За Родину! Неопубликованное

Альтернатива

Вещий Олег

Вот я писатель

Вот я писатель. Сижу, пишу, как говорится, нетленку, но что-то все время отвлекает. То просят дать интервью по какому-то поводу. В одном случае я отказался, в другом звонит приятель: у него племянник только что поступил на работу в важную газету, ему надо как-то себя зарекомендовать, так вот нельзя ли… Короче, соглашаюсь. Сорок минут даю племяннику интервью, где-то что-то не так сформулировал, где-то племянник не так передал мою речь. Он присылает мне текст, я его еще полдня переделываю. Потом дядя мне звонит с благодарностью: материал племянника признан лучшим материалом недели. Потом у кого-то из близких по возрасту день рождения. Продираться сквозь пробки на другой край Москвы очень не хочется, но если не приеду, именинник обидится. Кто-то просит прочитать книжку, написать отзыв, предисловие. Кому-то отказал, кому-то уступил, опять занимаюсь не тем. И все это, между прочим, бесплатно. И всякие юбилеи, презентации, куда идешь не потому, что тебе хочется или нужно, а чтобы приглашающего не обидеть. А еще — это уже просто валом идет — похороны и поминки. Мое поколение уходит, уходит, почти уже никого не осталось, а если сам еще задержался, то надо ж подумать о том, что и времени почти не осталось, и, если не затухло желание еще что-то успеть, постарайся не отвлекаться на постороннее. И вот уже, кажется, освободился от всего, что мешало, сел за компьютер, опять звонок: где-то кого-то ни за что посадили, просят подписать петицию или выступить самому. Или началась война за какую-то территорию, которая, как мне кажется, никому не нужна. Я, конечно, не государственный человек и, может быть, даже не патриот, но я об этой территории думаю так, что, когда она была не нашей, мы ей за умеренную плату пользовались, когда хотели, и сейчас за ту же плату можно получить примерно то же самое.

Есть такой украинский анекдот. Идут по степной дороге Петро и Микола. Видят, на дороге куча, извините, говна. Петро говорит: «Слухай, Микола, давай поспорим на тысячу гривен, шо я эту кучу съем». Микола согласился поспорить. Петро кучу съел. Идут дальше. Петро доволен, Микола переживает, что потерял тысячу гривен. Тут опять куча. Микола говорит Петру: «Давай поспорим на тысячу гривен, шо я эту кучу съем». Поспорили, Микола съел, Петро расплатился, идут дальше, думают, оба переживают. Микола решил выразить свои сомнении вслух: «Слухай, Петро, вот мы с тобой съели гомно. Ты съел кучу, и я съел кучу, а яка нам с того выгода?» Мне кажется, это относится к случаю со съеденной территорией. Ну ладно, территорию съели, но, позарившись на другую, напоролись на сопротивление. С той стороны и с этой погибают молодые, еще не видевшие жизни солдаты и невоюющие люди обоих полов и всех возрастов от младенческого до глубоко старческого. Рушатся дома, крушатся судьбы, одни люди гибнут, другие остаются без рук, без ног, без глаз. За что, про что? Никакие провозглашенные причины не заслуживают таких жертв. Видя все, это трудно промолчать. Но я же писатель, я творец. К тому же стар и болен и — хватит, навоевался. Что толку в том, что я выступлю и что-то скажу. Ни одной человеческой жизни не спасу, но себе навредить могу. Да, у нас еще есть кое-какая свобода (очень урезанная) выражения мнений. Остаются площадки (их не было в советское время), где можно высказаться прямо и безнаказанно. За мнения прямо никого не наказывают. Но мы же все видим, какая у нас общая атмосфера, как власть и подконтрольные ей СМИ (то есть все, кроме тех, кому выделена скромная квота на инакомыслие) относятся к сегодняшним «поющим не в ногу».

Я думаю, мало кто сомневается, что где-то в каких-то кабинетах создаются проскрипционные списки, которые до времени копятся и в какой-то час X будут задействованы. А для некоторых уже и сейчас время приспело. Люди как-то волнуются, гневаются, протестуют, выходят на малочисленные демонстрации, митинги и на одиночные пикеты, некоторых выборочно сажают или портят им жизнь как-то иначе, но и те, кого до поры до времени не трогают, знают, что они находятся в зоне риска. Ну, может быть, им больше нечем заняться. А мне есть чем, я писатель. Я пишу книги, которые читают, может быть, миллионы людей. У меня талант, который есть не у каждого. Никто не сделает того, что могу я один, и поэтому меня надо беречь. На демонстрацию или одиночный пикет может выйти кто угодно. Но никто, никто не сможет написать то, что могу только я. Никто на свете, только я один.

