянется вокруг на безмолвную, ровную землю и потеряет всякое ощущение, что стоит на большом острове, омываемом с одной стороны Тасмановым морем, а с другой – Тихим океаном.

Иногда, когда я пытался в том или ином отрывке своего произведения сообщить о связи между тем или иным вымышленным персонажем и тем или иным вымышленным ландшафтом, я предполагал, что тот или иной из моих читателей мог впоследствии пропустить отрывок, который я пытался написать, так же, как я пропустил передний, средний и даже задний план картины, упомянутой незадолго до этого в этом произведении, и мог бы увидеть за своим произведением некое подобие Центральных земель Тасмании или Кентерберийских равнин Новой Зеландии.

Но, говоря попросту, воображение, несомненно, пошло бы писателю на пользу.

При моей жизни известный писатель в Соединённых Штатах Америки написал объёмную книгу художественной литературы, действие которой разворачивается, как говорится, в Древнем Египте. Проще говоря, автор, должно быть, усиленно упражнял своё воображение, пока писал. У меня не возникало желания прочитать его книгу, как и у меня не возникало желания прочитать любую из многочисленных художественных книг, написанных моими современниками в этой стране, действие которых разворачивается в более ранние времена. Если бы мне когда-либо было интересно узнать о повседневной жизни древних египтян или о содержании их мыслей, я бы предпочёл заниматься собственными размышлениями здесь, в пригороде Мельбурна, чем доверять чьим-то домыслам из Нью-Йорка.

Точно так же, в тех редких случаях, когда я ловил себя на том, что грежу о том или ином австралийском разбойнике или так называемой исторической личности, я никогда не чувствовал необходимости сверить детали своих размышлений с воображением, если говорить прямо, того или иного современного писателя.

Конечно, я останавливался хотя бы раз в жизни, читая и восхищался отрывком передо мной как плодом превосходного творчества писателя воображение.

Я отчетливо помню, как часто останавливался во время моего первого чтения художественной книги « Грозовой перевал» , которое состоялось осенью 1956 года. Я также отчетливо помню, как часто останавливался во время моего первого чтения художественной книги « Тэсс из рода д'Эрбервиллей» , которое состоялось зимой 1959 года. Сомневаюсь, что я останавливался для того, чтобы почувствовать благодарность или восхищение по отношению к какому-либо авторскому персонажу. (Единственная фотография Томаса Харди, которую я видел, напомнила мне об отце моего отца, которого я встречал несколько раз, когда он был стариком с вислыми усами и которого я всегда помнил как одного из самых неприятных людей. Единственная фотография Эмили Бронте, которую я видел, напомнила мне о младшей из четырех незамужних сестер моего отца, чьим обществом я никогда не мог наслаждаться

— не потому, что она была неприятным человеком, а потому, что я всегда чувствовал

(обязан избегать упоминания в ее присутствии чего-либо, даже отдаленно связанного с сексуальностью.) Я думаю, более вероятно, что я остановился, чтобы поразмышлять о своих собственных достижениях как читателя; чтобы почувствовать благодарность за то, что я, как мне кажется, обладаю определенной умственной ловкостью или просто чтобы насладиться моим изумлением от неожиданного появления определенных перспектив в далеких уголках того места, которое я называю своим разумом.

Во время первого прочтения «Грозового перевала» я бы прежде всего остановился , чтобы поразмыслить над странным на первый взгляд обстоятельством, которое я придал образу Кэтрин Эрншоу в своем воображении как молодой женщине, почти девочке, которая незадолго до этого стала моей постоянной подругой, если использовать выражение 1950-х годов.

Я должен напомнить читателю, что каждое предложение здесь – часть художественного произведения. Я также должен напомнить ему или ей, что за последние тридцать лет я почти ни разу не давал имени ни одному персонажу в своих художественных произведениях. Тем не менее, я чувствую настоятельную необходимость дать вымышленной молодой женщине, почти девочке, которая впервые упомянута в предыдущем абзаце, имя «Кристина». Я чувствую настоятельную необходимость, потому что, хотя я подозреваю, что пожилая женщина, которая когда-то была моей постоянной девушкой, не читает художественную литературу и, возможно, не знает, что её первый постоянный парень стал, спустя много лет после её последней встречи, писателем художественной литературы, всё же я подозреваю, что по крайней мере один из друзей или знакомых пожилой женщины может быть читателем художественной литературы и, возможно, прочитает эти предложения, пока она ещё жива.

Позже я бы остановился, чтобы поразмыслить над странным, на первый взгляд, обстоятельством: вымышленная героиня Кэтрин Эрншоу отвернулась от друга своей юности, вымышленного персонажа Хитклиффа, – примерно так же, как я ожидал, что Кристин вскоре отвернётся от меня, и она действительно отвернулась. Мотивы вымышленной героини можно было бы интерпретировать по-разному, но мотивы Кристины были бы мне ясны. Она собиралась отвернуться от меня, потому что я казался…

Меня почти не интересовали её собственные заботы, амбиции, мечты. Я знал, что должен был бы проявлять такой интерес. Иногда в женских журналах я читал отрывки, где молодым людям рекомендовалось проявлять интерес к заботам друг друга. Тем не менее, находясь с Кристиной, я редко вспоминал о том, чтобы спросить её о её заботах. Вместо этого я проводил много времени с ней, объясняя, как то или иное стихотворение или художественное произведение, прочитанное мной недавно, повлияло на меня или побудило меня захотеть писать в будущем стихи или прозу, отличные от тех, которые я хотел писать раньше. Если бы мне когда-нибудь пришла в голову мысль, что я слишком много говорю о своих заботах, я, возможно, успокоил бы себя мыслью, что Кристина наверняка сочтёт себя с лихвой вознаграждённой, когда в будущем прочтёт какое-нибудь опубликованное стихотворение или прозу, где упоминается персонаж, похожий на неё по внешности или с её заботами; или же я считал неизбежным наше расставание, но надеялся, что моё последующее одиночество может быть полезным мне как писателю.

При первом прочтении «Тэсс из рода д’Эрбервиллей» я бы остановился , чтобы поразмыслить над странным обстоятельством: образ Тэсс Дарбейфилд, как мне показалось, навеял мне образ некоей молодой женщины примерно моего возраста, которая в то время была моей однокурсницей в педагогическом колледже, где я тогда учился. Настоящим напоминаю читателю обо всём, о чём я ему или ей напомнил в начале абзаца, предшествующего предыдущему. Теперь же сообщаю, что чувствую настоятельную необходимость назвать вымышленную молодую женщину, впервые упомянутую в предложении перед предыдущим, именем «Нэнси». Я чувствую настоятельную необходимость, поскольку подозреваю, что пожилая женщина, которая когда-то была моей однокурсницей, возможно, всю свою жизнь была читательницей художественной литературы.

Позже я бы остановился во время чтения «Тэсс из рода д'Эрбервиллей» , чтобы остановиться на странном обстоятельстве, что вымышленный персонаж Энджел Клэр в определенный момент повествования отвернулся от

характер Тесс Дарбейфилд в некотором смысле похож на то, как я несколько раз отворачивался от Нэнси в течение месяцев, прежде чем я начал читать Тесс Д'Эрбервилли.

Я впервые встретил Нэнси в конце лета 1959 года, когда мы с ней стали однокурсниками в колледже по подготовке учителей начальной школы. К тому времени, как я познакомился с ней, у меня уже почти три года не было девушки. Моей единственной прежней девушкой была Кристин, о которой я уже упоминал в этом рассказе, но которая отвернулась от меня. В течение трёх лет моего одиночества, если можно так выразиться, я придерживался политики общения только с теми молодыми женщинами, которые, как мне казалось, были читательницами художественной литературы или поэзии и которые, следовательно, могли бы благосклонно отнестись к моим рассказам о прозе и поэзии, которые я намеревался написать. Фактически, за три года моего одиночества я не общался ни с одной молодой женщиной.

Художественная литература и поэзия редко обсуждались на занятиях в колледже, где я познакомился с Нэнси. Тем не менее, на одном из первых занятий по предмету « Английский язык» в 1959 году у меня сложилось впечатление, что Нэнси, возможно, иногда читала такие книги дома и, возможно, находилась под их влиянием. Если бы я следовал политике, упомянутой в предыдущем абзаце, мне следовало бы обратиться к Нэнси в начале 1959 года. Однако почти полгода я находил оправдания, чтобы не обращаться к ней.

Перед тем, как поступить в колледж, Нэнси провела год в университете, где одним из её любимых предметов был английский язык. Я избегала университета отчасти из страха, что меня там заставят изучать книги стихов или художественной литературы, которые могли бы отвлечь меня от написания тех стихов и художественной литературы, которые я надеялась писать, а отчасти потому, что однажды увидела в мельбурнской газете фотографию университетской лужайки во время обеденного перерыва тёплым летним днём и заметила среди толпы студентов, разбросанных или сидящих на лужайке, множество групп, в которых мужчины и женщины были смешанными, а некоторые женщины носили платья с глубоким вырезом. Я не хотела быть одной из таких. Более того, Нэнси

была чемпионкой по плаванию и летом спасала людей на пляже недалеко от своего дома.

Через шесть месяцев после того, как я впервые встретил Нэнси, я начал читать «Тесс из «Д’Эрбервилли» , хотя это и не входило в обязательный список литературы для курса подготовки учителей. Задолго до того, как я дочитал книгу, я понял, что она будет не в моём характере, если я в обозримом будущем обращусь к Нэнси.

