Загадка пенсиона"'Вальдберг"

Глава 2

Ещё не забрезжил рассвет, а мы уже мчались в кэбе, который, грохоча по сонным улицам, вёз нас на вокзал. Если бы не выплывавшие изредка из тумана фигуры спешащих на работу мастеровых, можно было бы подумать, что лишь Холмс, я да кучер встали в такую рань. Мой друг молчал, втянув голову в поднятый воротник. Глядя на него, молчал и я. Лишь сидя в вагоне поезда, который, стуча и покачиваясь, нёс нас в Девоншир, я решил заговорить с Холмсом, дабы нарушить наше молчание, длившееся с момента отъезда с Бейкер-стрит.

— Вы думаете о деле? — неуклюже спросил я.

— Ваша способность к дедукции, Уотсон, постоянно растёт, — ответил он. Вы сумели доказать это вчера вечером на Бейкер-стрит, но сегодня она у вас пошла на убыль. Нет, я не думаю о деле. Ради чего толочь воду в ступе? Мы же не имеем ни единого факта. Постройка предположений на пустом месте, я вам, как-то, это объяснял, может отрицательно повлиять в дальнейшем на ход рассуждений… А дело может оказаться пустяковым. Представьте себе: не зная о нём практически ничего, я срываюсь с места! Да, по-видимому, всё для того, чтобы не умереть от скуки. Это убийство, может случиться, и вовсе не имеет никаких тайн. Просто, и как это часто бывает, инспектор, ведущий следствие, не захотел должным образом напрячь свою голову, пораскинуть мозгами.

— Холмс! — воскликнул я. — Ну, с чего вы вывели, что это убийство?! Это может быть кража, например, или похищение. Ведь в телеграмме конкретно ничего не сказано. Там же написано: «…в деле, имеющем таинственные моменты».

— Это же элементарно, Уотсон! Ведь если чуть-чуть подумать, то, можно прийти к выводу, что это убийство. Взвесьте тот мизер, который мы имеем, и вывод напросится сам собой. Конечно же, это не сто процентов, это всего лишь моё предположение.

— Оно окажется правильным, я в этом не сомневаюсь. Но, хотелось бы узнать, как вы пришли к этому? Вы простите меня, Холмс, но за наши долгие годы дружбы я так и не научился понимать ваши методы: ни из чего делать точные выводы. Взвесьте, пожалуйста, в слух тот мизер, который мы имеем.

— В данном случае всё просто. Во-первых, время доставки телеграммы: была уже ночь. Это говорит о спешности и, следовательно, о важности. Далее, если бы это была значительная кража, то, о ней бы уже написали, ведь событие произошло не вчера вечером, а раньше, — и он потряс газетою бывшей в его руках. — Но, в них о пенсионе «Вальдберг» ничего нет. Если кража была бы весомой, то газеты не упустили бы этого. Значит кража незначительная. Но это так же не соответствует истине, так как в этом случае, я уверен, Хопкинс не стал бы меня беспокоить. Похищение, я отбрасываю сразу. Похищают кого-либо у людей знатных или богатых. Газеты не обошли бы это событие, но они молчат. Следовательно, никакого похищения. Что остаётся? Остаётся убийство. Лишь в этом случае, кто бы ни была жертва, расследование имеет значимость. А так как крупные газеты не пишут об этом ни строчки, то я делаю заключение, что убитый личность незначительная, но и не крестьянин.

— Ну а это-то вы из чего выводите? — изумился я.

— Здесь, дорогой доктор, я имею самое зыбкое утверждение. Я делаю вывод об этом из каких-то непонятных мне предчувствий. Они, эти предчувствия результат смешивания в моём «чердаке» тех данных, которые мы уже имеем. Это: и «пенсион Вальдберг», и «таинственные моменты», и отсутствие в газетах сообщений.

— А может, пострадавшие просили о неразглашении?

