Занзибар, или Последняя причина

И тут она снова увидела расплывшееся, похожее на китайский фонарик лицо хозяина за стойкой; в искусственном свете люстр из желтоватого дымчатого стекла оно казалось еще более призрачным, чем днем. На смеси немецкого, шведского и английского он разговаривал стремя шведами, стоящими у стойки. Юдит прислушалась, пытаясь узнать что-нибудь о корабле, но не поняла ничего: музыка, доносившаяся из радиоприемника, была слишком громкой. Когда официантка подошла к ее столику, она заказала омлет и чай. Я и куска не смогу проглотить, подумала она с ужасом.

Она чувствовала, что шведы за столом напротив наблюдают за ней, хотя и тайком, без откровенной наглости. Они сидели молча, не разговаривая друг с другом, и привычными, отработанными движениями подносили к губам поочередно пиво и шнапс. Низкорослая официантка едва успевала менять стаканы.

И вдруг, впервые с того момента, как она вернулась в «Герб Висмара», Юдит поймала на себе взгляд хозяина. Она попыталась выдержать этот взгляд, но не смогла, робко опустив ресницы. Только местные жители не обращали на нее внимания, они оживленно что-то обсуждали. Она не могла определить, заметил ли ее молодой человек в сером костюме? Он ел и при этом читал газету.

Хозяин пошел на кухню, и через какое-то время сам принес ей омлет и стакан светлого жидкого чая. Он разыгрывал перед всеми хозяина, который хочет оказать особую честь привлекательному посетителю. Теперь все в зале смотрели на нее.

— Долго вы гуляли, — сказал он, — понравился вам наш город?

— Да я была совсем близко отсюда, — ответила Юдит. — Вы все это время могли меня видеть.

А вот этого говорить не стоило, подумала она, это прозвучало так, словно я признаю за ним право контролировать меня.

— Красивая гавань, — торопливо добавила она.

— Видели бы вы ее раньше, — сказал хозяин. — Вот тогда жизнь у нас кипела.

Он что-то сказал, подумала она, а я и не слышала.

— Да, мне же нужно принести вам паспорт, — сказала она, — я совсем упустила это из виду, когда поднималась наверх.

Еще одна ошибка, подумала она в тот же миг, я снова сделала ошибку.

— Верно, — отозвался хозяин. — А я почти забыл про него. Да, вы должны принести мне свой паспорт.

Она не могла заставить себя посмотреть на хозяина. Он омерзителен, подумала она. Она смотрела в тарелку и видела его живот, толстый отвратительный живот под старым коричневым пиджаком, нависавшим над ее столом. Значит, подумала она, та возможность, которую я придумала в гавани, отпадает: ночной стук чудовища в дверь, романтические шаги монстра по ночному коридору. Нет ничего романтического, есть только мерзкое, омерзительное все, все все. Но именно эта мысль давала ей силы защищаться. Мне необходимо внушить ему, что все возможно, подумала она и взяла новый разбег.

— В крайнем случае вам придется разбудить меня, — сказала она дерзко, тоном девочки-подростка, который все еще ей удавался, когда она очень хотела. При этом она посмотрела ему в глаза, которые сразу превратились в щелочки.

— Как пожелаете, — ответил он. — Только сегодня ночью это может случиться очень поздно. — Движением плеча он указал на шведов. — Они проторчат здесь долго.

По его лицу было видно, о чем он думал. Хорошенькая же я штучка в его глазах, подумала Юдит, хорошенькая, насквозь испорченная штучка.

— Я принесу паспорт, прежде чем лечь спать, — сказала она.

— Как пожелаете, — ответил он, на сей раз почта с ненавистью. — Мне вовсе не трудно разбудить вас.

Он был из тех озабоченных толстяков, которые ждут все новых и новых подтверждений какой-то договоренности. Наконец, он вернулся за стойку.

Теперь хоть какое-то время я могу отдохнуть от него, подумала Юдит. Точнее, до того момента, когда он постучит ко мне в дверь. Или когда я сумею выскользнуть из этого дома. Ведь должен же здесь быть черный ход. Но куда мне идти? Чемодан взять я не смогу. И самое позднее завтра утром меня схватят, на какой-нибудь сельской дороге в окрестностях Рерика или на маленькой железнодорожной станции неподалеку от города. Девушка с сумочкой, в которой много денег и паспорт с большим штемпелем «Еврейка». Она огляделась. Похоже, никто больше не смотрел на нее.

Хозяин разговаривал с ней так тихо, тоном заговорщика, что никто из присутствующих не мог понять, о чем они беседовали. Юдит поковыряла вилкой омлет. До нее донесся голос диктора: «Передаем песню из звукового фильма „Родина“, поет Зара Леандер».