В ответ на вопрос, поставленный в начале этого раздела: признаюсь, что иногда я останавливался, читая о том или ином вымышленном персонаже. Иногда я останавливался, словно наконец-то встретился с воображаемым персонажем. Иногда я останавливался, но затем продолжал читать; кажущийся персонаж становился одним из многих персонажей на заднем плане моего сознания; Кэтрин Эрншоу неотличима от молодой женщины, почти девочки, имя которой в моем воображении Кристин; мы с Энджел Клэр единодушны.

Читатель не должен думать, что я не распознаю работу воображения у других писателей, потому что слишком жадно выискиваю и слишком поспешно читаю отрывки, относящиеся к молодым женщинам. Я только что попытался вспомнить случай, когда впервые прочитал отрывок, который поразил меня больше, чем любой другой, прочитанный мной за шестьдесят лет чтения художественной литературы. Мне показалось, что я иду через двор к входной двери особняка. Меня пригласили на вечеринку, которая как раз проходила в особняке. Автомобиль, как раз в этот момент въехавший во двор, проехал мимо меня, заставив меня резко отступить назад. В результате этого шага я оказался стоящим на двух неровных камнях мостовой. О том, что произошло дальше, рассказывается в соответствующем отрывке последнего тома этого произведения, английское название которого – « Воспоминания о вещах». Прошлое.

Оставив в стороне на данный момент многое из того, что было написано до сих пор в этих страниц, разве я никогда не хотел иметь возможность сообщать, так сказать, о событиях, которые могли бы произошло, так сказать, в такое время и в таком месте, что я мог никогда не должен был быть их свидетелем?

Признаюсь, мне время от времени хотелось, чтобы, проявив некую ранее неведомую мне способность, я смог воссоздать в ярких подробностях, как мог бы выразиться впоследствии тот или иной рецензент, определённую череду событий, произошедших недалеко от того места, где я сижу и пишу эти строки, и гораздо позднее времён величия австралийских бушрейнджеров или древних египтян. Эта череда состояла бы из самых решающих из многих событий, которые, можно сказать, привели к моему зачатию.

Каковы были некоторые из этих, казалось бы, воображаемых событий?

Однажды днём в начале 1930-х годов, при жарком солнце и ясном небе, но при прохладном ветерке с близлежащего моря, мужчина лет тридцати ехал верхом к болотистой местности, заросшей чайным деревом и другими видами густого кустарника. Болотистая местность находилась недалеко от центра низменного острова в пределах видимости с материка на юго-востоке Виктории. На острове проживало около двухсот человек, добраться до которого с материка можно было только на лодке. Большинство из них были из фермерских семей, и лишь немногие из них были зажиточными. Остальные были либо осуждёнными преступниками, отбывающими наказание на так называемой тюремной ферме на части острова, либо тюремными надзирателями, которые жили на той же ферме и охраняли осуждённых. Мужчина на лошади был тюремным надзирателем. Он вырос на молочной ферме на юго-западе Виктории, но рано покинул дом и затем скитался по большей части Австралии.

В последнее время он работал тюремным надзирателем в Мельбурне, но затем подал заявление о переводе на островную тюрьму-ферму, поскольку любил проводить время на свежем воздухе в малонаселённых районах. Он также приехал на остров, чтобы быть подальше от ипподромов и букмекерских контор. Большую часть своего времени

Всю свою взрослую жизнь он безрассудно делал ставки на скачках и несколько раз выигрывал на одной ставке больше денег, чем мог бы заработать за шесть месяцев работы, но когда он отправился на остров, у него не было никаких запасов денег.

Эти абзацы, конечно, лишь краткое изложение того, что я мог бы написать, будь я одарен иным образом. Упомянутые в них персонажи едва ли заслуживают называться вымышленными. Тем не менее, с этого момента я намерен называть главным героем молодого человека на коне, хотя бы для того, чтобы постоянно напоминать себе, насколько он не дотягивает до уровня вымышленного персонажа и насколько далек этот рассказ о нём от плода воображения.

Главный герой был искусным наездником, но, направляясь к болоту, чувствовал себя довольно неловко в седле. В нескольких мешках он нёс с собой по меньшей мере шесть взрослых птиц той или иной разновидности обыкновенного фазана (phasianus colchicus) . В свободное время, будучи тюремным надзирателем на острове, главный герой пытался разводить фазанов в грубых вольерах. Со временем он понял, что его фазаны, которых он называл робкими птицами, стали, как он выразился, пугливыми птицами. Он надеялся, что его фазаны могут стать столовой птицей для кухни тюремной фермы. Он также надеялся насладиться удовольствиями, доступными животноводу: он подбирал пары, подходящие для спаривания; наблюдал за сохранением качеств и признаков из поколения в поколение. Но птицы в его клетках вывели мало птенцов, и незадолго до упомянутого дня он решил выпустить большую часть своих птиц на волю.

Главный герой не испытывал ни капли печали, пока нес свои мешки с фазанами к болоту, находившемуся недалеко от центра острова.

Конечно, он получал удовольствие от разведения птиц и животных, но ему также нравилось видеть или даже думать о некоторых существах, которые свободно бродили и размножались вне досягаемости человека. В состоянии тревоги или беспокойства он иногда мог успокоиться, вспоминая

В детстве он несколько раз видел пару сапсанов, гнездившихся на Стипл-Рок, вершине острова, возвышавшегося вдали в одной из бухт Южного океана, недалеко от фермы его отца. В своей комнате на тюремной ферме он часто засыпал по вечерам, представляя (его собственное слово) приходы и уходы стада диких оленей, обитавших в наименее посещаемой части острова. Он пока не видел ни одного оленя, но несколько раз видел небольшое стадо диких коров, сохранившееся на острове, хотя тот или иной скотовод иногда выезжал туда со своими собаками и пытался их поймать.

Главный герой с нетерпением ждал того времени, когда покрытые кустарником районы острова будут густо населены фазанами; когда он сможет спешиться в любом уединенном месте, пробраться в кусты и увидеть, как его птицы ищут корм, ухаживают за самками или выращивают птенцов.

Главный герой наблюдал и размышлял о брачном поведении животных и птиц. Он не мог восхищаться самцами, которые держали гаремы и угоняли соперников, или сражались с ними и побеждали их: быка с коровами или петуха с курами. Главный герой сочувствовал холостякам, вынужденным сезон за сезоном наблюдать за племенным стадом с безопасного расстояния. Главный герой считал мир слишком тесно устроенным; каждому холостяку следовало бы предоставить больше возможностей увести одну-двух молодых самок в безлюдный край.

Болотистая местность, где главный герой выпускал на волю фазанов, была одним из нескольких мест, где он на время забыл, что находится на острове: настолько низменной была местность и настолько густыми были деревья, что он видел их совсем рядом, куда бы ни посмотрел. Проводив взглядом последних птиц, порхающих среди чайных деревьев, он повернул коня прочь от болота и направился к фермерскому району. Он спланировал свой поход так, чтобы прибыть на определённую ферму к середине утра.

В это время фермер и его два сына работали в одном или другом сарае или загоне, в то время как дочь фермера оставалась одна в

Дом. Главный герой не был тайным гостем. Он намеревался коротко побеседовать с фермером, который затем пригласит его зайти к нему домой и пригласить его (фермера) дочь на чашечку чая.

Главный герой часто посещал ферму в течение нескольких месяцев с момента своего прибытия на остров. Почти каждый раз он разговаривал с дочерью, которая была единственной женщиной в доме. (Её мать умерла три года назад, и теперь она, дочь, вела хозяйство, как говорится, для отца и двух старших братьев.) Дочери было семнадцать лет. За исключением трёх коротких отпусков, проведённых у тёти и дяди в пригороде Мельбурна, она всю свою жизнь прожила на ферме на острове. Всякий раз, когда главный герой приезжал на ферму, она в основном слушала его рассказы об интересных людях, которых он встретил во время своих путешествий по Новому Южному Уэльсу и Квинсленду.

И главный герой, и его дочь, как я буду её называть, были католиками, если использовать терминологию того времени и места. На острове не было ни католической церкви, ни школы, а католических семей было всего несколько.

Раз в месяц с материка приезжал священник и служил мессу либо в гостиной фермы, где жила дочь, либо в столовой тюремной фермы. Главный герой никогда не сомневался в своей католической вере, как он сам выразился бы, но ему не нравилось любое проявление религиозного рвения или благочестия. Тем не менее, он с одобрением смотрел на дочь всякий раз, когда она склоняла голову и закрывала глаза во время каждой мессы, которую они с ней посещали. Особенно одобрительно он смотрел на неё, когда она возвращалась на своё место после Святого Причастия, выражаясь языком тех времён.

Как только она возвращалась на своё место, дочь закрывала глаза, склоняла голову и закрывала лицо руками. Большинство католиков того времени демонстрировали подобное почтение после принятия Святого Причастия, как они это называли, но дочь, как заметил главный герой, всегда была последней в

Прихожане снова подняли голову и открыли глаза. Когда он шёл к задней двери фермерского дома вскоре после того, как выпустил фазанов на краю болота, главный герой не мог забыть образ дочери со склонённой головой и закрытым руками лицом.

Слова давались главному герою легко. В некоторые из своих многочисленных визитов он беседовал с дочерью по часу и больше, которая, казалось, была с удовольствием его слушала. На следующее утро после того, как он освободил фазанов, главный герой был с дочерью гораздо менее разговорчив, чем обычно. Он пытался разными способами приблизиться к речи, которую готовил больше недели. Главному герою было около тридцати лет, но он мало общался с молодыми женщинами. В то утро он, возможно, побоялся бы произнести заготовленную речь перед дочерью, если бы не сумел удержать в памяти образ, упомянутый в предыдущем абзаце. Пока этот образ был у него в голове, главный герой был уверен, что за дочерью ещё не ухаживал ни один молодой человек.