— Уотсон, вспомните, кто нас пригласил! Хопкинс — Скотланд-Ярд! Начато официальное расследование. Какие уж теперь могут быть тайны. Но из-за незначительности дела интерес, я думаю, проявила лишь местная пресса.

После всех этих доводов я не мог не согласиться с моим другом.

— Кстати, Хопкинс вызывал меня уже несколько раз, и все его приглашения были интересны. Хочу надеяться и на этот раз, хотя кто знает, — сказав, Холмс отбросил газету и принялся набивать трубку.

На маленькой станции Кэмб-Уэлс, где мы вышли, нас ожидал инспектор. Погода, встретившая нас в графстве Девоншир, оказалась такой же дождливой, какой нас проводил и Лондон. От горизонта до горизонта небо было равномерно застлано серым моросящим покрывалом. Царило безветрие, и от вертикально падавшего мелкого дождя нас прекрасно укрыли наши зонты.

— Очень рад, что вы приехали, мистер Холмс и вы, доктор Уотсон. Я надеялся и думал, что если вы, мистер Холмс, согласитесь помочь, то непременно прибудете с первым поездом, — приветствовал нас инспектор.

— Как видите, вы не ошиблись. Далеко ли отсюда до пенсиона? — спросил Холмс.

— Две мили, — ответил инспектор, поёживаясь от сырого холода.

— Едем, и вы введёте нас в курс дела по дороге.

Как только колёса нашей коляски покатились по шоссе, Стэнли Хопкинс начал излагать факты.

— Погибший, — Джордж Пин, из Лондона. Род занятий пока не установлен. Прибыл и остановился позавчера вечером, в половине восьмого. Снял номер на одну ночь. Пообедав, заказал завтрак в номер на восемь утра. После этого поднялся к себе наверх.

На утро, как он и заказывал, горничная Энн поднялась на второй этаж с завтраком, но на её стуки в дверь никто не отвечал. Дверь была заперта. Горничная, посмотрев в замочную скважину, увидела, что ключ торчит изнутри в замке. Это вызвало у неё беспокойство, и она поспешила за портье Уилкимом. Когда, уже вдвоём, вернулись к двери номера пятнадцать, и не достучались в очередной раз, подняли тревогу.

Хозяин пенсиона, Франс Даплхор, при помощи проволоки повернул и протолкнул ключ внутрь. Да, забыл упомянуть, что сначала, сэр Даплхор хотел проникнуть или хотя бы заглянуть через окно, при помощи лестницы, но окно оказалось закрытым ставнями. Итак, протолкнув ключ в комнату, хозяин пенсиона открыл дверь запасным ключом. Когда присутствовавшие при этом вошли в комнату, то, обнаружили там бездыханное тело сэра Пина, с огнестрельной раной в области сердца. Тут же послали конюха, Тома Рудэра за констеблем. Тот, прибыв на место происшествия и осмотрев его, закрыл номер, забрав оба ключа. После чего он связался по телеграфу со Скотланд-Ярдом. Сюда был направлен я.

Осмотрев комнату, жертву, и опросив потенциальных свидетелей, я усомнился в своих первых выводах. Поначалу всё выглядело как самоубийство: погибший полулежал поперёк кровати в ночной рубашке, посередине груди, ближе к сердцу, зияла рана от пулевого ранения, а в правой руке он держал револьвер, в котором отсутствовал один патрон.

— Хорошо, Хопкинс. А что же вас побудило усомниться в самоубийстве? спросил Холмс.

— Меня почему-то сразу встревожила одна догадка: почему самоубийство жильца номера пятнадцать обнаружилось лишь тогда, когда горничная понесла ему завтрак, а не в момент выстрела, который отправил Джоржа Пина на тот свет?

— Превосходно! — произнёс Холмс. В этот момент я заметил, как блеснул огонёк в его глазах. Он подался вперёд и ястребиные черты его лица, подчеркнув свои контуры, выразили напряжённое внимание. Настал один из тех моментов, которые были для него самым интересным в жизни. Мой друг даже чуть поёрзал, устраиваясь удобнее для внимательного прослушивания информации. Убийство, смерть — ужас одним словом, привнесли в него интерес и, начинали разжигать азарт охотника, хотя сказать, что он был чёрств душой, нельзя было ни в коей мере.