И тут же зазвучала музыка. Юдит заметила, что шведы впервые переглянулись. Потом, когда раздался голос певицы, они снова уставились куда-то вперед, и их взгляды были уже не сонные, а упрямые, обиженные, смущенные. «Мое имя — мисс Джейн, и я так знаменита, да, сэр…» — звучало из радиоприемника.

На какое-то мгновение Юдит была захвачена этим голосом, глубоким, ироничным, элегантным, певшим в ритме шлягера «И только родня на меня так сердита, да, сэр…» Она не заметила, что один из шведских моряков демонстративно сплюнул и громко потребовал пива, а молодой человек в сером костюме оторвался от газеты и с интересом посмотрел на шведов.

Слушать песню дальше ей помешала официантка, которая вдруг подошла и поставила перед ней стопку шнапса.

— Но я этого не заказывала, — сказала Юдит.

— Это вон от того господина, — ответила официантка, показывая на высокого молодого человека, сидящего за столом среди остальных шведов.

Я должна отказаться, подумала Юдит. И невольно посмотрела в сторону стойки — конечно же, хозяин наблюдал за ней. Но с другой стороны, лихорадочно размышляла она, это единственная возможность установить хоть какую-то связь со шведами и их кораблем. Ведь я именно этого хотела. Из приемника доносилось: «Я такова душой и телом…» Пока Юдит раздумывала, как ей поступить, она увидела, что молодой швед встал и направляется к ней. «Я такова, поверьте, сэр…» — торжествующе и меланхолично закончила свой припев певица. После этого зазвучала инструментальная музыка.

Высокий светловолосый молодой человек стоял у ее столика. У него лицо порядочного человека, подумала Юдит, открытое, незрелое, не слишком обремененное мыслью, но порядочное лицо. Он был немного пьян. Она услышала, как он неловко, неуверенно произнес:

— Это вам от меня…

— Очень мило с вашей стороны. Но я это не пью, — ответила она по-английски.

— О! — произнес он смущенно и в то же время радостно, что она заговорила с ним по-английски. — Вы это не пьете? — переспросил он, тоже по-английски, что было ему явно легче, чем по-немецки. Он щелкнул пальцами по стеклу, стопка опрокинулась, и прозрачная жидкость растеклась по скатерти, которая ее быстро впитала.

Тем временем певица снова начала петь. К столику подошел хозяин.

— Сядьте за свой стол, — с яростью сказал он по-шведски. — И оставьте даму в покое!

Швед не обращал на него никакого внимания. Он выпил не менее полдесятка хороших порций шнапса. И пока хозяин снимал скатерть и насухо вытирал стол, молодой человек продолжал стоять возле Юдит.

— Хотите виски? — спросил он.

Как все это неприятно, подумала Юдит, теперь уже и местные за своим столом смотрят на нас. Но у меня нет выбора.

Она кивнула.

— Виски — это прекрасно, — заявила она.

Виски — действительно отличная штука, подумала она. Я и впрямь люблю виски. Какое-то мгновение она вновь вслушивалась в глубокий голос певицы, иронично исполнявшей пошловатую песенку: «…Но дядюшку встретить в моей постели, поверьте мне, сэр, они б не хотели…» Шотландский виски должен быть густого медового цвета, вспомнила Юдит, приятный, крепкий сухой виски с запахом ржи. У папы всегда стояла бутылка, и иногда он давал ей пригубить. «Чувствуешь, как он пахнет рожью?» — всегда спрашивал он. Рожью, Шотландией, морским ветром и старыми-престарыми бочками. Она была тогда маленькой девочкой и каждый раз с любопытством заглядывала в стакан, где в пахнущем рожью напитке медленно таяли голубоватые кусочки льда.

— Пойдемте со мной, — услышала она голос шведа, — у нас на судне есть настоящий виски. Я вас приглашаю.

В ресторане наступила мертвая тишина, нарушаемая только голосом певицы из приемника.

— Послушайте, — сказал хозяин, — так нельзя! В моем заведении я не позволю приставать к дамам.

Швед впервые посмотрел в его сторону.

— Твой дерьмовый ресторан меня не интересует, — заявил он.

Хозяин схватил его за плечо.

— Пьяная свинья, — сказал он.

Моряки, сидевшие за столом, медленно поднялись. Но хозяин был не робкого десятка. Он не убрал руку, державшую за плечо молодого блондина.

— Ты, пьяная свинья, сейчас заплатишь по счету и уберешься отсюда!

Юдит встала.

— Я пойду с вами, — сказала она, — хочу попробовать вашего виски.

