Глава 15

Что должен думать и чувствовать мужчина в момент, когда его называют чужим именем?

Зависит от обстоятельств, обстановки, времени, места, повода, причины… А еще зависит от того, кто называет и чьим именем. Для Марка тем утром все было предельно ясно. Как он вышел на достойного фотографа, который сможет исполнить его заказ максимально хорошо? Через Яра. Где они встретились во второй раз после первого расставания? На мероприятии Яра. Кого он застал на ее пороге посреди ночи? Яра. Чье имя слетело с ее губ, стоило ему попытаться достучаться до ее сонного сознания утром? Имя Яра.

Он мог разбудить, мог что‑то выяснять, задавать ненужные вопросы и получать такие же ненужные вопросы, но почему‑то решил этого не делать. Он не хотел оправданий и виноватых взглядов, не хотел слышать, что просто стал орудием мести. Именно поэтому встал, собрал вещи и тихо ушел. Затормозил только на пороге. Затормозил на долю секунды, засомневался. Хотелось вернуться, хотелось разбудить и убедить ее, да и себя в том, что так не будет. Что с ним не будет мести. Но это не значит, что с ним не будет ничего вообще. Но сделать себе это Марк не позволил. Открыл дверь нараспашку, наступил на очередной чертов апельсин, собрал их вместе с остальным скарбом, закинул в квартиру, а потом захлопнул дверь, уничтожая пути к отступлению.

Злился ли он тогда? Наверное, нет. Злился позже, когда успел все обдумать, утрамбовать у себя в голове, разложить по полочкам логики и осмыслить. А когда уходил не смыслил ничего. Его ударили обухом по голове и он вел себя соответственно.

А потом были две недели на подумать. Две недели на забыть. Две недели на выбросить из головы или возненавидеть на худой конец, а он мог только заставлять себя отвлекаться каждый раз, когда мысли возвращались к ней, а еще стиснув зубы отбрасывать телефон, когда она пыталась позвонить. Зачем? О чем им разговаривать? Он и так все понял.

Марк убеждал себя в этом долго, и даже местами эффективно. По крайней мере, это было эффективно до сегодняшнего вечера. И вот, стоило ей вновь появиться в его жизни, как все его оборонительные планы разрушились. Теперь‑то он понял кое‑что другое — если они не поговорят сегодня, не поговорят уже никогда.

Потому и не послушался, потому поехал следом. Потому готов был ждать хоть всю ночь, не согласись она на разговор.

Марк точно не знал, когда именно протрезвел, когда с глаз спала поволока ревности и обиды. Возможно, дело даже не в пощечине, он просто понял… Понял, что совершил ошибку еще тогда, уйдя утром из ее квартиры и из ее жизни.

А теперь, снова сидя на ее диване и напряженно вглядываясь в профиль девушки напротив окна, он непроизвольно скривился, стоило Снежане начать свой рассказ.

— Что тебя интересует? Хотя нет… Я знаю, что тебя интересует. Помнишь, на дне рождении Самарского я сказала, что не сильно близко общаюсь с Сашей, зато хорошо знаю Ярослава? Тогда я не врала, я знаю Ярослава очень хорошо. Шесть лет я считала, что проживу с ним долгую и счастливую жизнь. Ярослава Самарского… я любила.

Что он хотел услышать? Возможно, неправдоподобную сказку, искусную ложь, наивную правду, но не это. Никак не это. Вот только перебивать не смел. И лицо заставил себя расслабить и кулаки не стискивать с такой силой. И слушать… Слушать внимательно.

— Я не мастер рассказывать сказки, это больше по вашей части, — девушка сверкнула глазами, вновь обращая внимание на него, но тут же снова сосредоточила взгляд на окне. — Это вы умеете рассказывать правдоподобные сказки о том, что больно не сделаете, что любите, что думаете, что ждете встреч. У меня вряд ли получится так красиво, но я попытаюсь. Когда‑то давно, неподалеку отсюда жила семья — отец, мать и двое их детей. Девочка и мальчик. Девочка была младше брата на семь лет, а потому совсем не подходила на роль его друга в детских играх, зато на эту роль подходил другой… мальчик. Ярослав Самарский не всегда был жутко богатым, жутко серьезным бизнесменом, когда‑то он был просто мальчиком — подростком, другом моего брата. Не просто другом, лучшим другом. Они проводили вместе дни, вместе попадали в передряги, дрались друг за друга, а потом вместе придумывали, как оправдать наличие друг у друга синяков. Между собой они тоже дрались, конечно, но друг за друга — чаще. Сначала, учились в одном классе, потом — в одном университете, потом вместе занялись делом. В двадцать, совсем еще мальчишками решили, что это у них получится… И получилось. Хотя… Я сомневаюсь, что получилось бы, стой у руля Дима.