Главный герой произнёс короткую речь, упомянутую выше, но лишь после того, как около получаса поговорил с дочерью о вещах, которые он не собирался обсуждать во время визита. Одной из этих тем были скачки. Он никогда не рассказывал дочери о своих ставках на лошадей, но, пытаясь подготовить свою речь, услышал, как говорит ей, что в будущем намерен наслаждаться лишь тем, что он называл невинными удовольствиями скачек: смотреть на каждый забег как на зрелище; изучать узоры шёлковых курток жокеев; пытаться представить себе чувства владельца, чья лошадь только что выиграла так называемые классические скачки, или владельца, который поставил на свою лошадь с большим коэффициентом, чтобы выиграть крупную сумму, но только что увидел, как лошадь была побеждена с минимальным отрывом. В другой раз во время своего визита главный герой услышал, как он вслух подсчитывает ради дочери…

Сумма, которую человек мог бы сэкономить к концу года, если бы каждую неделю откладывал из своей зарплаты определённое количество шиллингов и жил весь год в дешёвом жильё, предоставленном работодателем. В другой раз во время своего визита главный герой услышал, как просит у дочери карандаш и клочок бумаги, чтобы записать для неё расчёты, которые он производил вслух. (Всю свою жизнь главный герой имел привычку тянуться за карандашом и бумагой, когда оставался один, и производить подробные расчёты. В периоды, когда он старался держаться подальше от ипподромов, расчёты были того рода, которые он делал для дочери на кухне фермерского дома утром после выпуска фазанов. В периоды, когда он часто ходил на скачки, расчёты были попытками главного героя предсказать рынки ставок на ещё не состоявшихся скачках или даже свой вероятный выигрыш от той или иной ставки с тем или иным коэффициентом. В последний год его жизни расчёты должны были быть связаны с многочисленными неоплаченными долгами главного героя букмекерам и неоплаченными займами от щедрых родственников, так думал в то время его старший сын, хотя расчёты в основном были частью той или иной схемы продажи единственного дома, которым он когда-либо владел, переезда с женой и младшим сыном в тот или иной дом, принадлежащий Жилищной комиссии Виктории, в том или ином провинциальном городке Виктории, и покупки на скудные доходы от продажи (дома (первый автомобиль, которым он когда-либо владел). Читатель, вероятно, догадался, что упомянутая ранее короткая речь была предложением руки и сердца от главного героя его дочери. В течение нескольких недель, предшествовавших произнесению этой короткой речи, главный герой, насколько мог, представлял себе, как дочь могла бы отреагировать на эту речь. Однако то, что дочь сказала ему на самом деле после того, как он произнес свою короткую речь, он был далек от того, чтобы представить.

Пока дочь продолжала отвечать на его речь, главный герой, казалось, слышал, что он опоздал со своей речью; что эта почти девочка, прожившая почти каждый день своей жизни на одиноком острове и почти не общавшаяся с мужчинами, кроме отца и братьев, – что эта застенчивая на вид и говорящая тихо особа уже нашла общий язык с какой-то невидимой соперницей главного героя. Пока дочь продолжала свой ответ, главный герой узнал, что его предполагаемая соперница – не мужчина, а существо, которое называлось Богом и у него, и у дочери, хотя и он, и она вполне могли представить себе это несколько иначе. Короче говоря, дочь ещё до первой встречи с главным героем решила, что хочет провести свою жизнь в том или ином религиозном женском ордене; что она хочет стать монахиней.

Как бы красноречиво ни пыталась главная героиня убедить дочь отказаться от своих амбиций, она была непреклонна. И всё же она не была уверена в выбранном ею будущем. Прожив всю жизнь на острове и посещая только государственную школу, дочь почти не встречала монахинь и знала о так называемой религиозной жизни только из брошюр, которые ей присылали различные ордена монахинь по просьбе услужливой тёти с материка. Когда главная героиня навестила дочь через неделю после описанного визита, она рассказала ему о содержании этих брошюр, хотя предпочла не показывать сами брошюры. Она также рассказала ему, что из почти дюжины различных орденов монахинь выбрала некий закрытый орден, как его называли. Главный герой не был уверен в значении выражения «закрытый орден», хотя, как он сказал дочери, у него были подозрения. Затем дочь объяснила, используя ряд слов и фраз, которые она, очевидно, почерпнула из той или иной брошюры, что члены закрытого ордена служили Богу не преподаванием или уходом за больными, а скорее тем, что соблюдали обитель и вели строго регламентированный образ жизни. Значительную часть дня они посвящали молитве, как в

хор и в уединении. Монахиня, затворившаяся в келье, молилась не только о своём духовном благе, но и о благе мира за пределами своего монастыря: мира, от которого она отвернулась. Дочь наконец рассказала главной героине, что часто рассматривала определённые фотографии в одной из своих брошюр. На одной фотографии была изображена часть комнаты, где стояли кровать, стул и стол с распятием. За столом виднелась часть окна, выходящего на часть верхушки дерева. На другой фотографии был запечатлён участок пруда с рыбами на лужайке, которая со всех сторон была бы окружена монастырём, который, в свою очередь, был бы окружён двухэтажным зданием, окружённым со всех сторон высокой кирпичной стеной. Дочь сказала, что может представить, как проживёт всю оставшуюся жизнь в местах, изображённых на фотографиях.

Прошло больше года, прежде чем дочь смогла стать послушницей ордена сестёр в монастыре в пригороде Мельбурна. Орден, в который она вступила, не был закрытым. Пока дочь ещё вела хозяйство на ферме на острове, готовясь вступить в тот или иной религиозный орден, главный герой навещал её не реже, чем когда мысленно ухаживал за ней. Он продолжал убеждать её не запираться от мира в монастыре закрытого ордена, а вступить в монашеский орден, которым он сам больше всего восхищался – орден, основанный австралийкой, выросшей в отдалённом районе, самом дальнем юго-восточном районе Южной Австралии, недалеко от границы этого штата с Викторией. Мотивы главного героя в этом вопросе были бескорыстными; он считал, что замкнутая жизнь бессмысленна и жестока как для женщин, так и для мужчин. Его аргументы убедили дочь. Она вступила в орден, который он рекомендовал, и принесла свои последние обеты в год зачатия его старшего сына.

Какими могли бы быть другие из этих воображаемых событий?

Однажды днем в начале 1930-х годов, когда на ясном небе светило жаркое солнце, а с близлежащего моря дул прохладный ветерок, мальчик лет тринадцати шел по направлению к болотистой местности, поросшей зарослями камыша.

Болотистая местность находилась в самом дальнем от дома загоне на молочной ферме на юго-западе Виктории. Верхушки самых высоких камышей были ему по голову, когда он шёл среди них, но мальчик боялся, что его всё ещё могут увидеть с любого из окрестных загонов, и поэтому пошёл дальше, к центру болотистой местности. Мальчик осторожно ступал между зелёными кочками. Он высматривал змей, которых часто видели в болотистой местности. Он также старался не пролить банку с водой, которую нёс в руке.

В определённое время года болотистая местность была под водой, но сейчас было лето, и мальчик мог зайти далеко в камыш, прежде чем чувствовал под ногами размокшую землю. Он отступил от сырости и сел в тени зарослей камыша. Он огляделся и убедился, что вокруг него заросли камыша. Затем он отпил воды из кувшина и поставил его на ровный участок земли. Он отпил, потому что знал, что вода в кувшине – единственная питьевая вода, которая у него будет до конца дня. Мальчик спрятался и не собирался показываться до вечера.

Мальчик выбрал болотистую местность для своего убежища не только потому, что она находилась далеко от дома, но и потому, что заросли камыша были самыми высокими растениями на всех загонах фермы. Пятьдесят лет назад дедушка мальчика очистил ферму от множества деревьев и кустов, которые там раньше росли. Ферма была последним участком плодородной земли недалеко от побережья. За южной границей фермы местность поднималась вверх и переходила в покрытые кустарником вершины скал, прежде чем закончиться. Там, где земля кончалась, над Южным океаном возвышались отвесные скалы.

Сидя в болотистой местности, мальчик слышал, как волны одна за другой разбиваются о подножия ближайших скал. Мальчик и вся его семья почти непрерывно слышали шум океанских волн, разбивающихся о скалы или берега. Исключением были определённые дни и вечера поздней весной и летом, когда дул северный ветер. Северный ветер не только успокаивал океан; он приносил в прибрежную зону атмосферу, запахи и звуки преимущественно ровной, покрытой травой местности, простирающейся на сотни миль вглубь материка.

В один прекрасный день, всего за несколько дней до того дня, когда мальчик спрятался на болоте, подул сильный северный ветер. В тот самый день, когда мальчик стоял на выгоне вдали от болота, ему в голову пришла некая картина. Мальчик не искал укрытия в тот день; его послал с поручением отец, владелец фермы. Незадолго до того, как эта картина пришла ему в голову, мальчик наблюдал, как он часто наблюдал, за волнами, создаваемыми северным ветром в траве на окружающих его выгонах, и думал, как он часто думал, о том, насколько тихи эти волны травы по сравнению с самыми тихими волнами океана. Затем он заметил в своем воображении образ двухэтажного здания. Сначала мальчик предположил, что видит изображение пресвитерии из голубого камня, стоявшей рядом с католической церковью в прибрежном городе, который он иногда посещал с родителями. Но затем он понял, что смотрит на изображение какого-то двухэтажного дома, который, возможно, стоял вдали от дороги на каком-нибудь большом пастбище, к северо-западу от фермы его отца, по пути к границе Южной Австралии. Мальчик никогда не видел настоящего дома на таком участке, но несколько лет назад он путешествовал с одним из братьев отца в город к северо-западу от фермы отца и в какой-то момент во время своего путешествия мельком увидел далёкую точку яркого света, которую его дядя объяснил как…

отражение предвечернего солнца в окне особняка какого-то скотовода.

