За Родину! Неопубликованное

Светлана Колесниченко Мой Войнович Вместо предисловия

Светлана Колесниченко (урождённая Лианозова). Правнучка Георгия Мартыновича Лианозова — бакинского нефтепромышленника, основателя и председателя «Русского нефтепромышленного общества», владельца рыболовных «Лианозовских промыслов» на иранском побережье Каспийского моря, давших название подмосковному селу (ныне — городской район столицы). Родилась в Москве. Окончила Полиграфический институт, работала редактором музыкальной редакции Центрального телевидения и на международных экспозициях на ВДНХ. Вместе со вторым мужем — журналистом-международником Томасом Колесниченко в ходе его командировки в США окончила курсы английского языка при ООН, работала в корпункте газеты «Правда» в Нью-Йорке, затем в Лондоне. После смерти Томаса Колесниченко в 2003 году написала и издала книгу «Есть любовь на земле…» с воспоминаниями о нем близких и друзей — таких, как Евгений Примаков, Зураб Церетели и др. Прирожденный предприниматель, успешно занималась издательской деятельностью, строительством и др.

Наша жизнь складывается из череды случайностей, а может, это и есть судьба.

Мои предки Лианозовы были успешными в дореволюционной России предпринимателями. Они передавали дело из поколения в поколение, это была династия коммерсантов. Преуспевали в нефтяном бизнесе, владели крупнейшими рыболовными предприятиями.

Мартыну Лианозову, моему дедушке, принадлежали рыбные промыслы на Каспийском побережье Ирана, где он жил с супругой (моей бабушкой Верой Коншиной) и маленькой дочкой Ириной (моей мамой). Однако дедушка увлёкся социалистическими идеями и решил вернуться в Советскую Россию. Это было в начале 1920-х годов. Бабушка возвращаться с ним категорически отказалась, дедушка уехал с дочкой, фактически разлучив её с матерью.

Мартын Георгиевич встречался с Лениным, передал советскому государству свои рыболовные промыслы на территории Ирана, что улучшило отношения СССР с этим государством. Ленин определил ему пенсию размером в 600 рублей. Ему дали комнату в коммунальной квартире на Пушкинской площади. Дедушка переписывался с Крупской на предмет благотворительности.

Он женился на Любови Строгановой, мы все звали её Люлей. Она была артисткой оперетты. Моя мама росла в любви к музыке и стала певицей.

Бабушка, Вера Коншина, после расставания с дедушкой очень быстро вышла замуж за иранского сенатора Бушехри и родила сына. Овдовев, она переехала с ребёнком в Париж. Её сын, Мехди Бушехри (брат моей мамы), позже женился на принцессе Ашраф Пехлефи. Принцесса была сестрой-близнецом шаха Ирана — Мохаммеда Резы Пехлеви.

Во время дипломатического визита Никиты Хрущёва во Францию бабушка, благодаря своему положению, имела возможность побеседовать с ним. Она просила главу государства разрешить встречу с дочерью. В конце концов уже взрослой Ирине Лианозовой позволили пересечь границу и встретиться с матерью, которую она не видела почти всю свою жизнь.

Мама жила некоторое время с бабушкой во Франции, потом занималась академическим вокалом в Милане, вернулась в Союз. Она пела в Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко и преподавала в Гнесинском училище.

В середине шестидесятых принцесса и дядя Мехди приезжали в СССР. Познакомившись с ним, мы поняли, что он — сын нашего дедушки. Знал ли об этом сенатор Бушехри — неизвестно…

Впоследствии я виделась с бабушкой в Париже — бабушка пребывала в окружении собачек чихуахуа, которых обожала (их было двадцать три), гостила и у шаха Пехлеви во дворце в Тегеране, принцесса и шах были всегда любезны и общительны со мной.

Я работала в редакции музыкальных программ Центрального телевидения и была замужем за прекрасным, талантливым человеком, врачом (в 28 лет он уже стал доктором медицинских наук), у нас рос сын.