Эти мои размышления навеяны смертью Фазиля Искандера. Он умер, меня некоторые СМИ (немногие) просили сказать о нем что-нибудь, я сказал кое-что. Теперь скажу больше. Он был на три года старше меня, но в наших отношениях это не имело никакого значения, то есть мы практически одно поколение. Когда-то мы довольно тесно дружили сами по себе и домами. Ходили друг к другу в гости, угощали и угощались, читали друг другу новые тексты и обменивались комплиментами. Потом пробежала некая тень (подробности опущу), отношения надолго разладились. Но это не повлияло на мое отношение к его текстам. Меня сейчас спросили, как я оцениваю потерю писателя Искандера. Я сказал и здесь повторю, что эта потеря невосполнима. У нас сейчас писателями называют всех, кто что-то пишет, дешевый детектив, политический текст или рекламу какого-нибудь напитка, таких писателей тьмы и тьмы, их не отличишь друг от друга, но есть такие, которых в любое время по пальцам пересчитать, каждый из них создает свой неповторимый и ни на кого не похожий мир. Такого писателя не может заменить никто. Мир, созданный Искандером, не мог бы создать ни Толстой, ни Чехов, ни Пушкин — никто, кроме Искандера. Он создал свой язык, свой стиль, своих героев, свою страну, похожую на Абхазию, но это все-таки не Абхазия, а (можно назвать ее так) Искандерия. Миллионы людей его прочли и еще, я надеюсь, будут читать, восторгаться его фантазией, его героями и антигероями, его мыслями, его шутками и афоризмами, и он этого вполне заслужил. Но…

Без «но» не получается. На его похоронах, где я по уважительной причине отсутствовал, как мне передавали, была высказана мысль, что Искандер был настоящий писатель и потому не лез в политику. Ну да, не лез. Было время, когда лез, а потом перестал. На волне перестройки опять полез, а попозже опять перестал. Хотя что такое политика в наших условиях? Вот вы идете вдоль речки и видите — кто-то тонет и взывает о помощи. Вы бросаетесь в речку и с риском для себя самого спасаете тонувшего. Можно ли назвать это политикой? А если вы пытаетесь защитить кого-то от неправых гонений, если некоего человека, близкого вам или неблизкого, преследуют, сажают в тюрьму или творят над ним иную расправу, а вы за него вступились, несмотря на осознание того, что и с вами могут поступить точно так же, это не политика. Это что-то другое. Мое поколение еще застало времена, когда расправы над людьми чинились не только специальными органами, а всеми людьми, которые назывались общественностью. Типичный случай: вашего коллегу на собрании коллектива обвиняют в чем-то, в чем он не виноват. Все знают, что он не виноват, но всем говорят, что виноват, и каждый должен согласиться с этим поднятием своей руки. Не буду говорить о тех, кто виноват. А о тех, кто будут оголтело — из карьерных соображений, личной ненависти, или просто потому что подлец, горячо поддерживать заведомо ложное обвинение. Но большинство, подавляющее большинство к этой категории не принадлежат, и в душе все против, творящегося беззакония. Но каждый думает: если я проголосую против и даже просто воздержусь, то я этого человека не спасу, а сам стану следующей жертвой. Страх заставляет его пренебречь голосом совести, и он голосует вместе со всеми. Потом он будет страдать, пить водку или еще как-нибудь еще глушить свою совесть. Но среди множества людей попадаются отдельные, которым тоже страшно, но совесть и стремление к справедливости не позволяют им участвовать в коллективном уничтожении человека. Такому человеку тоже может быть страшно, но совесть требует от него перешагнуть через страх, и он поднимает свою дрожащую руку против. «Не могу молчать» Толстого — это не политика. Это крик души. В конце шестидесятых годов прошлого века диссидентское движение началось с того, что Искандер тоже выступал в защиту гонимых людей. До какого-то времени. Потом, когда всех писателей-«подписантов» наказали, многие стали уклоняться. Какое-то время и я уклонялся, полагая так, что этим людям, которых сажают, я помочь никак не могу, а себе наврежу — это точно. И держал себя за глотку. Потом перестал и был произведен в звание диссидента. Что касается Фазиля, то он тоже никаких писем больше не подписывал, но потом принял участие в создании альманаха «Метрополь». Это была не такая героическая затея, как нам задним числом выдают ее участники, но тем не менее двух писателей — Ерофеева и Попова исключили (не успев принять) из Союза писателей, Липки и Лиснянская из солидарности сами из Союза вышли. Аксенов вышел из Союза и уехал в Америку. Другие — Искандер, Битов остались и подверглись долгой опале. Я встречал в это время Фазиля, и кое-какие вещи мы с ним обсуждали. Ему, свободолюбивому, честному и совестливому кавказскому человеку многое, что происходило в стране, не нравилось, но он сжал зубы и молчал. Наш общий друг Бен Сарнов однажды рассказал ему о жизни одного из диссидентов, о жизни в условиях постоянной слежки. Он сказал: «Я бы так не смог». Короче, он уклонялся от выступлений по острым вопросам. Последнее время он, как я слышал, много болел и, может быть, вообще не очень воспринимал происходящее. А ты что ж, Николай Глазков? Аль забоялся? Забоялся. Но внутри него (он же был гордый кавказский человек) все бушевало. Происходящее в нем было, может быть, тем, что Александр Бек назвал «сшибкой» — когда характер требует сказать правду, а страх вынуждает смириться с ложью. Может быть, от этого была его душевная болезнь, которой он страдал.