После того, как мальчик мысленно увидел образ дома, он почувствовал, как будто он стоит мысленно в саду дома и смотрит вверх на определенное окно верхнего этажа. Молодая женщина смотрела вниз из окна и отпускала из окна в сторону сада, где мальчик стоял мысленно. Несколько лет назад мальчик читал сказку, якобы для детей, в которой молодая женщина, заключенная в башне, отпустила свои волосы в виде лестницы, чтобы некий юноша мог подняться с земли наверх и забраться в ее окно. Пока он читал эту сказку, мальчик увидел в своем воображении образ густых рыже-золотых волос, уложенных в форме лестницы.

Волосы, распущенные молодой женщиной в двухэтажном доме, были черными и имели вид вуали или занавески.

Когда чёрные волосы в мысленном образе мальчика были распущены и волочились по лужайке возле двухэтажного дома, мальчик почувствовал, что он шагнул к этим волосам, поднял обе руки над головой, схватился за них и попытался подтянуться к окну, через которое с верхнего этажа смотрела молодая женщина. Затем мальчик почувствовал, что он немного приподнялся, так что его ноги больше не стояли на лужайке возле двухэтажного дома. Но затем мальчик почувствовал, что упал и лежит на лужайке возле двухэтажного дома, пытаясь освободиться от кудрей чёрных волос, в которых он запутался. И тогда мальчик понял, что его попытки подтянуться вверх сорвали чёрные волосы с головы молодой женщины с верхнего этажа. Он не осмелился посмотреть вверх, но предположил, что молодая женщина все еще смотрит вниз из верхнего окна, хотя купол ее черепа теперь был белым и лысым.

Северный ветер дул весь день, но прекратился ранним вечером того дня, несколько лет спустя после того, как мальчик сбежал со своим кувшином воды в болото. Мальчик, сидящий в болоте, конечно же, не знал, что увидит вечером того дня несколько лет спустя. Мальчик, сидящий в болоте и старающийся не видеть в своём воображении образ лысого белого черепа молодой женщины в верхнем окне двухэтажного дома, расположенного далеко на ровной травянистой местности к северу от того места, где он прятался, – этот мальчик вполне мог повернуться спиной к колышущейся траве, которая, казалось, вела к двухэтажному дому, и попытаться вспомнить океанские волны, которые он слышал, плещущиеся и разбивающиеся совсем рядом. Мальчик не боялся океана. Старшие братья научили его плавать, и они иногда вместе плавали в жаркие дни в укромной бухте возле фермы отца. Плавая, мальчик часто думал об океанских лайнерах, которые проплывали мимо укромных бухт и скал, но всегда далеко в море. Мальчик всегда жил рядом с океаном, но знал об океанских лайнерах только по книгам и журналам.

Ранним вечером, упомянутым в первом предложении предыдущего абзаца, мальчик почти вырос в юношу. Он был таким высоким и таким широким, что без труда влезал во множество предметов одежды, переданных ему по наследству старшими братьями и отцом, подобно тому, как это делали бережливые семьи в то время, когда происходили эти вымышленные события, если бы я когда-нибудь смог их описать. Ранним вечером, упомянутым ранее, мальчик-мужчина, как я намерен его называть, шёл к дому родителей с дальнего загона отцовской фермы, когда почувствовал непреодолимое желание посмотреть на океан с вершины скал возле укромной бухты, упомянутой ранее. Его желание было вызвано северным ветром, дувшим весь день, и он хотел полюбоваться спокойствием, которое он всегда создавал в ближних частях океана.

Как только мальчик-мужчина взглянул вниз на ближайшие части океана, он заметил далеко на горизонте что-то похожее на продолговатое свечение. Вскоре он понял, что смотрит на океанский лайнер, идущий из Мельбурна в сторону Британии и Европы. Он никогда раньше не видел и никогда больше не увидит ничего подобного. Наблюдая, он старался забраться на более высокую точку скалы, чтобы как можно дольше удерживать океанский лайнер в поле зрения. Пока мальчик-мужчина таким образом поднимался, он мысленно увидел, как он приближается к океанскому лайнеру, как будто он подплыл к нему из защищенной бухты, а лайнер изменил курс, чтобы пройти рядом с бухтой. На изображении, как и на последующих, мальчик-мужчина находился в воде рядом с лайнером, держа в руках брошенную ему верёвочную лестницу, в то время как многочисленные пассажиры, перегнувшись через перила на разных палубах лайнера, уговаривали мальчика-мужчину подняться по верёвочной лестнице и присоединиться к ним на борту. Пассажиры-мужчины были одеты в строгие белые рубашки, чёрные куртки и брюки, а также чёрные галстуки-бабочки. Волосы на голове каждого мужчины были чёрными и настолько гладкими, что мальчик-мужчина видел в них отражение лучей и лучей от окружавших его фонарей. (Мальчик-мужчина иногда вспоминал эти гладкие чёрные локоны десять или даже двадцать лет спустя, когда он уже давно стал мужчиной, и когда он иногда брал в руки экземпляр « Австралийского женского еженедельника» , который читала та или иная из его сестёр, и когда он рассматривал рисунки Мандраки-волшебницы в одноимённом комиксе на внутренней стороне задней обложки журнала.) Женщины-пассажиры были одеты в платья, обнажавшие плечи, предплечья и большую часть груди. Губы у женщин были накрашены. У некоторых губы были алыми и напоминали мальчику-мужчине помидоры. У других губы были почти фиолетовыми и напоминали мальчику-мужчине свёклу.

Пока пассажиры-мужчины и пассажирки-женщины наклонялись вниз с палубы лайнера и уговаривали его подняться на борт, все

Пассажиры, казалось, находились в таком же отношении к юноше-мужчине, как и персонажи художественного произведения, пока он читал его, а иногда и долгое время после. Юноша-мужчина никогда не видел в том месте, которое он называл реальным миром, мужчин или женщин, одетых так же, как пассажиры; подобные персонажи являлись ему только во время чтения. Он предполагал, что пассажиры лайнера летят в Британию или даже в другие страны Европы, чтобы вернуться в родные края: чтобы снова позировать на фоне буковых лесов или вересковых пустошей. Если бы у юноши-мужчины было воображение, а оно у него, несомненно, было, то он бы представил себе, как прогуливается со своими новыми спутниками на фоне буков или вереска. Возможно, он даже видел, как иногда ускользает от своих спутников и отступает дальше среди буков или через вересковые пустоши, чтобы увидеть то, что могло скрываться за местами, где происходят события художественных произведений.

Мальчик-мужчина, упомянутый в предыдущем абзаце, мальчик-мужчина, которого, по-видимому, пригласили присоединиться к группе вымышленных персонажей, — это, конечно же, не более чем персонаж в воображении мальчика-мужчины, стоящего на вершине скалы: мальчик-мужчина, который несколько лет назад был мальчиком, спрятавшимся среди зарослей камыша и который, как я уже писал ранее на этих страницах, мог бы сам стать персонажем узнаваемого художественного произведения, если бы я только был в состоянии представить себе такое произведение.

Воображаемый мальчик-мужчина, так его можно было бы назвать, не мог заставить себя подняться по верёвочной лестнице и присоединиться к мужчинам с гладкими волосами и женщинам с голыми плечами. Возможно, он осмелился бы подняться по трапу и ступить на борт лайнера, если бы его ждали только мужчины с гладкими волосами, но пока в толпе на палубе было много женщин, мальчик-мужчина цеплялся за нижние перекладины трапа и не хотел вылезать из воды. Мальчик-мужчина не боялся на время оставить позади своих родителей, братьев и сестёр.

и ферма у океана, но он боялся оказаться на виду у женщин в купальном костюме, доставшемся ему по наследству от отца. У каждого из братьев юноши-мужчины был современный купальный костюм. Этот костюм закрывал меньше тела, чем прежние, но был сшит так, чтобы не смущать ни самого владельца, ни любую другую женщину в его присутствии. Современный костюм доходил только от плеч до верхней части бёдер, но частью этого костюма была юбка, которая спускалась до паха. Более ранний костюм, так называемый «от шеи до колен», закрывал большую часть тела, но, намокнув, облегал все части тела. С тех пор, как отец передал ему купальный костюм, юноша-мужчина носил его только в присутствии братьев. Даже в присутствии братьев он не хотел стоять так, чтобы мокрый костюм открывал им очертания его интимных частей. Возможно, если бы гладковолосые мужчины на океанском лайнере раздобыли где-нибудь халат, в который юноша-мужчина мог бы завернуться, или, может быть, если бы они предложили лишь встать вокруг юноши-мужчины, чтобы скрыть его тело от взглядов женщин с обнажёнными плечами, тогда юноша-мужчина, возможно, поднялся бы на палубу и присоединился бы к тем, кого он раньше никогда не встречал, а о которых только читал в художественных книгах. Но череда событий в сознании юноши-мужчины неизменно обрывалась тем, что он отпускал верёвочную лестницу и снова дрейфовал к укромной бухте и высоким скалам рядом с фермой отца, в то время как океанский лайнер продолжал свой путь к странам, которые стали местом действия художественных книг. Отпустив лестницу, мальчик-мужчина часто сожалел, что упустил возможность общаться с мужчинами, которые могли бы стать персонажами художественных произведений, но он всегда напоминал себе, что это избавило его от необходимости ставить в неловкое положение множество женщин, которые могли бы стать персонажами художественных произведений. Он был избавлен от необходимости проходить

Он был на виду у женщин, хотя на нём был только старомодный купальный костюм. Это избавило его от необходимости вызывать у женщин смущение, видя его в обтягивающей ткани, которая открывала точные очертания тех частей его тела, которые он, как он узнал от одноклассников, называл своим инструментом и камнями.