В 48 лет мамы не стало. Был концерт её первых выпускников. Выступление прошло успешно. В конце её пригласили на сцену, подарили огромный букет красных роз. И вдруг она упала. Она никогда не болела, но переволновалась, и от напряжения лопнул сосуд в мозгу. Врачи назвали это несчастным случаем.

Я не могла прийти в себя после этой потери. Меня ничто не радовало.

В этот период в моей жизни появился Томас Колесниченко. Он был журналистом-международником, человеком-праздником. Я не раз думала о том, что мне послала его мама, чтобы сделать меня счастливой. Мы полюбили друг друга. Но у меня была семья, и у него тоже.

Нам не нужно было притираться друг к другу — казалось, мы всю жизнь жили вместе, как будто за плечами ничего не было. Я прожила с ним тринадцать счастливых лет.

Вскоре не стало моего дедушки, он не мог пережить смерть дочери. И случилось так, что мой отец попал в тюрьму. Спасала меня от отчаяния любовь Тома.

Нашу семью преследовал злой рок. Бабушку Люлю зверски убили в ее же квартире. Преступление совершили два молодых наркомана, дети интеллигентных родителей, как я увидела на суде.

Я присутствовала на следственных действиях — преступники показывали на муляже в нашей квартире, как они убивали Люлю. Ей перерезали горло.

Я не могла спокойно жить и спать ночами. И не могла расстаться с Томом. Я развелась с мужем, мы поженились, он усыновил моего сына — в те времена это было необходимо, иначе сына с другой фамилией не выпустили бы со мной за рубеж. Вскоре Тома направили в длительную командировку в США и мы уехали втроем. Это был 1976 год.

Любить и быть любимой — тогда всё имеет смысл. Я поняла это, когда подлинное взаимное чувство пришло в мою жизнь. Наша жизнь с Томом оказалась такой, о какой я мечтала. Она была полна ярких впечатлений и спокойного счастья. Это были замечательные годы.

Наступили девяностые. Том уже не работал в газете «Правда», и наше материальное положение стало очень зыбким. Вместе со своей подругой я организовала книжное издательство, и это начинание оказалось успешным. Со временем я реализовывала новые проекты, и меня стали называть бизнес-вумен. Для меня бизнес — это творческий труд. Что-то создать, построить из ничего, сделать это на каком-то новом уровне, увидеть результат и испытать радость, удовлетворение. И хотя этот процесс меня увлекает, бизнес всегда оставался для меня на втором плане. Заботиться, любить — без этого я жить не могу. Это для меня основное. Муж и дети.

Том понимал меня и очень жалел — он чувствовал свой скорый уход и за неделю до смерти посвятил мне стихотворение:

С моим Володей, Владимиром Войновичем, я встретилась в 2005 году.

Примерно за два года до этого у него умерла жена, Ирина, и умер Том.

Близкая подруга Виктория Токарева пригласила меня на вечер Войновича в Литературный музей. Как писателя я знала его давно и очень любила, поэзию знала хуже, и когда я услышала его стихи, как-то замерла и стала на него внимательно смотреть. После вечера он подошёл к нам и пригласил в ресторан Дома литераторов. Было уютно, мы ужинали, обо всём говорили… И вдруг в конце вечера он сказал мне: «У меня есть билеты на завтра, во МХАТ, там будет „№ 13“. Я бы хотел вас пригласить. Говорят, очень хороший спектакль». Действительно: на этот спектакль в те времена было очень трудно попасть, я согласилась.

Наступил следующий день. Вечером Володя ждал меня около МХАТа: было видно, что он волнуется. После смерти жены он ни с кем никуда не выходил, и вдруг идёт в театр с женщиной.