— Когда бы это ни случилось, — продолжал инспектор, — выстрел должен был сразу же поднять беспокойство, а его, как выяснилось, не слышали даже жильцы соседних номеров. Это, пожалуй, единственный момент, указывающий на какую-то таинственность в этом деле. Из вещей как будто ничего не взято: нет следов указывающих, что кто-то в них рылся, да и следов присутствия второго лица не обнаружено. Потайных дверей и люков в номере не найдено. Самоубийство? Постоялец застрелился? А выстрела никто не слышал! И ещё одна деталь показалась мне странной, хотя, может, лишь показалась.

— Давайте Хопкинс, выкладывайте. Мелочи всегда играют важную роль, потребовал Холмс.

— Характер раны и окружающее её пространство: рана выглядит так, как будто стреляли с очень небольшого расстояния, но не в упор, как это бывает при самоубийствах. Об этом говорит ещё и внедрение порошинок, следов пороха. Они разбросаны на некотором расстоянии от входного отверстия. Допустим невероятное: Пин стрелялся с вытянутой руки. Тогда удобнее держать револьвер не как обычно, а как бы стреляя от себя, но повернутым к себе стволом и давить на курок большим пальцем, а не указательным, как при нормальной стрельбе. У покойного на курке лежал указательный палец. Да и кто же стреляется с вытянутой руки?

— Хопкинс, вы подметили много важных деталей.

— И ещё на счёт следов пороха. На рубашке и теле погибшего их, как мне показалось, довольно мало. Эта деталь говорит — стреляли с нескольких футов. Если заключить, что произошло самоубийство, то этот факт противоречит данному выводу. Если же это убийство, то, как убийца покинул комнату? И опять же, выстрела никто не слышал. Не понимаю! Поэтому, мистер Холмс, я попросил помощи у вас. В течение вчерашнего дня мы пытались определиться и не смогли. Если бы это было явное самоубийство, оно не вызывало б у нас затруднений и я не стал бы вас беспокоить.

— Когда наступила смерть?

— По словам доктора, вызванного констеблем и осматривавшего тело через час после обнаружения, смерть наступила примерно в три часа утра.

— Время самого глубокого сна. А где находится тело? — спросил Холмс.

— Труп уже отправили в морг, но всё остальное на месте.

За рассказом инспектора путь от станции до пенсиона пролетал, казалось, незаметно. Я не был прикован к рассказу Хопкинса как мой друг, и, поэтому не лишил себя возможности поглядывать по сторонам, обозревая местные пейзажи. Медленно выплывали из дымки, стоящие в отдалении слева одинокие домики с остроконечными крышами, укрытые отчасти островками леса и кустарниками. Справа же простирались поля покрытые вереском и каменными нагромождениями, постепенно переходящие в сумрачную даль, над которой словно рваный тонкий занавес висел полосами дождь. Отсутствие жилья по правую сторону дороги говорило о подступающих, из тёмной дали болотах. Не зря этот уголок был популярен у охотников.

При подъезде к пенсиону, когда в серой дымке показалось его смутное очертание, в нашей коляске наступило молчание. Пенсион «Вальдберг» встречал нас мрачностью и унынием, как будто сожалел о случившейся в нём трагедии.

Здание пенсиона открыто говорило, что ему не менее ста лет. С обоих углов оно поросло плющом, поднимавшимся по его стенам до самой крыши. Окна двух этажей, несколько увеличенных размеров, подсказывали о внутренней перестройке особняка. Крыльцо главного входа, тоже подверглось усовершенствованию и, как и углы здания, оно было охвачено с обеих сторон плющом, который, сходясь на его крыше, начал уже штурмовать стену второго этажа.