Но как бы то ни было, он создал целый мир. Его выступления в защиту кого бы то ни было имели очень маленький КПД, и если бы их было даже намного больше, его основные заслуги оценивались бы не ими. Есть люди, вроде Пети Верзовенского, которым вообще наплевать на любого писателя, на любой талант, и гражданские подвиги они ценят намного выше художественного слова. Я помню, одна ярая диссидентка советовала Окуджаве разбить прилюдно гитару и высказать свое отношение к советскому строю и правам человека. Если бы Булат последовал ее совету, то окончил бы жизнь в лагере или психушке и прослыл бы героем, но мы не услышали бы многих его песен, которые он к тому времени еще не сочинил.

Это я к чему? К тому, что Фазиль Искандер был замечательный писатель — создатель своего неповторимого мира. Когда-то он участвовал в гражданском протесте. Но, если бы даже совсем не участвовал, его мир остался бы его миром. Его участие, как и участие почти любого другого (кроме, может быть, Сахарова и Солженицына), не изменило бы нисколько хода истории. Его публицистика не могла бы ни в малейшей степени соперничать с его прозой. А если представить себе, что он вообще оставил бы свое писательство, погрузился бы в пучину борьбы — ну и что? Стал бы одним из множества диссидентов. Одним из, но единственным в своем роде. Значит, имел право уклониться от борьбы, имел. И любой писатель имеет.

Может быть, и правда слишком сильно отвлекался и отвлекаюсь, когда пора уже не только себя самого, но и время, уходящее сквозь пальцы, поберечь. Всегда был и остаюсь сторонником компромисса. Без компромисса вообще невозможна жизнь в человеческом обществе. Но до какого уровня должен доходить компромисс, это каждый человек сам за себя определяет. В каждом нормальном человеке существуют черты, определяющие линию его поведения. Это честолюбие, инстинкт самосохранения, совесть. Страх и отчаяние. Но, даже если ты, допустим, писатель, ты живешь в своем мире, ты гордишься своими достижениями. Ну так и гордись. Но наши художники слова — они же хотят еще слыть правозащитниками, но защищать не своих соотечественников, а каких-то других в каких-то других странах. Раньше защищали Анжелу Дэвис и Манолиса Глезоса. Если ты писатель, а защиту прав своих сограждан считаешь политикой, так сиди и пиши, пестуй и развивай свой талант, доводи до совершенства свое мастерство. Зачем тебе этот Пен-клуб, защищать свое право защищать условную Анжелу Дэвис и условного Манолиса Глезоса, проявляя полное равнодушие к жертвам режима в собственной стране, это, дорогие художники слова, очень некрасиво.

Госдура

Терпел, терпел и не вытерпел. Почти по Толстому (не этому, а тому): не могу промолчать. Вот эта Поклонская, смазливая эта девица, она ведь депутат, бывший прокурор, генеральского звания. И вот она пишет о фильме, которого, между прочим, не видела. Но видеть его и необязательно, потому что такого фильма, который бы соответствовал всем ее обвинениям, вообще создать физически невозможно. Никакому гению не под силу. Причем эти обвинения — при всем моем почтении к уму, званиям и знаниям Поклонской — ну это просто, как говорится, бред сивой кобылы. Ну, бывает, девушки в период полового созревания пишут в своих дневниках какие-нибудь стишки или высказывания из мира мудрых мыслей вроде «Любовь — это бурное море, любовь — это злой океан». Некоторые вырезают откуда-нибудь и вклеивают фотографии своих недоступных кумиров: киноартистов, спортсменов и даже венценосных особ. Эта выбрала себе Николая Второго. Но если уж такой полет фантазии, и это все написать… то написала и разослала в Генеральную прокуратуру, в «Эхо Москвы». Но если бы не ее звания, то ее мыслями никто не стал бы засорять страниц никаких изданий. Но тут что происходит? Генеральная прокуратура разбирает, эксперты изучают, кинематографисты пишут протесты, православные диверсанты готовят горючие материалы для поджога кинотеатров. Ну, если бы мы существовали в нормальном обществе…

Если всерьез относиться к ее званиям, к ее положению, к ее мудрым мыслям, тогда следует привлечь к уголовной ответственности за покушение на Конституцию РФ и, в частности, за покушение на свободу слова, свободу самовыражения и художественного вымысла, свободу совести, разжигание ненависти и склонение религиозных экстремистов к насильственным действиям. Или если у нее что-то не в порядке с умственными возможностями — к примеру, у нее недостаток излишка ума, то тогда оказать ей психиатрическую помощь и установить, что она не соответствует занимаемому месту.

А если принять всерьёз закон о легализации семейного насилия, то там, в парламенте, в дружной семье наших депутатов отшлепать ее по-отечески, крепко, но без синяков, чтобы не позорила нашу замечательную Госдуму, которую из-за таких поклонских некоторые недалекие люди, включая известных телеведущих, называют госдурой.