В конце первого действия я поняла, что ещё не готова смеяться и сидела грустная. Я попросила извинения у Владимира Николаевича, сказала, что хотела бы уйти. Он расстроился: «Но мне очень неудобно уходить: меня пригласил режиссёр, мы сидим в первом ряду…» И всё же он проявил понимание, и в антракте мы ушли. Мы решили зайти в кафе «Академия», напротив МХАТа. И просидели там три часа. Мы рассказывали друг другу… обо всём. О прошлом, о настоящем. Он мне рассказывал о своей Ирине, которую безумно любил, я ему о своём Томе, которого безумно любила. Встретились два одиночества.

После этого он стал звонить мне периодически. Однажды он сказал: «Я вас очень прошу… Я сейчас заключаю договор, а вы, я знаю, занимаетесь бизнесом… Может быть, вы будете присутствовать и подскажете что-нибудь? А потом я угощу вас пловом, который сам приготовлю». Я приехала, мы обсуждали договор, мне это было интересно, потом он угощал меня пловом, и с каждой минутой он нравился мне всё больше и больше. Мы стали встречаться.

Через какое-то время я уехала на отдых. Он звонил мне каждый день. Он ждал меня. И домой в Москву я летела в самолёте с мыслью, что увижу его.

Я хотела его видеть, говорить с ним… До этого я не представляла себе, что могу кем-то увлечься, что в моей жизни может что-то измениться. Но мы потянулись друг к другу, и всё произошло — быстро, стремительно.

Володя тогда преимущественно жил в Германии. В Мюнхене его квартира располагалась над квартирой его дочери Ольги: он любил ее, и она любила его. Приезжая в Россию, он останавливался в своей московской квартире. Она была очень уютная — много книг, картин, и обставлена с большим вкусом. Приходила домработница, которая убирала и готовила. Володя был хорошо одет, хотя вещи не имели большого значения для него.

Мы решили жить вместе, в подмосковном посёлке Советский писатель. Это означало, что он окончательно перебирается в Россию и уезжает от дочери. Она осталась в Германии одна, но Володя раз в несколько месяцев ездил к ней. Ольга знает несколько языков, преподаёт в Германии немецкий.

Что удивительно, нам не нужно было притираться друг к другу — казалось, мы всю жизнь жили вместе, как будто за плечами ничего не было. Я прожила с ним тринадцать счастливых лет.

Наша совместная жизнь была лёгкой. Он был умным, совестливым, стеснительным — я бы даже сказала, чересчур, болезненно стеснительным. Себя недооценивал, всё ему было неудобно… Он был очень честным.

К нему было легко привязаться. Привязанность переросла в любовь, как ни странно. Наверное, это бывает редко: любить одного человека и так же сильно полюбить другого. А в возрасте, в котором мы встретились, любовь особенная: это особенная нежность, особенное чувство руки…

Если он уезжал из Москвы, звонил мне несколько раз в день, а я считала дни до его возвращения. Когда мы допоздна смотрели телевизор, и я чем-то возмущалась или не могла что-то понять, он объяснял мне всё одной фразой: что происходит, и что будет. Он мне всё предсказывал: что ожидает нашу страну, что ожидает наших друзей… И всё сбывалось.

Он был не только выдающимся писателем, но и талантливым художником. Утром он спускался и часто кричал мне: «Ты знаешь, ты знаешь, мне сейчас приснился портрет!» Однажды ему приснился портрет Толстого. Он побежал в мастерскую на чердак, взял мольберт и стал тут же рисовать. Ему снились краски, ему снилось выражение лица. Он перенёс Льва Толстого из своего сна на холст. Ему снились страницы из книг, ему снились замыслы. Он мне говорил: «Сегодня мне приснился замысел, я хочу начать новый роман». И когда он начинал работать, на его кабинет налагалось табу, потому что Володя погружался в иное состояние, будто в другое измерение, и нельзя было ему мешать.

Когда я приезжала с работы, он мне читал написанное за день. И это было прекрасно… Я засыпала в хорошем настроении.