Если бы у мальчика, прятавшегося в зарослях камыша, было время подготовиться, он бы взял с собой в укрытие книгу; но ему пришлось бежать из дома, захватив с собой только кувшин воды, и он коротал время, слушая пение птиц. Он предпочёл бы понаблюдать и за птицами, но не осмеливался выйти из своего укрытия; если бы за ним послали кого-нибудь из сестёр, она, возможно, увидела бы его в щели между зарослями камыша.

Хотя на ферме не было ни деревьев, ни кустарников, птиц там было предостаточно, и мальчик часто наблюдал за ними. Прячась в болотистой местности, он время от времени слышал голоса двух видов птиц, которые казались ему его любимыми. Двенадцать лет спустя, купив свою первую книгу о птицах, он узнал научные названия этих двух птиц: антусы. novaeseelandiae и alauda arvensis , но в детстве он знал этих птиц только как земляного жаворонка и полевого жаворонка , хотя он знал, что земляной жаворонок родом из Австралии, а полевой жаворонок был завезен из Англии.

Мальчику показалось странным, что эти птицы проводят много времени в воздухе, но гнездятся на земле. Даже если бы на ферме росли высокие деревья, жаворонки всё равно свили бы свои гнёзда на земле, спрятавшись среди кочек.

Мальчик, прячась, высматривал гнёзда жаворонков и жаворонков, проходя по загону на ферме своего отца. Он нашёл только одно гнездо. Это было заброшенное гнездо, но мальчику очень понравилось его уютное расположение под нависающей травой. Он оставил гнездо на месте, намереваясь вернуться и осмотреть его позже, но так и не смог его найти. Позже, днём, когда мальчик

прятался, он начал коротать время, осматривая болотистую местность, словно одна из его любимых птиц, подыскивающая место для гнезда. Находя такое место, он пытался вырыть кулаком уютное углубление и затем представить себе гнездо, яйца и голых птенцов.

День, когда мальчик спрятался в камышах, был воскресеньем.

За полуденной трапезой, которую семья называла ужином, мальчик, как обычно, тихо сидел среди родителей, старших братьев и сестёр. За едой мальчик много слышал о группе гостей, которая должна была прибыть ближе к вечеру. Глава группы был братом матери мальчика и был хорошо знаком мальчику, который, конечно же, приходился ему племянником. Дядя, как я буду его называть, оставался холостяком почти до сорока лет и работал на разных должностях в нескольких штатах Австралии, но недавно женился. Дядя женился на вдове, матери девятерых детей. Затем он, как говорится, поселился в солдатском поселении в лесистой местности, вдали от прибрежной фермы своего зятя. Во время упомянутой трапезы мальчик за столом узнал, что его дядя как раз направляется на прибрежную ферму и везёт с собой жену и четверых детей, которые ещё не покинули дом. Мальчик наконец узнал, что все четверо детей — дочери.

Ближе к вечеру одна из сестёр мальчика крикнула, что видит гостей, приближающихся к главным воротам. Мальчик стоял с сёстрами на веранде и наблюдал, как гости приближаются в своей повозке, запряжённой лошадью, через домашний загон. Мальчик разглядел четверых в светлых платьях и широкополых соломенных шляпах, которые недавно стали его сводными кузенами, но всё ещё не мог разглядеть их лиц, когда одна из сестёр толкнула его локтем в рёбра и сказала, что самый младший из четверых – его ровесник. Затем мальчик пошёл на кухню, наполнил чистой банкой из-под варенья воду и отправился в болотистую местность в дальнем конце фермы. Он остался

прятался в этом районе в течение оставшейся части дня и не возвращался домой до заката, спустя долгое время после того, как посетители ушли.

Читатель наверняка все еще ждет, чтобы узнать, как, казалось бы, воображаемое события, описанные в предыдущих тридцати четырех пунктах, могут быть рассмотрены часть какой-то, казалось бы, воображаемой версии того, что рассказчик был задумано.

За последние сорок с лишним лет я прочитал и забыл бесчисленное множество высказываний писателей о написании и чтении художественной литературы. Некоторые из них я всё ещё помню, хотя и не могу вспомнить, кто их первым сделал. Несколько раз, пока я писал предыдущие страницы, мне вспоминалось утверждение: «художественная литература — это искусство внушения» . Это утверждение позволяет мне предположить, что человек без воображения всё же может преуспеть в написании художественной литературы, если его читатель способен воображать.

Человек, выпустивший фазанов на остров, спустя несколько лет стал моим отцом. Спустя ещё несколько лет, когда я был ещё совсем маленьким, он в одно воскресное утро повёз меня, мою маму и моего младшего брата из нашего арендованного дощатого коттеджа в юго-восточном пригороде крупнейшего города на севере Виктории в двухэтажное здание в северо-западном пригороде этого же города. Мы дошли пешком от дома до центра города, а затем поехали на электрическом трамвае в северо-западный пригород. Мы вышли из трамвая на конечной остановке и вошли в двухэтажное здание. За исключением нескольких церквей, это было самое большое здание, которое я когда-либо посещал.

Меня впечатлили не столько размеры здания, сколько вид, который мог открываться в ясные дни человеку, занимающему ту или иную комнату за окнами, выходящими на север, на которые я смотрел, идя через палисадник к зданию. Я никогда не бывал севернее города, где жил в то время, но часто думал о районах, лежащих в том направлении. Я надеялся, что они состоят из

в основном ровные луга, а не красный песок или гравий, которые я иногда видел на фотографиях внутренних районов Австралии.

В трамвае отец рассказал мне, что двухэтажное здание – монастырь ордена монахинь, основанного специально для обслуживания сельских районов Австралии. (Учителя в моей школе были монахинями, но из ордена, основанного в Ирландии; да и дома, где они жили, я никогда не видел.) Монахиня, с которой мы собирались встретиться, почти наверняка занимала комнату на верхнем этаже. Однако для мужчины, даже такого юного, как я, было бы немыслимо выйти за пределы передней гостиной монастыря.

В этой передней гостиной, во время нашего визита в монастырь, который состоялся в какой-то жаркий полдень середины 1940-х годов, меня, моих родителей и брата встретила женщина, внешность которой я почти не помню. Коричневые одежды закрывали всё, кроме лица, которое теперь кажется мне лишь розовым пятном. Я понял, что мой отец и монахиня были знакомы ещё до моего рождения, и только сейчас мне вспомнилось, что отец представил её мне как человека, в молодости бесстрашно скакавшего на лошадях по загонам и болотам.

Я не помню других визитов в монастырь, но в течение нескольких лет после нашей встречи с монахиней мы с братом получали от неё по почте на Рождество по одной из открыток, которые католики того времени называли «святыми открытками». Моя семья переезжала двенадцать раз с середины 1940-х до последнего года 1950-х, когда я покинул дом, и большинство моих памятных вещей тех лет были давно утеряны. Однако, чуть дальше моей правой руки, в самом верхнем ящике моего ближайшего картотечного шкафа, лежит конверт с горсткой святых открыток, которые у меня всё ещё есть. Я не смотрел на эти открытки по крайней мере два года. Когда я в следующий раз посмотрю на открытки, все они покажутся мне знакомыми, но, пишу эти строки, я вижу в памяти только одну из них. На обратной стороне этой открытки – приветствие мне от моего…

Монахиня, подруга отца, написанная более шестидесяти лет назад. На лицевой стороне – только фотография. Открытка, если можно так выразиться, необычна тем, что на ней нет ни благочестивого послания, ни молитвы, ни даже подписи под изображением. На картинке изображён мальчик, возможно, лет пяти, сидящий, вытянув пухлые ножки, на алтаре католической церкви. Ребёнок, кажется, в ожидании наклонился к дарохранительнице. (Это был куполообразный контейнер размером с небольшой молочный бидон, где днем и ночью в позолоченном кивории хранилось так называемое Истинное Присутствие. Содержимое кивория показалось бы неверующему набором маленьких круглых белых облаток. Монахиня, я и все верующие католики считали каждую облатку телом персонажа, которого мы обычно называли Христом или Нашим Господом , а иногда Иисусом . Купольный контейнер был сделан из бронзы или другого подобного металла и всегда был задрапирован снаружи атласными занавесями, цвет которых определялся литургическим сезоном. Спереди контейнера была дверца, которая всегда держалась запертой, за исключением нескольких минут, когда священник, совершающий мессу, либо вынимал освященные облатки — Истинное Присутствие — для раздачи верующим в качестве так называемого Святого Причастия, либо впоследствии сохранял остаток для следующей мессы. Что касается внутренней части дарохранительницы, то среднестатистический мирянин видел ее не более чем Он или она могли бы мельком увидеть это, если бы стояли на коленях в первом ряду церкви и случайно посмотрели в сторону алтаря как раз в тот момент, когда священник преклонял колени в знак уважения к так называемому Святому Причастию, прежде чем закрыть и запереть дверь дарохранительницы. Даже я, в течение двух лет, когда служил алтарником в приходской церкви в пригороде Мельбурна в начале 1950-х годов…

Даже я, хотя и напрягал зрение всего в нескольких шагах, видел лишь белую завесу – из атласа ли она была? Шелка? Просто льняную? – висевшую в проёме дарохранительницы. Священник просовывал руку сквозь складку белой ткани, чтобы вынуть или убрать так называемый священный сосуд, но ткань, казалось, всегда возвращалась на место через мгновение. Я мог…

(Только попытайтесь представить себе внутреннее пространство скинии, и всякий раз, когда я пытался это сделать, мне нравилось предполагать, что белая завеса, которую я часто видел, была лишь самой внешней из ряда таких завес, так что священник, всякий раз, когда он просовывал пальцы внутрь, к киворию, нащупывал путь сквозь слой за слоем мягко сопротивляющейся плюшевой ткани.) Даже я, который был всего на несколько лет старше изображенного ребенка, понял послание неподписанной святой картины.