Снежана не оборачивалась, продолжая смотреть в окно, но прекрасно представляла сейчас перед собой лицо Марка, а еще ближе видела картинки тех дней, воспоминания оживали перед глазами, возвращая ее туда.

— Дима, это мой брат, как ты мог догадаться. Я ведь уже говорила о нем? — Снежана сощурилась, вспоминая. — Да, говорила. Тогда, на базе. Но это не важно. Стой у руля не Ярослав, они бы прогорели. Не смертельно, конечно, тогда им особо нечего было терять, но постепенно, появлялись новые возможности, они правильно их использовали, росли… росли… И вот, Слава и Дима больше не просто Слава и Дима, а люди, заказывающие музыку в городе и не в одном.

— Но это не твоя история, — Марк перебил ее тихим замечанием, боясь спугнуть и в то же время не в состоянии справиться с осознанием того, что она пытается ходить кругами вокруг главного, не решаясь сделать шаг внутрь этого круга.

— Почему же? — девушка вновь оглянулась, кривя губы в грустной улыбке. — Очень даже моя. Имей терпение. Так вот, они росли, взрослели, рисковали и получали от этого удовольствие, а еще неплохие деньги, и я росла. Росла рядом, наблюдая за ними исподтишка, пряча свое любопытство и желание быть поближе, под маской холодности и незаинтересованности. Я почему‑то думала, что Ярослав не может даже мыслить обо мне, думала, что абсолютно ему безразлична. Хотя нет, небезразлична настолько, насколько может быть небезразлична сестра друга. А оказалось, что я ошиблась. Мне было шестнадцать, ему чуть больше двадцати, у нас была любовь, Марк.

Слово «любовь» она протянула, пробуя его на вкус. В ее исполнении получилось горько.

— У меня вдруг осуществились мечты, а он получил желаемое. Тогда он желал меня. Знаешь, ему и долго ухаживать‑то за мной не пришлось, впрочем, тебе ведь тоже не пришлось. Я когда его видела, у меня уже сердце из груди выскакивало и ноги тоже подкашивались. Сейчас кажется — глупости, глупости романтичных дурочек, но я такой и была. Жутко романтичной и жуткой дурой. Это были мои первые отношения. Настоящие, серьезные, такие, чтоб на всю жизнь. Я уже в шестнадцать знала, как назову наших детей, какие имена созвучны с отчеством Ярославович, какой красивой будет наша доченька с голубыми глазами и кудрявый сын. Я была самой настоящей дурой!

Материализую мысли словами, Снежана словно ощущала, как правда выходит из нее. И становилось легче. Впервые она проговаривала это все вслух, и ей становилось легче.

— Прошел год, я выпустилась из школы, поступила в университет, Ярослав это одобрил, а сам продолжил заниматься бизнесом. Прошло два года — я занялась фотосъемкой профессионально, Ярослав это одобрил, а сам продолжил заниматься бизнесом. Прошло три года, я будто невзначай сказала, что его квартира находится ближе к университету, чем наша и оттуда ближе было бы добираться, Ярослав это одобрил, а сам… купил мне эту квартиру, еще ближе к чертовому университету, и продолжил заниматься бизнесом. Прошло четыре года, пять, я все так же его любила, любила и чего‑то ждала. Даже толком не скажу чего. Движений вперед, наверное. Ему было комфортно так, как есть — жить своей жизнью, не посвящая в нее меня, а потом появляться на пороге и делать вид, что мы не виделись каких‑то несколько часов, а не днями и неделями. И если честно, я даже не знаю, почему это меня обижало. Ведь он вроде бы заботился, не хотел нагружать своими проблемами, пытался оградить от сложностей, которые касаются только его. Но меня это бесило до белого каления. Я хотела быть частью его жизни. Не боковой пристройкой в его огромном доме, а его центром. Эгоистично? Возможно. Но так живут все. Они советуются, делятся, что‑то планируют, в их жизни есть какая‑то определенность. А в моей ее не было. Я жила от приезда Ярослава до его отъезда. Моя жизнь делилась на жизнь с ним, в те дни или часы, которые он уделял мне, и на жизнь без него, когда он был занят. Любые же мои попытки совместить эти две части заканчивались провалом. С тобой было такое, что родители не приходили на твой детский утренник? Ты так тщательно учил слова, репетировал перед зеркалом, взял с них слово, что они придут, а они не приходили?

Снежана обернулась, встречаясь глазами со внимательным взглядом карих глаз.