2018 год стал страшным годом в нашей жизни с Володей. 8 марта умер его сын, Павел Войнович, незаурядный человек, историк по призванию, писатель. Врачи порекомендовали ему жить у моря, и он переехал в Черногорию. Он не был женат, жил один. 8 марта мне позвонили в шесть утра и сообщили, что Павлик умер. У него остановилось сердце.

Я ждала, пока Володя проснётся, выпьет кофе, и не находила себе места. Когда он завтракал, он видел, что я не в себе. «Что случилось?» — спросил он меня. Я ему ответила: «Володя, у нас большое горе». Он схватился за голову, подумал о любимой собаке: «Что, Нюша попала под машину?» Я говорю: «Да нет. Хуже. Умер Павлик».

Он рыдал.

Наступили тяжёлые времена, надо было ехать в Черногорию, нужно было хоронить Павлика.

Он очень переживал, был полностью выбит из колеи, больше не мог написать ни строчки. Повесть, над которой он работал, осталась незаконченной. Через полгода моего любимого Володи тоже не стало.

Накануне у него был, можно сказать, радостный день: ему позвонили, сказали, что его выдвигают на Нобелевскую премию, все проголосовали «за». Он был рад. В сентябре мы должны были лететь в Стокгольм.

Утром 27 июля он пошёл собирать грибы на участке. Ко мне пришла моя близкая приятельница Ирина Смирнова, мы вместе обедали. Я его попросила: «Володя, пожарь сам грибы». Он очень хорошо готовил, правду говорят: когда человек талантлив, он талантлив во всём. И он делал всё с большим удовольствием и очень хорошо, особенно когда знал, что порадует близких. Вдруг он вышел и сказал: «Что-то у меня кружится голова». Я измерила давление — давление было нормальным. Он лежал, вдруг стал задыхаться, и через двадцать минут его не стало. Когда приехала реанимационная машина, уже было поздно.

И появилось ненавистное слово «никогда». Никогда, никогда, никогда не увижу. Никогда не услышу. И постоянно слёзы в глазах, и ничего другого.

Накануне его смерти к нам пришёл наш друг со словами: «Володя, ну как жить, вчера опять был на похоронах, уходят и уходят люди». Володя посмотрел на него и ответил одной фразой: «Это наша с тобой расплата за долголетие».

У Володи близких друзей было немного, но это были очень достойные люди. Бенедикт Сарнов. Юрий Кушак. Виктор Есипов. Серьёзные, уважаемые писатели.

Я очень полюбила Бена Сарнова. Это был необыкновенно талантливый человек и настоящий друг.

Володя дружил с Василием Аксёновым, я застала время их дружбы. Володя очень переживал его уход.

Он был просто влюблён в Петра Ефимовича Тодоровского. Пётр Ефимович всегда приходил к нам с гитарой (он тоже жил в Советском писателе) — это были незабываемые вечера. Володя старался подпевать ему, хотя стеснялся. Но сам он хорошо пел и мог подойти к пианино, моментально подобрать мелодию, которую только что услышал от Тодоровского.

К нам приезжал Наум Коржавин, читал стихи. В нашем доме побывало много по-настоящему интересных людей.

Володя, закончив очередное произведение, любил приглашать друзей и читать вслух. Это была традиция. Читал он очень хорошо. После этого мы садились ужинать и обсуждали услышанное. Особенно строгим судьёй всегда был Сарнов.

Володя был остроумным человеком, всегда мог вспомнить какую-нибудь историю и рассказывал её артистично, с большим юмором. Он очень хорошо знал поэзию. Люди любили с ним общаться и с удовольствием к нам приезжали. Общение всегда было весёлым. Он любил жизнь, любил друзей, любил, когда к нему приходили. Беседы допоздна. Ему всё было интересно.