В то же время я понял всю глупость этого сообщения.

Я не сомневался, что любой католический ребёнок в возрасте алтарника научился бы благоговеть перед святилищами, алтарями и, прежде всего, дарохранительницами. В городе, где я жил, когда получил эту карточку, любой католический ребёнок, обнаруживший хотя бы малейшее нарушение границ святилища, не говоря уже о том, чтобы забраться на алтарь и поиграть с дарохранительницей, был бы подвергнут трёпке со стороны родителей и учителей. Если ребёнок уже совершил свою первую исповедь, ему бы посоветовали при первой же возможности исповедаться в смертном грехе святотатства. Выходка ребёнка могла бы впоследствии стать достоянием общественности, но лишь как пример тяжкого преступления, о котором ни один благоразумный ребёнок и помыслить не мог. Было бы немыслимо, чтобы кто-то запечатлел это преступление для потомков, так сказать, нарисовав на лицевой стороне святой карточки место преступления. И всё же факт оставался фактом: вот я, житель города, упомянутого ранее в этом абзаце, и к тому же обладатель святой карточки, которая, казалось, возвещала нечто немыслимое. Надо признать, что маленький алтарник на картине больше походил на херувима с церковной фрески, чем на ребёнка, с которым я общался. Но всякий раз, когда я смотрел на портрет кудрявого, розовощёкого мальчика, во мне зарождалась какая-то странная надежда.

Где-то, в каком-то слое мира, далеко за пределами моей унылой серости, иногда, возможно, можно было следовать своим желаниям, не подвергаясь наказанию. Кудрявый ребёнок мог бы объяснить свою выходку, сказав взрослым, что ему жаль Иисуса, запертого на алтаре весь день, и никто не мог его навестить; или, возможно, оправданием ребёнка было…

что ему нужно было что-то сказать Иисусу: нечто настолько личное, что его пришлось шепнуть Иисусу через замочную скважину его дома. И этот шепелявый мошенник, возможно, ушёл бы невредимым. Взрослые, разбиравшие его дело, могли бы обменять улыбки с притворным раздражением, прежде чем решить, что он не хотел причинить вреда. Я сделал вывод обо всём этом из того простого факта, что святая открытка была разработана и напечатана взрослыми и отправлена мне взрослым…

и монахиня, к тому же.

Размышления над святой карточкой не привели меня ни к какому новому образу действий, хотя, несомненно, сделали бы мои мечты несколько смелее. Возможно, я иногда мечтал о том дне, когда отправительница открытки, покоренная моими невинными манерами и длинными речами, которые я ей говорил, проводила меня наверх своего двухэтажного дома и позволила мне полюбоваться с верхней веранды видом, который, как я надеялся, должен был открыть бескрайние луга северной Виктории, где я никогда не бывал. Возможно, я даже мечтал о том, что отправительница открытки, снова впечатленная моей притворной невинностью и преждевременными речами, уговорила какого-нибудь своего друга-священника приоткрыть передо мной дверь дарохранительницы и даже раздвинуть рукой внутреннюю завесу так, чтобы я всегда мог потом мысленно увидеть точное расположение складок ткани и темных щелей в дарохранительнице.

Читатель не должен думать, что меня интересовали дарохранительницы или верхние этажи монастырей или пресвитерий, потому что меня привлекали невидимые персонажи, во имя которых были построены эти места. Я благоговел перед Всемогущим Богом; перед Его Сыном, Господом нашим Иисусом Христом; перед Марией, Матерью Господа нашего; перед всеми ангелами и святыми. Скорее, я благоговел перед образами этих персонажей, которые запечатлелись в моём сознании благодаря тому, что я с раннего возраста смотрел на определённые статуи, цветные витражи и святые иконы. Я старался не оскорбить этих персонажей какими-либо своими проступками. Несколько раз в день я произносил вслух или мысленно молитвы, обращённые к тому или иному персонажу. Иногда я чувствовал, что тот или иной из них

Персонажи разглядывали меня из-под покрова своей невидимости. Я не сомневался в том, чему меня учили с раннего детства: что моя главная задача в жизни — сблизиться с как можно большим количеством персонажей. И всё же я ни к одному из них не испытывал никакого влечения; и хотя я никогда бы никому в этом не признался, я чувствовал, что никто из персонажей не питал ко мне особой симпатии.

Я не был предан этим персонажам, но меня интересовали места, где их почитали или где они изображались обитающими. Я всматривался не только в окна верхних этажей, но и в самые дальние, тёмные уголки гротов на кладбищах. Я пытался представить себе сад за высокой стеной перед монастырём братьев-маристов. Кажется, я завидовал священникам и членам монашеских орденов не только видам, открывавшимся из их внушительных зданий, но и тому, что они видели, когда вокруг не было ничего примечательного: тому, что они видели, расхаживая взад и вперёд по одной и той же тропинке в том же огороженном стеной саду, и даже, возможно, тому, что они видели, закрыв глаза или закрыв лицо после Святого Причастия в какой-нибудь уединённой часовне на рассвете.

Мой интерес к этим вопросам находил простейший выход воскресным утром, когда я преклонял колени рядом с тем или иным из родителей в нашей не без излишеств приходской церкви. В течение большей части службы я сосредоточивал своё внимание на одном за другим витражах. Передний план каждого витража был уделом того или иного из упомянутых выше персонажей. Фон же, однако, казался доступным для заполнения пейзажами или отблесками далёких городков. И всё же, всякий раз, когда я отказывался от попыток представить себе пейзаж, который можно было бы различить на том или ином фоне прозрачного бледно-зелёного или полупрозрачного оранжевого, и спрашивал себя, в состоянии буквального восприятия, что же на самом деле скрывается за этими сходящимися пастельными равнинами и небом, мне приходилось признать очевидное. Сколько бы потусторонних персонажей ни маячило перед взором верующих в церкви, они существовали.

На фоне, который ничем не отличался от того, что окружало меня по дороге в школу или в местные магазины. Самым дальним фоном, который можно было себе представить, был бы пригород провинциального города, покрытый бледной гаммой красок.

Но я ещё не закончил свой рассказ о святой карточке, изображающей кудрявого ребёнка, ускользающего, как мне казалось, с святотатством. То, о чём я собираюсь рассказать, происходило постепенно и незаметно и мало что изменило бы в моей повседневной жизни; едва ли было бы заметно мне, за исключением редких, проясняющих моментов. То, о чём я собираюсь рассказать, вовсе не является рассказом о том, как я мысленно сблизился с монахиней, приславшей мне святую карточку, о которой я часто упоминал выше. Скорее, я предпочёл даже не вспоминать розоволицую фигуру в коричневом одеянии, которая так много внимания уделяла мне в монастырской гостиной, поскольку, по её словам, я был поразительно похож на отца.

Чтобы завершить мой отчет о воздействии некой святой карты на ребенка, которым я, по-видимому, был, я должен ввести в это художественное произведение персонажа, чей титул с этого момента и далее будет Покровительницей . Я использовал слово «персонаж» за неимением более точного слова. Читатель не должен думать, что моя покровительница занимала тот же уровень существования, что и персонажи, подробно упомянутые в четвертом с конца абзаце и кратко упомянутые в двух последующих абзацах. Это неизбежно сложное художественное произведение, и если бы английский язык их предоставлял, я бы использовал множество терминов, чтобы различать, например, Покровительницу, упомянутую только что, и тех, кого можно было бы назвать главными персонажами религии моего детства, не говоря уже о некоторых существах, о которых я сообщал на предыдущих страницах как о возникших во время чтения мною художественных произведений.

Покровительница была наименее предсказуемой из всех существ, которых я предпочитаю называть персонажами. В редких случаях она казалась мне ближе и понимала меня больше, чем любой другой обитатель моего разума. Но чаще всего она вела

колеблющееся существование, иногда словно стремящееся прорваться сквозь любые барьеры, лежащие между нами, но в других случаях, как будто сама цель ее существования состояла в том, чтобы оставаться в стороне от меня и таким образом давать мне задачу, достойную усилий всей жизни: простую, но трудную задачу получить доступ к ее присутствию.