— Не помню. Возможно…

— Нет, раз не помнишь, значит не было. У меня тоже такого не было. Родители всегда приходили. У меня было хуже. Привыкать к разочарованиям — жутко противно. А я привыкла. Привыкла к тому, что он не сможет приехать на мое посвящение в студенты, не сможет поддержать перед экзаменом, не сможет помочь решить, какие фотографии представить на выставке. И на саму выставку он тоже не приедет. Каждый чертов раз у него оказывались дела более важные, чем я. Но самое противное то, что я злилась, душилась слезами и разочарованием, клялась, что это конец, что в этом нет смысла… А потом он возвращался и я снова ждала его на пороге. Мне достаточно было обычного «прости» и обещания, что в следующий раз он обязательно… А в следующий раз то же самое. И так до бесконечности. Для меня не было места в его жизни, в его квартире, в его паспорте. Знаешь, я ведь сейчас намного более устойчива относительно мнения окружающих, а тогда жутко нервничала, ведь каждый считал нужным спросить, почему мы до сих пор не женаты. Спрашивали все. А я не знала, что ответить. Потому что была уверена — задай он вопрос, и я отвечу «да», но проблема в том, что вопрос он не задавал.

Марк видел только профиль Снежаны и слышал ее голос. Но этого было достаточно, чтобы он понял — ей горько. Жутко горько от собственных слов. И потому же горько становилось ему. Он хотел услышать безразличный рассказ, но безразличием тут и не пахло.

— В один момент все сломалось. Я не помню, что тогда послужило поводом для ссоры, наверное, он снова что‑то пропустил, о чем‑то забыл, для него — незначительное, а для меня — жутко важное. Мы часто ссорились и до этого, такая манера общения даже как‑то вошла в привычку, знаешь, так бывает — ссоры, примирения, снова ссоры и примирения, в какой‑то момент наши отношения стали именно такими. А тогда, может, и ссоры‑то не было. Я не помню, честно. Просто помню, как он сказал, «ничего не получится». На вопрос: «почему?», ответил, что все усложнилось. И ушел. Взял и ушел, а я не останавливала. Гордость, не гордость, глупость, не глупость — не знаю. Он своими словами забрал у меня все силы. А ведь так же как и ты когда‑то обещал, что больно не будет, вам нравится это делать, да? — девушка обернулась, снова полоснув по Самойлову тяжелым взглядом. — Нравится заставлять довериться, чтоб потом веселей было наблюдать за тем, как я теряю это доверие? Это спорт такой?

Теперь она злилась, наверное, еще больше, чем после того, как он заставил ее затормозить посреди дороги. Злилась не только на него, а еще и на себя, на Ярослава, на свою жизнь. Застаревшая обида не хотела выходить добровольно, она цеплялась за душу, и ее приходилось вырывать с кровью.

— На какое‑то время он пропал из моей жизни, я тоже пропала из своей жизни. У него все усложнилось, а у меня все сломалось. Я долго не хотела верить в то, что это действительно конец, убеждала себя, что это не так, искала пути, как бы дать понять и ему, что он просто ошибся, а потом поняла, что ошибся не он. Ошибалась все это время я. Добровольно. И сама себя все глубже и глубже заталкивала в эту яму любви к нему. Я его любила, а он меня не любил. Влюбился когда‑то мальчишкой, а потом просто привык. Привычка — страшная вещь, но не настолько, чтобы только из‑за нее менять свою жизнь. Из‑за любви — да. А из‑за привычки — нет. В этом разница между мной и Сашей. Ради нее он изменил многое, впустил ее туда, куда мне путь был закрыт, даже не впустил — практически втолкал туда, потому что теперь это нужно было уже ему. Не могу сказать, что это приятно осознавать. Я ревновала, ничего не могла сделать и ревновала. Но делала вид, что пережила. Сначала, было сложно, а потом вполне нормально. Даже уже не больно, горько только. Но я шла к этому три года. Я потратила на это три года своей жизни. Реабилитация заняла достаточно длительный срок, и вдруг, в моей жизни появился другой мужчина. Хотя сначала, я даже не поняла, что это будет «другой мужчина», просто очередной клиент, который появился вечером в моей студии, я сделала для него фотографии, перебросилась парой фраз, получила предложение провести вместе вечер и гордо от него отказалась. Думаешь, ты первый пришел ко мне с таким предложением?

Марк мотнул головой. Такие мысли были бы слишком самонадеянны. Вот только если не первый, почему другим отказала, а ему нет? Пусть не сразу, но согласилась.

— Никто же не видит, что внутри мне хреново, внешне ведь кажется, что вполне нормально, и предложения поступали, но я не рисковала. Оно того не стоит. Не стоит игра свеч. Ради чего начинать? Чтоб получить по носу? Спасибо, это меня не интересует. Но однажды, такие мои доводы не сработали. Мне показалось, что пришло время рискнуть. Уж не знаю, проблема в том, что я устала или дело в том мужчине, но я решилась. Вот только не окончательно. Сомневалась до последнего, потому что жизнь обожает мне показывать, что случается, стоит только подумать о том, что все может сложить неплохо. Потому я и перестала отвечать на звонки — передумала. Мне показалось, что страдать по утраченным возможностям легче, чем идти против ветра, пытаясь строить новые отношения. И именно в этот момент на моем пороге появился Ярослав.