Господа подхалимы

Хорошо, что у нас президент скромный и не хочет нарушать конституцию и, воспользовавшись своим теперешним положением, продлить самому себе заранее срок своей службы на высшем посту. А если бы захотел, что бы ему помешало? Верхняя палата или нижняя? Не смешите. Проголосовали бы «за» и дружно. Продлив службу срочную, можно потом перейти на сверх- или бессрочную, ограниченную только регламентом, отпущенным волей Всевышнего. С присвоением по мере накопления власти всяких званий — воинских, научных, литературных и прочих.

Отказ президента от продления срока можно считать похвальным, но то, что время от времени вопрос о продлении ставится, говорит о том, что наша демократия висит на ниточке доброй воли одного человека, который пока способен не поддаваться соблазну. Что, может быть, не так-то просто искушаемому придворными угодниками ежедневно и ежечасно.

Когда-то, когда Гарри Трумэн стал президентом Соединенных Штатов, его близкий друг вместо того, чтобы немедленно новоизбранного облизать и назвать высокопревосходительством, сказал ему приблизительно так: «Гарри, теперь, когда ты достиг таких высот, у тебя найдется много горячих поклонников, которые скажут тебе, что ты очень умен, мудр, велик и вообще прекрасен во всех отношениях. Но ты этого всерьез не принимай, ведь мы с тобой знаем, что это не так». Гарри это замечание вряд ли понравилось, но он голову другу не отрубил и даже на Аляску его сослать не посмел. Вообще в этих самых демократиях, с которых мы пробуем брать пример, не достигая в этом больших успехов, высших чинов похвалами не очень-то балуют и чиновники с этим мирятся. Я недавно в Германии, сидя перед телевизором, следил за дебатами в бундестаге по какому-то горячему поводу. Выступавшие в прениях нападали на Герхарда Шрёдера справа и слева, чихвостили его в хвост и в гриву и предлагали немедленно уступить власть другим, более умным. Бедный канцлер потел, краснел, но терпел. Некоторые, впрочем, его хвалили, но никому не могло прийти в голову предлагать ему остаться у власти сверх конституционного срока. Он и минимальный-то срок один кое-как продержался, а до конца второго вряд ли дотянет. Говорят, у нас две беды — дороги и дураки. А подхалимов к какой отнести категории? Они ж не по дурости льстят высшему начальнику, восхваляя его внешний вид, голос, осанку, походку или улыбку, посвящая ему панегирики, рисуя портреты и вешая их, где ни попадя.

Кстати, насчет портретов. Рассказывают, что однажды, при Николае Первом, приключилась такая история. Некий подданный его величества, назюзюкавшись в кабаке, как тогда говорили, до положения риз, сильно шумел и выкрикивал непристойности. Ему указали на висевший на стене портрет царствующей особы и попросили в присутствии государя-императора не выражаться. На что он вроде ответил: «Нас…ть мне на вашего императора». Гром с неба не грянул, но полиция появилась. Сквернослов был немедленно арестован, быстро судим и приговорен к битью шпицрутенами. Поскольку наказание это было хуже смертной казни, дело дошло до царя, а он, ознакомившись с приговором, высочайше начертать соизволил: «Передайте этому олуху, что мне на него тоже нас…ать, а местным властям — чтоб моих портретов по кабакам больше не вешали». Нет, льстецы — они вовсе не дураки. Они народ очень сообразительный, находчивый, но льстят по-разному. Некоторые вроде персонажа из сказки Шварца режут правду-матку в глаза: вы, ваше величество, гений. Граф Аракчеев называл себя преданным без лести, то есть льстил потоньше. Сталин собственными усилиями, но при поддержке льстецов был произведен в корифеи всех наук, воспет в стихах, в прозе и в бронзе. Брежнев до генералиссимуса не дослужился, зато стал кавалером ордена Победы и лауреатом высшей литературной премии. Хвалами, расточаемыми руководителю государства, льстецы стремятся его растлить, укрепить во мнении о собственной непогрешимости и в правильности решений, часто губительных для страны и народа. Мы над льстецами смеемся и пишем о них статьи в газетах чаще всего беззлобно, не сознавая того, что подхалимаж на нашей почве — это преступление, достойное отдельной статьи Уголовного кодекса.

Лесть в глаза начальству, особенно высшему, из соображений личной выгоды (а других соображений у подхалима не бывает) я бы приравнял к даче взятки должностному лицу при исполнении им служебных обязанностей. А попытку изменения конституции в угоду какой бы то ни было личности следует уподобить покушению на основные государственные устои.

2005

Депутат Пизулина

Депутат Пизулина любила часто выступать и при этом несла такую ахинею, что все эти фейсбучные хомяки, или как их еще называют, немедленно растаскивали ее, как Грибоедова, на цитаты. Ее слова, повторенные другими людьми и прочитанные заново, казались ей в самом деле настолько глупыми и смехотворными, что она подавала на цитировавших в прокуратуру. Ей казалось, что ее слова при первом оригинальном прочтении звучали хорошо и мудро, а при повторении другими людьми, оставаясь неизменными, наполнялись смыслом, не имевшим ничего общего с вложенным изначально. Цитаты ей в самом деле казались бредовыми настолько, что она не могла так сказать. Прокуратура, естественно, много времени тратила на проверки, но они ни к чему не приводили.