Голос певицы, пропевшей еще несколько тактов, смолк: кто-то выключил радио. Светловолосый швед поднял свободную руку и положил на кисть руки хозяина, которой тот сжимал его плечо. Надеюсь, они не подерутся, подумала Юдит. Если начнется драка, появится полиция и у всех начнут проверять документы.

Но хозяин сам опустил руку.

— А вы хорошенькая штучка, — сказал он Юдит по-немецки. Она побледнела. Швед не понял, что хозяин сказал Юдит, но догадался, что тот сказал что-то обидное.

— Послушай, — вмешался он, — девушка может делать все что хочет, и если ты сейчас же не заткнешься…

Юдит, выйдя из-за стола, взяла его за руку.

— Не надо, — сказала она.

Но было очевидно, что молодой швед и его соотечественники хотят драки. В этот момент ситуацию разрядил молодой человек в сером костюме, позвав хозяина. В наступившей тишине он окликнул его резким, ясным голосом, и всеобщее напряжение тут же спало. Хозяин вышел из полукруга обступивших его шведов и направился к столику молодого человека.

— Пойдемте, — сказала Юдит шведу, — пойдемте.

Она сняла с вешалки на стене свой плащ. Прежде чем повернуться к девушке, швед с отвращением посмотрел вслед хозяину.

— У вас есть свободная комната? — услышала Юдит слова молодого человека в сером.

— Вы можете взять комнату этой штучки, — ответил хозяин. — Я ее у себя не оставлю. Такие, как она, вылетают у меня пулей. — Произнося это, он повернулся к столу, где сидели местные, которые согласно кивали головами. — Фройляйн, — крикнул он вслед Юдит, — вы можете прямо сейчас забрать свой чемодан. Оплатите ужин и убирайтесь!

Юдит в нерешительности остановилась. Это было бы самое лучшее решение, подумала она. Наилучший выход из истории с паспортом. Но я не могу взять чемодан и идти с чемоданом в руке вместе со шведом на его корабль. Швед, который не понял ни слова, избавил ее от необходимости отвечать. Он швырнул на стойку денежную банкноту и потащил Юдит к двери. Все-таки надо забрать чемодан, подумала Юдит, ведь я, возможно, никогда не вернусь сюда. Впрочем, если я останусь на пароходе, какой-нибудь матрос принесет мне чемодан. Она еще успела перехватить взгляд хозяина, в котором смешались ярость и желание поскорее взять в руки деньги, брошенные на стойку. Желтый дымчатый свет еще какой-то миг словно не отпускал ее, но она усилием воли заставила себя шагнуть к двери, та скрипнула, Юдит почувствовала на своей руке мощную руку шведа, сжавшую ее локоть, потом рука отпустила ее, и она испытала облегчение.

На набережной все еще горели светлые холодные фонари, белые круги, вырезанные в темноте ночи. Большинство людей уже разошлось по домам, и лишь немногие еще возились возле своих лодок.

— Плохой человек, — сказал швед по-немецки. Он подыскивал слова, чтобы нарушить внезапно возникшее молчание. Он и сам не знает, действительно ли хозяин плохой человек, подумала Юдит. Пока он еще слегка пьян, он будет продолжать так думать. Но когда он протрезвеет, слово «штучка» всплывет в его сознании. И он попытается угадать, что оно значит. Как будет «штучка» по-шведски? А по-английски? Если бы я знала, как это звучит по-шведски или по-английски, я спросила бы его, считает ли он меня «штучкой». Ну и пусть себе думает, будто я и в самом деле такая. Девушка, которая идет с совершенно незнакомым человеком на корабль, потому что он предложил ей виски, заслуживает и более оскорбительных слов.

— Хозяин вел себя так подло, потому что и сам был не прочь за мной поухаживать, — объяснила она.

Господи, осознала она вдруг с изумлением, да это же объяснение портовой шлюхи, которая после всеобщей драки уходит с победителем. Как, однако, быстро влезаешь во все это! Еще вчера мама, наша гамбургская вилла, фарфор за завтраком и поздние георгины, а сегодня уже лексика проститутки. На свежем воздухе швед сразу стал трезветь. Он шел не шатаясь, прямо и молча рядом с ней и осторожно помог ей подняться по трапу на палубу.

Она оглянулась и спросила:

— Вы капитан?

— Нет, — ответил он серьезно, — я штурман.

Он повел ее в каюту, стены которой были покрыты старыми, потускневшими и побуревшими панелями из красного дерева.

— Это каюта капитана, — объяснил он и пригласил ее сесть за огромный коричневый стол, занимавший почти все помещение.