— Зачем?

— Уж не затем, чтоб признаться в вечной любви, Марк. Ему не нужна привычка, просто потому, что у него есть любовь. Ясно?

— А тебе? — он многое понял. Почти все, но к главному они подошли только сейчас. Главным был ответ на этот вопрос.

— А что мне? Он пришел, чтобы сказать вещи, которые я слышать не хотела. Не касающиеся наших отношений. Я попросила его уйти.

— А если бы говорил вещи, касающиеся?

— Он бы не говорил.

— А все же?

— Так интересно? — Снежана сложила руки на груди, оборачиваясь к Марку всем туловищем. — Я бы приняла его в любой день, в любой час и в любом состоянии. Приняла бы, чтоб дальше страдать и упиваться этим своим извращенным страданием. До того вечера. А тогда я поняла, что больше не хочу. Не хочу его любить и не люблю. Я удовлетворила твое любопытство?

— Прости, — Марк смотрел в ее глаза и читал в них то, что это истинная правда.

— За что? Не смеши, Марк. Не нужно просить прощение за то, что я сделала совершенно добровольно. У меня была возможность выставить тогда за дверь и тебя, но я этого не сделала. И возможность отправить тебя восвояси с часами тоже была, я не отправила. Я снова рискнула, сама. И снова получила за это законный щелчок по носу.

— Прости, что ушел.

— Ааа, — Снежана будто что‑то вспомнила, кивнула, вновь беря слово. — Мы ведь так и не дошли до самого важного. Я не представляла Ярослава на твоем месте, если ты подумал именно это, и не мстила ему с тобой. Нет. Я тогда была с тобой, и утром тоже была бы, дай ты мне шанс все объяснить. Но я же говорила, привычка — страшная вещь, Марк. Когда на протяжении десяти лет не допускаешь даже мысли, что можешь оказаться в объятьях кого‑то другого, непроизвольно вспоминаешь именно того человека, чьи объятья были привычными. Я оговорилась. Сглупила, создала идиотскую ситуацию, простой оговоркой. И я даже тебя не виню в том, что ушел. Это твое право. Наверное, так даже лучше. Ты дал мне понять окончательно, что я была права на протяжении этих трех лет, мне не стоит прыгать выше головы, лучше сидеть в своей ракушке. Потому, спасибо и прости, что так вышло. А теперь, если ты не против, конечно, я сказала все, что должно было тебя интересовать, и пошла спать, очень устала… Дверь захлопнешь.

Снежана действительно направилась к спальне. Рассказ забрал у нее все силы. Моральные, физические, все. Сначала встреча со знакомым Димы, потом эта дурацкая погоня, потом злость на Марка, теперь это выворачивание души… Ей казалось, что она даже до кровати не успеет добраться прежде, чем веки сомкнутся. И было уже не важно, что практически посторонний человек остается в квартире, что он может что‑то украсть, вынести, даже ее убить. Не важно. Важно было только успеть добраться до кровати.

— Выслушай меня, прошу.

Просьба — оклик заставил ее остановиться на пороге спальни. Нет. Она не может. У нее нет сил еще и слушать. Оправданий она не хочет, извинения ей тоже не нужны. Ей нужна была уверенность, которую он не обеспечил.

— Не нужно ничего говорить, пожалуйста. Просто уйди.

— Чтоб больше никогда не появляться в твоей жизни?

— Это было бы неплохо, — Снежана сама не знала, откуда в ней возникают силы, чтобы выталкивать из себя слово за словом, но пока удавалось. Лишь бы он не медлил…

— Я повел себя как самый настоящий козел. И это даже не оправдание, констатация…

Тяжело вздохнув, Снежана шагнула к дивану. Похоже, ему тоже нужно выговориться. И он сделает это в любом случае, лучше — добровольно и быстро. Она опустилась на софу, встречаясь с хмурым взглядом мужчины.

— Подумал, что ты мстишь ему с моей помощью. Ушел, вместо того, чтобы поговорить. Сбежал. Потом ты звонила, а я жутко злился. Представлял тебя с Самарским и злился. Обещал себе, что выброшу это из головы и никогда больше не вспомню, а сегодня встретил в ресторане с другим и вы так…

— Это знакомый моего брата. Просто знакомый… — о нем Снежана даже уже как‑то забыла. А ведь это проблема куда более реальная и важная. Вот к чему доводят глупые сцены ревности и воспоминания.

— И он так…

— А даже не будь он просто знакомым, то что? Я не имела на это права? Должна была ждать, пока ты снова перейдешь мне дорогу? Подрежешь на повороте?

— Нет, не должна. Я просто пытаюсь тебе объяснить…

— Господи, — не в силах больше держать глаза открытыми, Снежана опустила отяжелевшую голову на плечо мужчины. Моментально стало легче. Лишь бы никто не требовал от нее ответов, телодвижений и любых других проявлений реакции.