Неглиже

О власти

Нормальная власть ни в ком не нуждается. Слабая опирается на тех, кто хочет ей угодить. Но они за нее цепляются, пока она не пойдет на дно, как пойдет — так отцепятся.

Фактор Мурзика (продолжение)

Народ у нас скромен, аскетичен и терпелив. Он терпит капризы погоды и житейские невзгоды и готов обходиться малым. Считая, что всякая власть от бога, он терпел триста лет татарского ига и триста лет крепостного права. Семьдесят с лишним лет терпел советскую власть, включая такие ее подробности, как продразверстки, коллективизацию, и когда власть объясняла ему, почему на пути к светлому будущему он должен затягивать ремень, и когда особо туго приходилось — корову отбирали, за колоски сажали, за анекдот расстреливали, он все терпел. Не всегда понимал, почему с ним так обращаются, но исходил из соображения, что там наверху, наверное, знают, что делают, а нам этого знать не дано. Там сидят не с нашими головами. Помнится, во время временных продовольственных трудностей, которые никогда не кончались, потребитель, войдя в магазин и не обнаружив многого из того, чего ему в данный момент хотелось, молча вздыхал и выбирал из того, что было, то есть почти из ничего. А если иной раз и случалось ему посетовать на то, что чего-то там не хватает, то тут же находились весьма голосистые особи, чаще всего женского пола и преклонного возраста, которые воспринимали желание их согражданина купить за умеренную цену кусок колбасы определенного сорта неуместным капризом и корили такими примерно словами:

— Ишь, какой народ то пошел, разборчивый. Дай ему эту колбасу, а не эту. Зажрались! Забыли, как в войну лебедой питались, Ленинградскую блокаду не помнят.

И гражданину становилось действительно стыдно, потому что блокаду он и правда не помнил, потому что родился попозже. И желание протеста пропадало, и он продолжал терпеть, исходя из соображения, что плетью обуха не перешибешь, шилом море не согреешь, и в блокаду жили хуже, чем сейчас. А также полагая, что мы такие особенные, мы духовные, мы православные, мы привыкли к покорности, за нами триста лет татарского ига, триста лет крепостного права, и вообще мы дураки, чем и гордимся.

В сумасшедшем девяносто первом году народ проснулся. Потому что люди действительно схожи с баранами. Человек — животное стадное. Всякое стадо легко поддается внушению. Охотно идет за вожаками. Люди делятся на ведомых (большинство) и готовых вести. Если Его научили. Надо выбегать вперед и попытаться возглавить. Кто первый выскочит и громче других будет кричать, за тем толпа и пойдет. Когда толпа подступила к зданию КГБ и готова была его штурмовать, он выбежал и указал толпе на Дзержинского как на источник всех бед. Толпа яростно накинулась на железного истукана, снесла его и исчерпала свой бунтарский потенциал. Так что проснулся народ на короткое время и опять заснул, решив, очевидно, что теперь, когда приведенными им к власти оказались другие люди, все будет хорошо и славно. Эти новые люди тоже не с нашими головами, теперь-то уж точно наладят нашу общую жизнь, все у неразумного государства отберут, между нами по справедливости поделят… Однако и эти ожидания не оправдались, и, пропивши выданный ему в насмешку ваучер, человек впал в новую спячку. Последние годы терпел вертикаль, терпел малые заработки и убогую пенсию, терпел милицейский беспредел. Рост безработицы, цен, инфляции и количества олигархов. Понижение уровня жизни. Малые зарплаты и пенсии и большие цены на жилье, воду и электричество. Домов строилось много, а жилищные проблемы не решались. Из четырнадцати оставшихся инвалидов Отечественной войны трое жили еще в коммунальных квартирах, двое в бараках, а один и вовсе в коровнике, куда его выселила родная дочь. А еще что было? А скажите — чего не было? Были и чиновничий произвол, и взятки, и откаты. Народ нищал, чиновники богатели. Дороги были ужасные, а министр дорожного строительства построил себе виллу такую, что какой-нибудь арабский шейх позавидовал бы. А что касается порядка на наших дорогах, то выезжающий на них рядовой гражданин чувствует себя как штатский человек, попавший на войне на линию фронта. Потому что очень много развелось начальников от губернатора и до какого-нибудь районного прокурора, для которых никаких правил движения не существует. Эти со своими блатными номерами, сиренами, мигалками и крякалками носятся по всем дорогам по своим большим и интимным надобностям, не обращая внимания на дорожные знаки и сигналы светофоров и выезжая, когда надо и не надо, на встречную полосу, а то даже и на тротуар, что кончается для них разными неприятностями вроде сбития пешеходов и столкновений со встречными автомобилями. Только за последние два года случилось не меньше десятка ДТП с участием наших випов. На автобусной остановке судья Послушникова сбила двух студенток. Одна студентка погибла на месте, другая осталась калекой. После долгого разбирательства следствие пришло к выводу, что виноваты были сами студентки, потому что стояли у самого края дороги. Упомянутый выше министр дорожного строительства задавил пенсионерку Чиркову. Судебно-медицинская экспертиза показала, что старушка умерла от инсульта, поразившего ее еще до наезда на нее министерского автомобиля. Получалось даже так, что она по дороге шла уже в состоянии клинической смерти. Не далее как в конце прошлого года один начальник милиции на своем БМВ 750 столкнулся на встречной полосе с «жигулями» шестой модели. Начальника спасли подушки безопасности, а водителя и пассажира «шестерки» подушки не спасли, потому что их на «шестерке» не было. А где сейчас тот начальник милиции? В тюрьме. Ему сначала объявили о неполном служебном соответствии, а потом перевели в тюрьму. Начальником. Это я перечисляю только последние случаи, а сколько было предпоследних — не сосчитать.