Мы подружились с Эльдаром Рязановым, тем более что жили по соседству. За три дня до своей смерти Эльдар Александрович был у нас в гостях. Все говорили о политике, о литературе, о художниках, а Рязанов волновался: «Ну о чем вы, ребята, говорите! Посмотрите, Москва наступает, нас могут отсюда выселить! Вот за чем надо следить: чтобы наш посёлок остался!»

Ушёл целый образ жизни.

Детство и юность Володи были достаточно тяжёлыми, и мама с папой были не очень ласковы с ним. Ласки ему не досталось с детства. Тем не менее в нём осталось много детскости. Он был такой… ребёнок. Он мог удивляться и радоваться самым простым вещам. Например, я несу картошку с селёдкой, и у него глаза горят: вот сейчас рюмочку водочки — какая жизнь, как хорошо! И действительно, с ним было хорошо.

Он был добр. Моих детей принял тепло и с большим вниманием к ним относился. Я к его детям тоже хорошо относилась. И к Павлику, и к Ольге. Они часто приезжали, жили у нас.

Володя любил, когда его куда-то приглашали выступать — а приглашали его часто. Выступал в школах, институтах — для молодой аудитории.

Когда просили, он выступал и в хосписе. Читал какие-то смешные рассказы, чтобы как-то отвлечь людей от тяжелых мыслей. Он был другом Веры Миллионщиковой, поддерживал её в организации паллиативной медицины в России.

Володя был очень отзывчив. Когда мы смотрели телевизор, и вдруг возникало объявление о том, что собирают деньги на лечение ребёнка, он тут же брал телефон и отправлял пятьсот рублей.

Он помогал детскому дому в Самаре, но об этом никто не знал. Однажды я поехала вместе с ним в этот детский дом. Дети высыпали на улицу, весь дом его встречал. Он привёз компьютер, какие-то вещи, читал им свои сказки и стихи.

Последнее время Володя читал только классику. Перечитывал Чехова. За месяц до смерти читал Мопассана.

Много времени у него уходило на интернет, на интервью для телевидения, радио, печатных СМИ.

Вечерами мы отдыхали перед телевизором, отгадывали кроссворды.

Мы любили вместе смотреть футбол, знали имена всех футболистов. И болели, и спорили друг с другом — так увлекались, что спорили даже на деньги. По очереди проигрывали друг другу. Впрочем, я чаще проигрывала.

Мы ходили на театральные премьеры — в Ленком, в «Современник». Часто слушали симфоническую музыку в консерватории. Мой внук всегда говорил: «Вы живёте более светской жизнью, чем мы, молодые».

За границей обязательно посещали музеи.

Нюша — наш джек-рассел-терьер — была его любимицей! Он даже стихи ей писал, поздравлял с Восьмым марта. У меня есть его открытки: «Дорогие Нюша, Светочка и Тамарочка!..» Он общался с ней как с человеком, а не как с собакой. Она понимала его с полуслова и охраняла его. Никого не пускала в кабинет, когда он работал. Нельзя было трогать его вещи, подходить к его тренажёру для ходьбы: она начинала лаять, в исступлении бросаться на дверь, угол которой в результате сгрызла.

Нюша очень страдала, когда Володи не стало. Я не могла на это смотреть, повезла её к собачьему психиатру. Ей прописали успокаивающие таблетки — собаки как люди, всё то же самое.

С годами она стала чаще и громче лаять, ещё при жизни Володи. Но он никогда не ругал её. Он никогда не ругал детей, никогда не ругал собаку, никогда не ругал меня.

В плохом настроении он мог быть от того, что у нас происходило в стране, ему это не нравилось, он волновался, переживал. Он был настоящий патриот России. Он не хотел жить в другой стране. Он мог уезжать куда-то, но тянуло его в Москву.

Он был неконфликтный человек, а если конфликтовал, то лишь по большому поводу, когда дело касалось принципов. Он считал, что писатель должен выражать своё мнение о том, что происходит в обществе: он решительно это свое мнение отстаивал, и переубедить его было невозможно.