— То, что я наговорил тогда — моя ошибка.

— Да, — соглашаться Снежана могла. Не важно даже с чем.

— Я ведь даже не думал, что могу так ревновать.

— Да…

— До зуда в ладошах. Не представляешь, как ярко я представлял, что сделаю с этим… знакомым… если он еще раз к тебе прикоснется.

— Не представляю…

— Если бы вы уехали вместе, я выбил бы из него дух, но он оставил тебя на парковке, и я понял, что разбить лицо ему хочу меньше, чем поговорить с тобой.

— Это был разговор? — Снежана усмехнулась в ткань его пиджака. Ее дыхание выравнивалось, мысли путались, руки соскочили с груди, опускаясь на колено мужчины напротив. Она ведь совсем недавно хотела расцарапать ему лицо. А теперь было так хорошо. И слушать его было чудесно, и вдыхать запах его туалетной воды и чувствовать, как дыхание щекочет волосы на макушке, стоит ему обернуться в ее сторону.

— Я просил тебя остановиться, а ты то ли не видела, то ли не хотела, я злился, пытался снова, ты снова не реагировала, я злился еще больше, а потом ты выскочила из машины и я понял, что ты зла не меньше моего. И меня прорвало… Прости.

— Простила, ударила и знаешь… Как‑то сразу простила.

Мужчина на какое‑то время «завис», каменея, а потом, почувствовав, как хрупкое тело, прижавшееся к его боку, затряслось, явно от смеха.

— Почему ты смеешься?

— Ты просто не представляешь, на что ты тогда нарывался, Самойлов. Даже не представляешь, — она вскинула голову, широко распахивая сейчас удивительно глубокие зеленые глаза. — В тот момент, я готова была тебя придушить.

С каждым словом, улыбка на лице Снежаны становилась все шире, а глаза блестели все ярче. Кажется, на этот смех у нее уйдут последние силы.

— А сейчас? — Марк с жадностью впитывал этот блеск, направленный целиком и полностью на него. Хотя ему сейчас казалось, что даже залепи она ему в очередной раз пощечину, он тоже наслаждался бы ей. Он блуждал взглядом по лицу напротив, останавливаясь на глазах, искрящихся зеленью, на растянутых в улыбке губах, на возникших на щеках ямочках. Сейчас, их было две.

И Снежана не могла не видеть этот взгляд. Полные немого обожания и жадности. Она увидела, и улыбка как‑то померкла.

— А сейчас я жутко хочу спать, Марк, — испугалась. Снова испугалась. — Я устала так, что мне кажется, даже до кровати не дойду.

Точно не дойдет. Девушка попыталась усилием воли приподнять руку, не поддалась даже она, будто приклеенная осталась лежать на колене мужчины, а голова снова опустилась на его плечо.

— Бедная, — а потом ее макушку накрыла ладонь Марка, провела по волосам. Раз, второй, третий… Баюкая, успокаивая, усыпляя окончательно. — Спи.

Вряд ли он рассчитывал, что она тут же послушается, но его слова прозвучали слишком убедительно, чтоб у Снежаны остались силы упираться. Как хорошо было заснуть вот так. Уплыть куда‑то вдаль, не думаю о том, как у него получится выпутаться, как придется устроить ее прямо здесь на диване, как он будет бесшумно покидать квартиру. Было просто хорошо и все. Без задних мыслей.

Снежана не знала, долго ли они сидели вот так, только чувствовала мерные поглаживания. Кажется, даже несколько поцелуев в висок. Стоило чуть склонить голову, слышала какие‑то отрывки фраз, слова, он что‑то говорил, а что — уже не важно, потом девушка почувствовала толчок — ее оторвали от мягкой поверхности дивана, но не от его плеча, куда‑то понесли.

— Тихо, спи, — кажется, она даже попыталась протестовать, но осознав, что живой, теплый бок не собирается никуда пропадать — смирилась.

А потом была уже прохлада покрывала в спальне, касание теплыми губами ее лба и попытка Марка отстраниться.

— Нет, — не размыкая век, Снежана придержала его на расстоянии вдоха, перехватив за шею. Знала, он собирается уйти и как ни странно… не хотела отпускать.

— Спи, Снежка, спи…

— Нет, — она притянула его к себе еще ближе, прикладывая нечеловеческие усилия заставила себя подвинуться, освобождая место рядом с собой.

— Посидеть с тобой? — мужчина понял все не совсем так. Решил изобразить из себя хранителя снов… Благородно.

— Куда ты пойдешь? Ночь на дворе, просто ляг, — хорошо находиться в состоянии между сном и явью. В такие моменты легко принимать глупые решения.