Все, кому было что украсть, крали. Брали взятки или давали, или у одних брали, а другим давали. Работники шарикоподшипникового завода тащили с завода шарики и подшипники, работники мясокомбината тащили мясо. Тащили деньгами. Как существовала такая система, понять невозможно, но как-то она существовала. Доктора брали взятки у пациентов и брали так дорого, сколько ни один честный пациент заплатить бы не мог.

А что же наши люди? Неужели они об этом всем не знали? Как не знать! Знали, конечно. И даже иной раз выражали возмущение. Но где-нибудь дома, на кухне, между собой. Вполголоса. За что сами себя прощали, говоря: «А что мы можем сделать? Мы люди маленькие. Мы чего-нибудь вякнем, еще хуже будет. И что толку в наших протестах. У нас всегда так было. Так было, так есть и будет». Успокаивали себя, что и так жить можно.

Помогали народу все терпеть вера в идеалы — изма, и в тех людей, которых писали через черточку, которая потом заменилась верой в Бога и в президента. Президента все любили. Ну не все, а почти все. За исключением некоторых отдельных, которые почти незаметны. И шла за ним слава собирателя земель русских. Спортивный, непьющий, набожный, скромный, решительный. Потому сразу дали ему карт-бланш. Взять власть в свои руки согласился, потому что ну не было никого лучше.

Но вот стали его критиковать и систему им созданную тоже, и в печать, которая не совсем заглохла, стали проникать факты, сплетни, слухи и домыслы. Взрывы домов, и вокруг беспредел. Стали смотреть на него без розовых очков, стали шептаться, потом все громче, стали гневаться, а потом и смеяться. Появились всякие бунтари, радикалы, отчаянные головы, которые чуть что — выходили на улицы с протестами. В одиночку или по пять-шесть человек выходили с плакатами, на которых писали всякие возмутительные призывы: Россия без молока, Россию без чего-то не отдадим, не забудем, не простим, Нет полицейскому беспределу, Начальника на нары, и все в таком духе. Собирались в самых неподходящих местах, мешали дачникам, кортежам — в общем, сильно мешали. Их разгоняли, судьи давали им разные сроки по пять-десять-пятнадцать суток. С ними обращались по-хорошему. Ну, иногда били дубинками по башке. А в общем народ терпел и веселился, пока не случилось. Бывает так, что человек терпит, терпит, и вдруг какая-то малая капля переполняет чашу терпения, и он звереет.

А случилось вот что. Престарелый кот Мурзик, беспородный, но очень умный, принадлежавший гражданке Коноплевой, жившей по проспекту Маршала Погребенько, дом 60/12, в городе Закедонске Закедонской области, переходя дорогу с соблюдением правил ПДД и на зеленый свет (будучи в силу возраста подслеповат, он все же светофор видел и цвета различал), был задавлен автомобилем марки «Порше Кайен», а потом во время похорон внезапно выскочил из гроба и скрылся. После чего (или в результате) на Маршала Погребенько образовалось кровосмешение и волнение, переметнувшееся, как пламя во время лесного пожара, с закедонской окраины в самый центр отчизны. Но это стало понятно не сразу и не всем.

Накануне приехал к президенту в гости старый его товарищ Феликс Бормодиянов. Пожаловался президент старому товарищу на журналюг этих проклятых, которые достали его.

— Ну что ж ты хочешь, — отвечал товарищ, — гласность — это ж такая вещь, что с ней надо считаться.

— Да какая у нас гласность? Черт ти что. Вспомни, было время. Границы закрыты, цензура тотальная, вся информация только из газеты «Правда», которая печатает только то, что хочет и не печатает, чего не хочет. Тотальная безгласность. Вот это было время.