Покровительница почти наверняка впервые возникла в моём сознании спустя какое-то время после того, как я получил святую карту, о которой часто упоминалось в предыдущих абзацах. Но пока я пытался ясно представить её в своём воображении, я понимал, что она была личностью или сущностью, существующей сама по себе, а определённо не воспоминанием о розовом лице, коричневых одеждах и вкрадчивом облике монахини, к которой отец водил меня в двухэтажное здание с северной стороны. Покровительница, как я узнал после долгих попыток постичь её образ, была переменчива в своём отношении ко мне. Иногда она, казалось, принимала самые отталкивающие позы: она была лишь бледным контуром женского существа; прозрачным изображением во льду или стекле девственной богини моей религии или моей собственной матери, какой она могла быть, когда мой отец впервые ухаживал за ней.

Парадоксально, но моя покровительница могла казаться мне ближе в те периоды, когда я совершенно не мог её представить, чем когда она снова и снова мелькала в моём воображении. На несколько дней я оставлял все попытки уловить её образ и переживал период спокойствия и уверенности, словно нас разделяло не расстояние, а её шаловливое прятание за тем или иным образом на переднем плане моего сознания. Такие мучительные периоды часто заканчивались тем, что я замечал фотографию молодой женщины в журнале или даже настоящую молодую женщину на улице, и потом ещё несколько часов после этого у меня было такое чувство, будто моя покровительница таким образом устроила так, чтобы мне показали её приблизительное изображение.

Моя покровительница впервые возникла бы в моём сознании или впервые дала бы знать о своём присутствии, когда я ломал голову над изображением мальчика, прислонившегося к дарохранительнице. Меня больше не беспокоит

Сейчас, когда я пишу этот отчёт, чем мальчик, получивший святую карту много лет назад, с такой отвлечённостью, как характер. Меня беспокоит лишь то, что мальчик с самого начала чувствовал, будто его покровительница пришла к нему с посланием, что она сама, в определённом настроении, не станет его презирать и не донесёт на него учителям или приходскому священнику, если ей станет известно, что он подумывал прикоснуться к атласным покровам дарохранительницы или даже попробовать её дверь. Он даже чувствовал, что его покровительница понимает, что его интерес к дарохранительницам не является выражением интереса к персонажам, возглавлявшим его религию.

И в какой-то незарегистрированный час незарегистрированного, но рокового дня мальчик в своих мечтах почувствовал, что ему удалось сообщить своей покровительнице, что он не менее жаждал бы взобраться на дарохранительницу, взломать ее дверь и узнать наконец подробности ее внутреннего устройства, даже если бы заранее знал, что там нет никаких священных сосудов, так называемых, и никаких Святых Даров, так называемых.

После того, как мальчик испытал то, о чём говорилось в предыдущем абзаце, он на несколько часов, а может быть, и всего на несколько минут, чувствовал, что его покровительница понимает его настолько, что ему едва ли нужно объясняться с ней словами. Он чувствовал, что она понимает, что его желание заглянуть в кущи и подобные места возникло лишь потому, что ему не хватало покровительницы, и он был вынужден искать места, которые могли бы утешить его в этом отсутствии.

Это чувство, конечно, не могло длиться долго, и в последующих мечтах он нашёл в какой-то церкви или монастыре дарохранительницу, которая больше не использовалась для религиозных церемоний, но всё ещё была украшена и даже заперта. Каким-то нелепым образом он нашёл ключ от дарохранительницы. Он открыл дверь, и если бы у него хватило смелости, он, возможно, исследовал бы всё, что скрывалось за ней. Но он не осмелился. Всё, что он осмелился сделать, – это оставить в тёмном пространстве за внешними занавесями письменное послание покровительнице – или тому, кто мог бы прочесть и понять это послание.

Никогда не следовало ожидать какого-либо решающего события: события, которое могло бы убедить юношу в интересе к нему его покровительницы, не говоря уже о её неоспоримом существовании в его сознании или где-то ещё. Если он вернётся в своих мечтах к дарохранительнице, где оставил написанное послание, и обнаружит, что место за занавеской пусто, мог ли он быть уверен, что она поняла послание? Прочитала ли она его вообще?

Может быть, она просто убрала его как формальность, подобно тому, как жрецы некоторых религий, как мальчик узнал много позже, тайно употребляли жертвенную пищу, приносимую верующими их несуществующим богам?

Пока я писал предыдущий абзац, который, конечно же, является частью художественного произведения, я, пожалуй, впервые за шестьдесят лет вспомнил событие, произошедшее на седьмом или восьмом году жизни человека, который в сознании любого читателя этого текста останется всего лишь персонажем. Я вспомнил, как однажды днём по дороге домой из школы в крупнейшем городе северной Виктории обнаружил короткий туннель размером примерно с окружность моего указательного пальца в стволе высокого серого самшита, росшего на гравийной обочине улицы возле дома, где я жил с братом и родителями. То, что, вероятно, было всего лишь глубоким сучком, показалось мне явлением, которое нельзя игнорировать.

В обшарпанном арендованном доме рядом с едва ли менее обшарпанным арендованным домом моих родителей жило то, что моя мать называла «племенем детей». Ближайшей ко мне по возрасту в этом племени была девочка на год старше меня. Если читатель этого абзаца мог допустить, что некоторые вымышленные события могут быть очень похожи на события, которые я помню, то я был бы готов сообщить, что девушку, упомянутую во втором предложении этого абзаца, звали Сильвия; что иногда я чувствовал потребность доверить Сильвии то, что я доверил бы мало кому другому, и не только потому, что я, казалось, читал по ее лицу, что она была бы надежным доверенным лицом, но и потому, что звук ее имени, когда я его произносил, вызывал в моем воображении смутные образы приятных пейзажей; что я обратился к Сильвии вскоре после того, как…

обнаружил короткий туннель, упомянутый в предыдущем абзаце, короткую записку, сообщающую ей, что я хотел бы вскоре поговорить с ней об определенных делах; что я скатал записку в цилиндрическую форму и засунул ее как можно глубже в короткий туннель в сером самшите, но что я никогда впоследствии не сообщал человеку, которому адресована записка, о том, что я сделал, хотя я часто останавливался по пути мимо дерева и засовывал палец в туннель, надеясь обнаружить, что мое послание извлечено, но мой палец всегда натыкался на пачку непрочитанной бумаги. Конечно, настал день, когда я прошел мимо дерева, не вспомнив своего послания; и когда я узнал, пять лет спустя, что silvus на латыни означает лесной массив , я забыл, как я думал, название, которое было во главе моей записки, и забыл даже серый самшит.

Иногда мне чудились персонажи, гораздо более далекие от меня, чем моя покровительница, но, возможно, не совсем недоступные, если бы я только мог найти способ доступа. В определённом уголке сада за просторным домом, который иногда посещал мой отец, я обнаружил пруд с рыбами, полный мохнатых водных растений и укрытый папоротниками. В другой части того же сада декоративный виноград рос над матовыми стеклянными панелями стены гаража. Всякий раз, когда я стоял один в этих местах, я не чувствовал ничего более тонкого, чем детский гнев и беспомощность, и всё же причина этих чувств была слишком тонкой, чтобы я мог объяснить её сейчас. Мне хотелось увидеть, услышать или прикоснуться к тому или иному существу, способному понять, насладиться и, возможно, даже выразить словами то, что я лишь смутно ощущал в этих местах. Мне казалось невозможным, чтобы то, во что я попал, состояло только из меня самого, лужи воды или оконных стёкол и нескольких садовых растений; Я был лишь малой частью тайны, которую сам никогда не мог разгадать. Если бы мне дали хотя бы мельком взглянуть в моём сознании на кого-то из столь отдалённых личностей, я бы посвятил себя ей (скорее всего, она была женщиной, чем…

в противном случае), поскольку я никогда не посвящал себя ни в детстве, ни впоследствии персонажам, рекомендованным мне моими учителями и священниками.

Были персонажи, ещё менее доступные мне, чем упомянутые в предыдущих абзацах. Эти невероятно далёкие существа, вероятно, казались мне такими потому, что пейзаж, скрывавшийся за ними, сам был далёк от меня. В цветном буклете с описанием пейзажей Тасмании я нашёл, когда мне было десять лет, вид с воздуха на ипподром Элвик в Хобарте.

Каждый изгиб далёкой белой ограды был идеально выверен, и всё же весь ипподром обладал дразнящей асимметрией, которая создавала образ богини ипподромов, хотя я и не надеялся когда-либо её увидеть. И когда, будучи молодым человеком лет двадцати, я наконец-то путешествовал по ландшафту, простиравшемуся к северу от вида, которого я никогда не видел с верхнего этажа монастыря, упомянутого мной ранее, я не только не разочаровался, но и часто осознавал, что некое едва различимое существо, возможно, господствовало над открывающимся передо мной видом – преимущественно ровной, поросшей травой сельской местностью с линией деревьев вдали. Я не мог представить себе даже самых скромных очертаний этого существа, но мог убедиться, что она была ко мне по меньшей мере так же благосклонна, как и памятный мне образ монахини в коричневом одеянии, которая когда-то баловала меня в своей гостиной и позже прислала мне некую святую карточку.

Я встретился с монахиней, подругой моего отца, лишь однажды, после посещения её двухэтажного монастыря на севере Виктории. Мой отец скоропостижно скончался, когда мне было всего двадцать. После его похорон я стоял среди толпы родственников на территории церкви, когда окружающие меня люди расступились, чтобы дать проход двум монахиням, направлявшимся ко мне. Это была подруга моего отца и его спутница. Я стоял неловко, пока подруга напоминала мне о том, каким замечательным человеком был мой отец. Прощаясь, она выразила надежду, что однажды я сделаю что-нибудь, чем мой отец будет гордиться.