— Я не хочу создавать неудобства, — он еще и сопротивляться пытался. Странный. Они оба странные. Им будто вечно нужно, чтоб один добивался внимания другого, а другой сопротивлялся.

— Ты создал их, ввалившись ко мне без спросу, а теперь спи, я прошу тебя, — видимо, у нее получилось очень жалостливо, потому что кровать прогнулась под весом мужчины, какое‑то время он потратил на то, чтоб снять пиджак, галстук, туфли, а потом опустил голову на подушку, не спеша закрывать глаза. Лежал и смотрел перед собой. На нее. Смотрел так пристально, что девушка ощущала скользящий по лицу взгляд.

— Снежка, — кажется, слышать этот оклик, ей было уже не положено. Очень тихий, но такой нежный и трепетный.

Отвечать на него девушка не спешила. Во всяком случае, словами. Придвинулась к мужчине вплотную, провела по кромке ремня на брюках, достала полы рубашки, взялась за пуговки на ней, расстегивая их одну за другой. Раз уж она почти спит, можно заснуть так, как ей нестерпимо хочется, чувствуя его близко — близко, тесно — тесно.

— Что ты делаешь?

— Мы должны правильно проснуться, Марк, — более ясных объяснений мужчина не требовал. Обвил талию девушки, прижимая ее к себе, зарылся носом в белые волосы, втягивая в себя ее запах, а потом наконец‑то закрыл глаза, чувствуя, что она так и заснула, застыв в его объятьях.

Кажется, он только что получил очередной шанс. Шанс, который потратить зря уже никак нельзя.

* * *

— Снежка… — тихий оклик над самым ухом, потом слегка колючее касание щеки к коже на скуле, еле уловимые движения где‑то под одеялом, совсем не способствующие тому, чтобы у девушки возникло желание открыть глаза.

Ночью они вместе как‑то решили, что спать в узких джинсах Снежане абсолютно неудобно. Впрочем, как и в блузке, да и его рубаха, если быть совсем уж честными, не лучший наряд для спокойного сна, а может, дело совсем даже не во сне… Утро пришло неожиданно, застав их в состоянии и положении совсем не таком, в каком они засыпали.

Марк перекочевал куда‑то за спину девушки, сейчас совсем уж по — хозяйски исследую «объект», мешая спать и даже делать вид, что спишь.

— Доброе утро, Марк, — извернувшись, Снежана оказалась лицом к лицу с мужчиной, открыла один глаз, отмечая, что он очень даже доволен и смотрит как‑то лукаво, потом второй, убеждаясь в том, что права. Однозначно доволен и точно лукаво. Этому конкретному коту ночью перепало слишком много сметаны. А если учесть, как он вел себя вечером, то сметана перепала вообще чудом, или по глупости. Той, которая бабская.

— Доброе утро, — теперь улыбаясь совсем уж бесстыже, «кот» потянулся к лицу девушки, чтобы поцеловать что‑то протестующе мычащую «сметану».

— Это не значит, что я буду терпеть подобное впредь, — когда Марк снова отстранился, Снежана ткнула пальцем в твердую грудь, бросая на него взгляд с прищуром. Ночью поговорить им больше не удалось, да и не хотелось особо… разговаривать, зато сейчас можно было если не выяснить все, то хотя бы правильно расставить акценты.

— Нечего будет терпеть, Снежана… Как вас по батюшке? Запамятовал.

— Дмитриевна.

— Да, простите. Нечего будет терпеть, Снежана Дмитриевна. Мы будем учиться раз — го — ва — ри — вать. — Последнее слово было произнесено по слогам, будто так она бы не поняла… Хотя она таки не поняла. Вопросительно приподняв бровь, Снежана ждала объяснений. — Мы больше не сбегаем и не сбрасываем вызовы друг друга. А вместо этого — говорим, выясняем и все решаем. Хватит вести себя как два глупца.

Не давая девушке время ответить, возмутиться или на худой конец согласиться, Марк резко приподнялся, нависая над Снежаной, приблизился, поцеловал, а потом снова отстранился.

— Начнем, пожалуй, с самого простого… — он прошелся взглядом по лицу напротив, будто сканируя, а потом озвучил свой первый вопрос. — Утром ты пьешь чай или кофе?

— Дурак, — Снежана не смогла удержаться от того, чтобы еще раз тыкнуть его в грудь. А ведь так смотрел, будто собирается душу вывернуть, и вдруг чай или кофе… — По утрам я пью воду. С лимоном. Очень полезно.

— А я кофе, — не дожидаясь, пока она успеет заметить, что от подобного знания ей ни горячо, ни холодно или еще раз попытаться проткнуть его своими пальчиками, Марк скатился с кровати, проявив поистине армейскую дисциплину и скорость, облачился в брюки, направился прочь.

— Ты куда? — пожалуй, вопрос прозвучал глупо, как и беспокойство на ее лице казалось бы неуместным, не помни Снежана как он умеет резко исчезать.