Действительно, в таких условиях власть может позволять себе все. Любого человека, любое количество людей объявить японскими шпионами, польскими лазутчиками, вредителями, отравителями вождей и колодцев, посадить, расстрелять. Общество, которое не знает никакой иной информации, не может себе представить, что столь красочные обвинения могли быть просто выдуманы какими-то пропагандистами, следователями или журналистами, воспылает праведным гневом. Оно слушает, оно внимает, оно проникается ненавистью к осуждаемым и кричит: «Расстрелять как бешеных собак!» Ни больше ни меньше. Оно не видит никаких оправданий этим ужасным злодеяниям, этим чудовищным замыслам и не знает наказания этим злодеям справедливее, чем расстрел. Так бывает при полном отсутствии гласности. Но, если гласность существует хотя бы в умеренном виде, с ней надо считаться. Нельзя совершать поступков, возмущающих многих людей даже в том случае, если люди молчат. Они молчат, но запоминают и копят недовольство, пока оно не достигнет краев того сосуда, которое называется терпением. Как достигнет, так хлынет через край и так может хлынуть, что уже не остановишь ничем. Старик Макиавелли говорил когда-то, что правитель должен опасаться довести свой народ до ненависти и презрения к себе.

— Я тебе скажу, — продолжал Бормодиянов, — главное — опасайся быть смешным. Когда услышишь о себе язвительный анекдот, посмейся. Когда услышишь второй, насторожись, когда услышишь третий, считай, что твоя песенка спета. Когда народ начнет волноваться, тогда уже будет все хорошее принимать за плохое, ни одному слову не поверит, на любое слово обидится. К примеру, перевернули машину с полицейскими. Полицейских сил оказалось недостаточно, а недостаточные бежали. Сместили министра МВД, а его заместитель объявил, что они с народом, и в отношения власти и народа вмешиваться не будут. А когда полиция не вмешивается, тогда власть становится беззащитной. Народ подступил к Кремлю. Президент приказал министру обороны выдвинуть войска. Министр приказал войскам выдвинуться. И пошло-поехало.

В два часа ночи президенту позвонили. Звонок принял дежурный офицер подполковник Бутыркин. Сначала долго не мог понять, что ему говорят, потом включил радио «Голос Москвы» и только после этого пошел будить главного начальника. Хотя был приказ никогда не будить. Будить только в чрезвычайных случаях, как-то: вооруженное нападение, звонок президента Соединенных Штатов Америки или Полины Потапкиной. Народное восстание регламентом предусмотрено не было. Президенту припомнили все: и вертикаль, и то, что выборы провел не так, как надо, и что с женой не живет.

Президент, правда, с некоторых пор жил один. Его жена, не выдержав тягот и лишений положения первой леди, покинула его и ушла в монастырь, оставив его одного. Президент, несмотря на то, что вел здоровый образ жизни, был человеком нервным, страдал бессонницей, принимал много снотворных, засыпал с трудом и спал слишком чутко. И тут — такое.

— Звонил председатель ФСБ, сообщил что в городе восстание.

— Чо, чо, чо? — спросонья переспросил президент.

Он любил свою родину и потому хотел стать президентом пожизненно и даже дольше, полагая не без оснований, что в стране нет никого, кто любил бы страну больше него. Его бескорыстие было общеизвестно. Образ жизни — тоже. С утра пробежка, работа на тренажере и с гантелями, холодный душ и завтрак — овсяная каша на воде, половина розового грейпфрута и растворимый кофе без сахара и молока. У него был тяжелый день. Не какой-то особенный, а обыкновенный тяжелый. Поездка на птицефабрику. Встреча с президентами четырех республик. Встреча с руководством правящей партии. Подписал два соболезнования по поводу смерти крупного ученого и известной актрисы. Подписал четыре поздравления с юбилеями. Принял чрезвычайного и полномочного посла Республики Чад по его просьбе. Дал интервью британскому еженедельнику. Завтракал, обедал и ужинал. Прогулял собаку. Массаж. Постель. И тут — такое.

Какой-то наглец задавил кота, и все вдруг поняли, что так жить нельзя. Нельзя терпеть этот произвол, этот беспредел на дорогах, это обворовывание чиновниками народа, эти бесчестные суды, эту безнаказанность полицейских бандитов. Началось долгое противостояние. Руководитель левого марша Алексей Молодцов объявил сухую бессрочную голодовку. Именем Мурзика. Не забудем, не простим! По телевидению выступил ведущий программы. За честные выборы. Россия без… Парламентская демократия. Тут присоединились лимоновцы, Партия пива, Партия безалкогольных напитков. Партия кваса. Объединение «Квасной патриот». Весть о том, что на Маршала Погребенько в Закедонске в честь Мурзика собралось большое количество народа, облетела Интернет. В столице в ту же честь собрались все, кто хотел бороться. Флэшмоб. Прибежали защитники животных. Зверски убит кот Мурзик. И не важно, куда он потом делся. И убит ли. Если бы он сам попал под машину, это бывает, но тут речь идет о наглом поведении. Водитель скрылся с места преступления. Они скоро нас всех сделают мурзиками. Даже не подумал остановиться. Простим мы ему: да или нет? Нет. Отомстим мы ему: нет или да? Да. Арнольд же Либерастов выступал все время за мирное решение проблемы. Ни в коем случае не революция. Ни в коем случае не беспорядки. Мы законопослушные мирные граждане, мы выдвигаем законные требования и предлагаем власти к ним прислушаться.