С тех пор я ни разу не видела монахиню, которой, несомненно, уже нет в живых. Однако в моём архиве хранится несколько коротких писем от неё и копии моих столь же коротких ответов. Она писала мне главным образом о том, что недавно наткнулась на одну из моих художественных книг, прочитала её, но в целом осталась разочарована. Лишь однажды она высказалась более конкретно.

Мои опубликованные художественные книги содержат более полумиллиона слов. Из них не более 150 можно отнести к половому акту между двумя персонажами. Из этих 150 слов только два относятся к какой-либо части человеческого тела: это слова «руки» и «колени» . Большинство остальных 148 слов передают впечатления персонажа-мужчины, который, по-видимому, воображает себя жокеем во время заключительной части скачек.

Этот акт приводит к зачатию главного героя книги – мальчика, придумывающего замысловатые игры, связанные с воображаемыми скачками. В одном из своих коротких писем ко мне монахиня написала, что упомянутый отрывок меня недостоин.

Мальчик, который прятался весь день в зарослях камыша в болотистой местности, был младшим из девяти братьев и сестер: пяти девочек и четырёх мальчиков. Четверо девочек умерли незамужними. Трое мальчиков женились, но ни один из них не женился до своего тридцатилетия. Один из этих троих, спустя шесть лет после того, как его младший брат прятался весь день от повозки гостей, стал моим отцом. Мужчина, который умер неженатым, был тем, кто прятался в болотистой местности одним воскресным днём в начале 1930-х годов. Мужчина, ставший моим отцом, когда-то ранее стал мужем молодой женщины, одной из тех далёких женщин в бледных платьях и широкополых соломенных шляпах, чьё появление в повозке с лошадью заставило их младшего сводного кузена бежать в болотистую местность. Я не могу представить себе никаких подробностей ухаживаний людей, которые стали моими родителями. Мне никогда не говорили, когда и где они поженились. И все же моя мать любила рассказывать историю о том воскресном дне, когда она и три ее сестры впервые навестили своих новых сводных кузенов и когда самая младшая из них исчезла

в загоны. Моя мать и младший брат её мужа всегда, казалось, дружелюбно относились друг к другу, хотя я ни разу не слышал, чтобы мать упоминала в его присутствии о том дне, когда они с ним встретились бы впервые, если бы он не сбежал.

Младший брат моего отца ухаживал по крайней мере за тремя подходящими молодыми женщинами, как могли бы описать их его сестры. Одна из троих была медсестрой, одна учительницей, а одна личным секретарем. Все трое были воцерковленными католиками. Каждое ухаживание, если можно так выразиться, длилось необычайно долго в 1950-х годах, когда моему младшему дяде, как я намерен называть его в дальнейшем, было за тридцать. Мой младший дядя, будучи владельцем молочной фермы, был бы хорошей добычей для любой молодой женщины, так я не раз слышал от своей матери. Но ни одно из ухаживаний ни к чему не привело. Друзья моего младшего дяди, мои собственные родители и, конечно же, незамужние сестры моего дяди надеялись на другой исход, но каждое ухаживание заканчивалось объявлением моего дяди, что он и молодая женщина расстались хорошими друзьями.

Каждая из трёх молодых женщин была родом из сельской местности и вышла замуж за фермера не позднее, чем через два года после расставания с моим младшим дядей. Это лишь доказывало, как говорила моя мать, что каждая из трёх искала мужа, когда они с моим дядей встречались. Что касается утверждения моего дяди о том, что он расстался с каждой из них, оставшись добрыми друзьями, я могу лишь передать то, что он рассказал мне в то время, когда мы стали немного откровеннее друг с другом – мне было почти двадцать, а ему почти сорок. Он рассказал мне, что до сих пор пишет раз в год одной из трёх своих бывших подруг, и что она ответила ему длинным письмом, в котором рассказывала то, чего никогда бы не смогла рассказать своему мужу.

Что касается того, как мой младший дядя ухаживал за каждой из молодых женщин, я могу лишь рассказать о том, что он однажды сказал мне мимоходом, когда мы обсуждали то, что, по нашему мнению, было чрезмерным влиянием американских фильмов и телепрограмм на наше общество в конце 1950-х годов. Он

сказала мне так, словно это было достойно осуждения, что даже молодые католички тех дней, похоже, не хотели ничего, кроме того, чтобы их избили, как только они оставались наедине с мужчиной в припаркованной машине после проведенного вместе вечера.

В детстве и юности я проводил гораздо больше времени с младшим дядей, чем с его старшим братом, моим отцом. В последние годы жизни отца я его почти не видел. Он работал на двух работах, чтобы выплатить большой долг, взятый у пяти его кузенов: трёх холостяков и двух их сестёр-старших, владевших большим пастбищем на краю западных равнин Виктории. Что бы ни рассказывал мой отец своим кузенам, этот кредит был нужен ему, чтобы расплатиться с долгами букмекерам. Моего отца сейчас назвали бы заядлым игроком.

Но даже в ранние годы, когда отец почти каждый вечер бывал дома, я редко подходил к нему. В свободное время он корпел над справочниками, звонил друзьям по скачкам или рисовал карандашом ряды цифр на клочках бумаги. Я редко подходил к нему, и всё же скачки интересовали меня, пожалуй, даже больше, чем он. Как и мой отец, я мечтал об удачных ставках; но ставки были лишь одним из многих аспектов скачек, бесконечно меня интересовавших. И всё моё детство и юность я знал только одного человека, который понимал не только страсть моего отца к ставкам, но и мою собственную любовь ко всему, что связано со скачками.

Этим человеком был мой младший дядя.

Мой дядя любил делать ставки, но редко ставил на победителей. При выборе лошадей на него влияло слишком много причудливых факторов. Он часто рассказывал мне о единственном крупном выигрыше, который он одержал. Коэффициент на лошадь был пятьдесят к одному. Мой дядя не интересовался этой лошадью, пока не увидел её на параде в конном манеже. Он давно интересовался скаковыми мастями: разноцветными шёлковыми куртками, зарегистрированными на имена владельцев, а иногда и тренеров. Он считал, что слишком много людей придумывают сложные наборы мастей, ошибочно полагая, что такие масти будут выделяться среди всех остальных и будут отражать уникальные качества или требования.

владельцев цветов. Мой дядя считал, что всё наоборот: самые заметные цвета, которые лучше всего отражают мастерство их создателей, – это самые простые сочетания. Хотя он никогда не владел даже долей в скаковой лошади и никогда не будет, мой дядя придумал собственные цвета: белый, жёлтые подтяжки и кепку. Дизайн был простым; цвета были взяты с флага Ватикана. (Даже когда я был ярым католиком, я был разочарован тем, что мой дядя не мог черпать вдохновения из более своеобразного источника, чем религия, в которой он родился. Мои собственные цвета, которые существовали только в моем сознании на фоне того или иного представления о том или ином изображении ипподрома на заднем плане моего сознания, в то время представляли собой сложную комбинацию лаймово-зеленого и королевского синего. Эти два цвета редко использовались владельцами скаковых лошадей в 1950-х годах. Я выбрал эти цвета в качестве своих в одно воскресное утро, когда сидел в самой большой католической церкви в прибрежном городе, несколько раз упомянутом в этом художественном произведении. Вместо того, чтобы следить за службой или пытаться молиться, я искал вероятные сочетания цветов в большом витражном окне над алтарем. Я взял королевский синий с некоторых частей плаща, который носил образ в окне персонажа, к которому большинство прихожан в своих молитвах обращались как к Богоматери. Лимово-зеленый я взял с одеяния младшего ангела-служителя персонажа в синем одеянии. Я выбрал эти два цвета не из-за их сочетания с витражной иллюстрацией, а из-за того, что я считал фоном иллюстрации. Стена за алтарём находилась в северной, внутренней части здания. Если бы каким-то невероятным способом мне удалось выглянуть наружу через цветное стекло, я бы увидел, словно оно составляло часть фона за персонажем, известным как Богоматерь, и её ангельскими спутниками, вид на самый южный район западных равнин Виктории, который представлял бы собой преимущественно ровную сельскую местность с рядами деревьев вдали. Даже без каких-либо средств

Глядя наружу через стекло, я всё ещё мог мысленно представить себе подобие этого вида. Всякий раз, когда я представлял себе изображение своих скаковых цветов, сквозь лаймово-зелёный я видел преимущественно ровную, поросшую травой местность, а сквозь королевско-синий – ряды деревьев вдали. Когда мой дядя смотрел на парад лошадей на конном дворе, он видел среди разноцветных пятен, ромбов, мальтийских крестов и перекрещивающихся лент простую ливрею: жёлтую, с чёрными рукавами и фуражкой.

Не только цвета были поразительно простыми, как говорил мне дядя, но и куртка с кепкой были явно новыми; и жёлтый, и чёрный были великолепны; и когда жокей сгибал руки, наклонялся или выпрямлялся, шёлк собирался в складки, складки или выпуклости, как говорил дядя, в точности такие же, как те, что так часто привлекали его внимание, когда он рассматривал ту или иную знаменитую религиозную картину, на переднем плане которой были изображены божественные или святые персонажи, облачённые в холмы, долины и мерцающие просторы дорогих тканей. Мой дядя всегда был осторожным игроком, но в тот памятный день он поставил втрое больше своей обычной ставки на лошадь, везущую жёлто-чёрный, с котировкой пятьдесят к одному. Он без особого удивления наблюдал, как лошадь выигрывает, а потом получил выигрыш, эквивалентный двум месячным чекам на молоко от маслозавода, которое он поставлял со своей молочной фермы.