— За кофе и за водой, — Марк обернулся у самой двери, ответил серьезным голосом, а потом расплылся в улыбке. — Или ты передумала?

— Нет. — Вздох облегчения удалось сдержать лишь чудом. Снежана действительно в какой‑то момент подумала, что он снова просто уйдет.

— Значит, жди, — отдав приказ, мужчина скрылся за дверью, а Снежана…

Накрывшись с головой одеялом, она снова закрыла глаза, больше не сдерживая улыбку и погружаясь в воспоминания… Боже, как же с ним может быть хорошо. Тяжело с ним тоже может быть. Но хорошо… Сейчас не хотелось думать, взвешивать, правильно ли поступила, разрешив остаться, вновь проведя вместе ночь… Все глупости. Было хорошо, а теперь есть шанс, что еще не раз будет хорошо. Что закономерностью станет не то утро, когда ей осталась на память о нем только смятая подушка, а такие, как это, которое запомнится теплыми объятьями, в котором ее ждет кофе в постель, а еще мужчина в хорошем расположении духа, который все еще чувствует свою вину и, судя по всему, настроен долго и нудно ее заглаживать.

Чертовски удачное утро…

— Снежа, а где в твоем доме сахар? — из кухни донесся оклик Самойлова.

Сахар… Она не пьет ничего с сахаром, да и вообще он хранится у нее только на случай, если кто‑то заглянет. Где‑то на задворках верхнего ящика, ближе к стеночке…

— Нашел!

Талантливый. Или удачливый. Она и сама бы вряд ли нашла так быстро, а у него получилось. У него вообще многое получается, например, растопить ее сердце всего несколькими встречами, парой слов и практически одними взглядами. Взбесить он тоже мастер, но это свое мастерство, кажется, применять больше не планирует. Зато решил, что им стоит учиться раз — го — ва — ри — вать… Правильное решение, было бы неплохо…

Сладко потянувшись, Снежана подтянула к себе подушку, на которой не так давно спал Марк, обняла ее, втянула воздух с еле — еле ощутимыми нотками его туалетной воды и шампуня, а потом расслабилась, готовясь снова заснуть. Когда вернется, он разбудит, а без него здесь все равно делать нечего, кроме как спать…

Вот только сделать ей этого не дали. Уже на грани между сном и явью, Снежана почувствовала, как ее рывком усаживают в кровати.

* * *

Вчера он повел себя как истинный кретин. Махровый эгоист. Сначала, вывалил весь свой идиотизм ей на голову, потом заставил если не оправдываться, то изливать перед ним душу — так точно, а потом еще и слушать его глупые оправдания.

И ведь ему важней было объясниться, чем обратить внимание на то, насколько она устала. Прямо так и заснула, привалившись к его плечу. А он понял это только тогда, когда перестала реагировать на вопросы, когда голова отяжелела, а дыхание выровнялось.

Потом он собирался перенести ее на кровать, дать выспаться по — человечески, оставить наедине с собой и дать возможность самой определиться, хочет ли она видеть его в своей жизни и дальше. Такого заносчивого дурака.

Но она воспротивилась, неизвестно, во сне ли или наяву, но, кажется, решила, что хочет. А потом была ночь, в которую он долго не рисковал заснуть. Прижимал к себе теплое хрупкое тело, гладил по мягким волосам, дышал одним воздухом с ней и думал, думал, думал. Думал о том, что она рассказала, о том, что умолчала.

Он ведь действительно дурак. Слышал что‑то о бывшей Самарского, даже, скорей всего знал, что ее зовут Снежана, просто как‑то не сопоставлял правильно. А все оказалось неожиданно по — другому, чем он себе представлял. Вот только что делал в ту ночь Самарский под ее дверью, Снежа так и не объяснила, и что это был за хмырь в ресторане — тоже. Но он и не спросит. Пока. Не имеет права. Разве что она сама захочет поделиться, но это вряд ли…

Ночь была длинной, примирительной и совсем не сонной. Нет, местами конечно сонной, но не для него. Марк предпочитал тратить время с пользой, выспаться еще успеет, а вот на нее насмотреться вряд ли когда‑то сможет. Утро подкралось как‑то незаметно…

— Снежка, — Марку нравилось, как ее имя играет на языке, как она реагирует на звук его голоса даже через сон.

— Доброе утро, Марк, — его имя было произнесено с особым акцентом. Будто в подтверждения того, что теперь‑то она точно в курсе, кто с ней был ночью и остался утром. Правда он и не особо нуждался в таком подтверждении. Благо, все понял. Теперь, лишь бы не испортить…

Оставлять ее не хотелось, но рано или поздно все равно пришлось бы вставать.