Власти прислушались: Президент Российской Федерации внял доводам оппозиции, устыдился и подал заявление об увольнении по собственному желанию. Увольнение выглядело приблизительно так. Прислушавшись к протестам и критике граждан, я пришел к выводу, что действительно, то есть они меня убедили, что я пришел к власти нелегитимным путем. Исследовав то, как прошли президентские выборы, изучив соответствующие доклады председателя избирательной комиссии, министра внутренних дел, прокурора и прочих лиц, ответственных за проведение избирательной кампании, я пришел в ужас от того количества и качества нарушений во время выборов, которые происходили на территории России, а еще хуже на некоторых национальных территориях, где число поданных за меня голосов иногда переваливало за сто процентов. Поняв все это, я испытал чувство жгучего стыда и понял, что нахожусь не на своем месте. Что по существу с возложенными на меня обязанностями не справляюсь. И, кроме того, должен признаться, что за время моего нахождения на высоких постах я был не всегда щепетилен в отношении государственных средств, как находящихся в бюджетном обороте, так и поступающих от наших торговых сделок по продаже нефти, газа, золота, алмазов и других полезных ископаемых. Поэтому я обращаюсь к народу Российской Федерации с просьбой освободить меня от обязанностей президента Российской Федерации. Все средства, добытые мною незаконным путем, а также все лично принадлежащее мне имущество, кроме двухкомнатной квартиры и автомобилей «Жигули», «Нива» и двух прицепов, я намерен вернуть государству. Прошу не судить меня слишком строго. Попробуйте встать на мое место, кто из вас не соблазнился бы появившимися возможностями. Прошу учесть, что мое раскаяние является добровольным, чистосердечным и глубоким. Что касается моей дальнейшей судьбы, то я готов служить родине, как и прежде, выполнять работу, которой был обучен в высшей школе КГБ, бороться с разлагающим влиянием госдепартамента и иностранных разведок. Вести работу с гражданами, готовыми встать на путь враждебных действий против своей страны, искать, находить, разоблачать и подвергать суровому наказанию тех, кто полностью предался врагу, и чье исправление маловероятно. Понимаю, что с этим заявлением я должен был бы выступить по главным каналам федерального телевидения, но мне очень стыдно появляться перед народом.

Это заявление висело на президентском сайте и вызывало бурю откликов. Было перепечатано двумя отечественными газетами и некоторыми зарубежными.

По всей стране началось всенародное ликование. Масса народу высыпала на улицы, остановив движение автомобилей, автобусов, троллейбусов и трамваев. Такой радости в России не было после 9 мая 1945 года. То, что было полностью парализовано движение общественного транспорта, никого не заботило, кроме тех, кто нуждался в срочной медицинской помощи. Некоторые из последних так и умерли с выражением восторга на устах. Общего митинга не было, но были малые бурные митинги на каждом перекрестке.

Радость одних омрачалась желанием других найти пособников прежнего режима, провести люстрацию, наказать всех, но первые благоразумно возражали, говоря, что наказать всех невозможно, наказать одних и не заметить других будет несправедливо, а поэтому лучше не наказывать никого. Сторонники же наказания на это возражали резонно, что этих преступников надо наказать хотя бы для того, чтобы те, кто когда-нибудь, сочтя обстановку благоприятной, тоже будут нарушать права человека, так вот надо чтобы каждый такой потенциальный преступник знал заранее, что он не застрахован от возмездия.

Что касается воровства первого лица, то была создана специальная комиссия, представленная высшими чинами светской власти и патриархии и возглавлявшаяся патриархом. Он на заседании комиссии предложил не судить бывшего президента слишком строго.

— Ну давайте, — сказал он, — разберем по существу и по совести. Да, воровал он, а кто из нас не ворует, ну поднимите руку, я хочу посмотреть на того единственного в нашей среде, если он найдется. Мы все по мере возможности что-нибудь подворовываем. Митрополит Профирий подал реплику, что ну да — воруем, но в не в таких же размерах, а что больше других, так у него ж и соблазн был такой, какого мы не испытывали. Это ж такое искушение, перед которым, представьте себе, кто из вас мог бы наверняка устоять.

— Конечно же не в таких, поскольку таких возможностей не имеем.

Митрополит Профирий жил в отдельной трехэтажной келье с европейским ремонтом. Про него говорили, что он торгует водкой, табаком и недвижимостью. Говорили, но никто не верил, что его троюродная сестра не сестра его вовсе, а просто сожительница. Но в это никто не верил, потому что митрополит был величественен и крестился на все, что можно. В первый раз она колебалась: мол, как же так, грех ведь, батюшка, на нас же кресты.

— А ты его сними, а как согрешим, то опять наденем, а надевши — покаемся.

Пока обсуждали, вдруг он появился. Оказывается, он никакого заявления не писал, а какие-то злоумышленники взломали президентский сайт и там разместили это заявление, которое сами же и сочинили.