Я старалась его абсолютно от всего освободить, только бы он занимался своим делом. И он много писал. В 2007 году вышла третья книга о Чонкине — «Перемещённое лицо». Затем «Автопортрет» — его обширная автобиография. «Малиновый пеликан», «Фактор Мурзика»… Эти и другие книги выходили в серии «Классическая проза Владимира Войновича» издательства «Эксмо».

Были дни, когда он не хотел писать, тогда он шёл в мастерскую и рисовал.

Тогда мне казалось, что весь наш быт лежит на мне. Я занимаюсь бизнесом, мы живём в хорошем доме, мы много путешествуем, часто выезжаем на отдых. Я думала, что всем руковожу я, а Володя занимается только творчеством.

Теперь я понимаю, что ошибалась. Незаметно он решал много вопросов, касающихся и бытовой стороны жизни тоже. И без него я то и дело чувствую себя беспомощной.

Жизнь с Володей была по-настоящему спокойной.

Мы гуляли с ним по посёлку, хотя последнее время у него болела спина, и ему было трудно, но мы гуляли понемногу. Рядом обязательно бежала Нюша.

Он всегда пытался найти в каждом человеке что-то хорошее. Например, меня кто-то раздражал, а Володя мне на это говорил: «Но зато…» — и отмечал в этом человеке что-то положительное. И я в результате тоже так стала думать: действительно, надо говорить «но зато…».

Он был за рулём до последнего дня. Каждый год мы ездили к моему сыну в Америку. И там Володя тоже всегда был за рулём. Мы с ним всё время ездили куда-то. Он водил машину очень хорошо.

Это была счастливая жизнь. С человеком с большой буквы. При этом у него был лёгкий характер. Володя был мудрый. С таким человеком жить — счастье. Я перенесла в жизни много горя, но жизнь даёт и счастье, и в ней есть какое-то равновесие.

Любить и быть любимой — я снова осознала эту ценность благодаря Володе.

Последний раз, когда мы были в Мюнхене, на встрече с читателями кто-то спросил Володю, верит ли он в загробную жизнь. Он ответил: «Нет». Я потом ему сказала: «Ну почему ты так говоришь? Никто не знает. У каждого в жизни были какие-то знаки, и ты мне говорил…»

Когда умерла Ира, кто-то из гостей на поминках попросил его прочитать её любимое стихотворение. А он не мог вспомнить, какое. Он взял томик стихов, и там была закладка — именно на том стихотворении, которое она любила. У него было абсолютное ощущение, что это она указала ему пальцем.

За долгое время проживания в Америке мы с Томом прочитали много запрещенных в СССР книг. Тогда мы прочитали «Чонкина», «Шапку», «Иванькиаду». Том обожал писателя Войновича.

Из Америки мы возвращались на пароходе и везли с собой запрещённую в СССР литературу: Войновича, Солженицына, Гроссмана. Отец Тома был замминистра морского флота и должен был организовать нам встречу. И вдруг мы узнали, что пароход меняет направление и таможня будет в совершенно другом месте, где наши книги никто не пропустит. У Тома не было дипломатической неприкосновенности. Только дипломаты не подлежали обыску. Я помню, как я бегала с этими книгами по каютам, чтобы кто-нибудь, у кого есть диппаспорт, взял их в свой чемодан. Друзья нашлись, книги нам перевезли.

Однажды, когда мы уже вернулись в Москву, нас кто-то пригласил в гости к Войновичу. И я смутно вспоминаю тот вечер в его квартире… Было много-много народу, я общалась с женщинами. А потом откуда-то из глубины квартиры вышел Том и сказал: «Какой симпатичный человек. Я так рад, что с ним познакомился…»

Позднее я рассказывала Володе: «Да, я помню двухкомнатную квартиру, помню, где стоял диван…» Володя слушал меня и подтверждал: всё было так.

Наша любовь с Володей продолжалась до последнего часа, продолжается и сейчас…