Выйдя из спальни, мужчина направился вглубь квартиры. Здесь он был уже дважды, а весь маршрут сводился к перемещениям по холлу к гостиной, а оттуда в спальню и обратно. Зато сегодня географию можно немного расширить.

Кухня встретила его ярким солнечным светом и идеальным порядком, которому, кажется, скоро придет конец, так как кроме как кофе, он собирается испробовать себя и в кулинарном искусстве.

В этом он по собственному мнению, не очень силен, но Котенок говорит, что он не безнадежен, а его молочную кашу даже можно есть, если хорошенько сдобрить сахаром.

Открыв несколько ящиков наобум, ничего похожего на крупу Марк не нашел, впрочем, как и молока в холодильнике, зато кофе обнаружился как‑то сразу, да и с лимонной водой проблем не возникло, единственное — неизвестно где взять сахар.

— Снежа, а где в твоем доме сахар? — мужчина решил, что с завтраком, кажется, здесь не сложится, а потому лучше быстро заправиться кофеином, и отправиться куда‑то утолять уже голод.

Ожидая ответ, он методично открывал ящик за ящиком, не обнаружив в нижних, полез в верхние. Видимо, сахар в этом доме не жалуют, ибо обнаружился он в самом дальнем углу на высоте, явно превосходящей рост девушки. Достав пластиковую колбу, Марк опустил ее на стол, открыл крышку.

— Нашел!

А потом решил сделать доброе дело и наполнить сиротливо пустую сахарницу. Добрые дела, как известно, чреваты последствиями.

Никогда Марк не отличался везучестью в поисках клада. В детстве все экспедиции по поиску сокровищ пиратов заканчивались полнейшим провалом, а тут… Клад сам нашел своего героя.

Когда совочек для сахара наполнился во второй раз, он задел какой‑то кусочек полиэтилена. Хотя Марку просто показалось, что это кусочек полиэтилена, а потом…

Вдруг позабыв о сахарнице, кофе, своих планах, Марк опустил руку в колбу, запуская пальцы в сахар. Гладкая поверхность упаковки обнаружилась почти сразу. И пока он извлекал ее на свет божий, молился лишь об одном — лишь бы показалось. Черт возьми, лишь бы показалось.

Гладкий пухлый пакет с белым порошком был извлечен из колбы, отброшен на стол.

Несколько секунд Марк потратил на то, чтоб найти нож, распороть полиэтиленовую поверхность, ковырнуть ногтем содержимое пакета. Он не колебался, поднося палец к губам, проводя по поверхности десны, а потом застыл, понимая, что десна немеет…

— Черт, — схватив пакет, он направился обратно в спальню. Глаза застилала ярость, а в голове билась только мысль о том, что это не может снова быть то, что он думает. Не может опять быть то, что он когда‑то уже переживал.

Спальня встретила его тишиной и абсолютным покоем. Кажется, Снежана снова заснула, но это сейчас было не важно. Сейчас уже ничего не важно…

Отбросив злосчастный пакет на тумбу у кровати, Марк рывком сдернул с девушки одеяло, заставляя сесть.

— Что…? — она была явно растеряна, но и это сейчас не сильно заботило Самойлова.

Он перехватил девичьи руки, переворачивая их так, чтобы видны были вены. Чистые вены. Мужчина провел по ним пальцами, надавливая, а потом отбросил руки, на этот раз, заставляя уже неестественно вывернуть ногу, а потом застыл, разглядывая что‑то под коленом, не обнаружив ничего интересного и там, взялся за пятки. И все это храня молчание и сверля жутким взглядом исследуемые места.

— Что ты творишь? — выдернутая из сна Снежана пришла в себя далеко не сразу. Сначала, просто ошалелыми глазами следила за его манипуляциями, и только когда он во второй раз больно стиснул предплечья, вышла из ступора, попыталась снять с себя его руки, отползти. Сумасшедший. Он действительно какой‑то сумасшедший.

— Я?! Что творю я?! Это ты что творишь? Что это? — он резко нагнулся к тумбе, схватил что‑то с нее, а потом бросил это «что‑то» на постель, рядом с ней. Какой‑то пакетик. Небольшой пакетик, наполненный белой субстанцией.

— Что…? — как‑то боязно, Снежана протянула руку к «подношению», взяла пальцами за самый краешек, боясь рассыпать содержимое…

— Ты колешь или нюхаешь эту дрянь? — а вот теперь Снежане стало жутко. От того, каким взглядом по ней полоснули, стало жутко. Это не детские игры с ночными погонями. Так смотрят, когда действительно готовы причинить физический ущерб.

— Какую дрянь? Я не понимаю!

— Скорей всего нюхаешь, раз вены чистые. Давно? — он не слышал ее вопросов, сидел, смотрел, сжимал кулаки и с каждой минутой заводился все больше.

— О чем ты?

— Я не идиот, Снежана! Откуда в твоем доме наркота?

Загрузка...