И тут Юдит почувствовала его смущение. Да он совсем растерян, подумала она, растерян и трезв. Он обыкновенный молодой штурман, и я поставила его в неловкое положение, когда согласилась последовать за ним на корабль. Наверху, на палубе, он старался пройти незамеченным мимо двух членов команды.

— Пойду принесу виски, — сказал он. — Вернее, ключ от шкафа, потому что виски находится здесь, — и он указал на угловой шкаф. — Ключ у кока.

Он вышел. Ожидая его возвращения, Юдит думала о его порядочном лице. Порядочном, незрелом лице. Он вернулся.

— У кока ключа нет, — сообщил он. — Капитан забрал его с собой. А сам пошел в город.

Он вытащил связку ключей и попытался вставить несколько из них поочередно в замочную скважину. Это бесполезно, подумала Юдит, в шкафу сейфовый замок. Она наблюдала за молодым человеком, лицо которого стало темно-красным. Она следила за ним с жестокой внимательностью. Он покачал головой и снова вышел. Юдит совсем притихла, сидя в маленьком, темном, слабо освещенном помещении. Иногда можно было услышать плеск воды за бортом, порыв ветра, ударявшего в снасти. Через какое-то время Юдит посмотрела на часы; прошло уже около четверти часа, как она была здесь. Все ясно, подумала она, он хочет от меня избавиться. Мне надо уйти. Он испугался собственной смелости, испугался своей смелости в пивной, того желания, которое охватило его там, он совершенно не рассчитывал, что все будет так легко, что я такая легкая девушка, а теперь ему стыдно, ведь он порядочный молодой человек из порядочной семьи. И вся эта история со шкафом ему неприятна, ведь он почти опозорился передо мной, он не вернется, он затаился где-нибудь и ждет, когда я уйду. Что бы сделала на моем месте мама, спросила она себя, но не нашла ответа. Были ситуации, в которых мама не разбиралась, хотя она всегда выглядела как настоящая дама, очень уверенно, но она была и романтична, она послала Юдит в Рерик, а Рерик не был романтичным, здесь быстро становишься взрослой, слишком быстро взрослеющей девушкой, которая могла наблюдать с жестокостью во взгляде, но оставалась абсолютно беспомощной. Да, это был слишком быстрый прыжок — от виллы с георгинами, от ухоженной виллы, где произошло самоубийство, к жестокому бытию уличной девки, к бегству «штучки».

Он все еще не вернулся, она предалась отчаянным раздумьям. Однако через какое-то время она услышала за дверью перешептыванье двух голосов. Полиция, со страхом подумала она, но дверь открылась, и вошел штурман. Он вошел с каким-то вызывающе наглым видом, держа в руке бутылку.

— У кока нашлось только это, — сказал он грубо. И поставил на стол бутылку и стакан. Судя по всему, он решил обращаться с Юдит презрительно. Он даже не счел нужным извиниться, подумала она. В этот момент она снова стала тем, кем была: молодой дамой с богатой гамбургской виллы.

— Вы заставили меня долго ждать, — сказала она.

Он мгновенно все понял.

— Вам надо уходить, — сказал он вместо ответа. — Если придет капитан…

Голос его звучал жалко, он сдался, весь его вид свидетельствовал о полной растерянности.

— А вы не будете пить? — спросила Юдит. Говорить больше было не о чем, и она могла позволить себе светскую беседу.

Он покачал головой. И налил полный стакан. Юдит пригубила. Это был лимонад.

— Капитан всегда носит ключи с собой, — сказал он подавленно.

Неожиданно Юдит разобрал смех. Она буквально не могла удержаться от хохота. Капитан унес в кармане ключ, ключ от ее побега, бегства от смерти. Но капитан ушел в город. Ее смех был неудержим, как пузырьки в зеленой бутылке с лимонадом. Она прочла этикетку. Apotekarnas Sockerdricka[3] — было написано на ней. Apotekarnas Sockerdricka, Apotekarnas Sockerdricka, повторяла она и смеялась, просто заливалась смехом, не в силах сдержаться, и вдруг поняла, что уже не смеется, а плачет, и, всхлипывая, она встала, прошла мимо штурмана с его порядочным, незрелым, выражающим полное непонимание, красным от стыда лицом и покинула каюту.

ЮНГА

Он незаметно проник в свой тайник на старом кожевенном заводе и в темноте осторожно поднялся по лестнице.

Он чувствовал запах пыли, заполнявшей дом, все помещения, двери которых болтались на оборванных петлях или были выбиты целиком.

На складе наверху еще был слабый сумеречный свет, вливавшийся через большое окно без стекол и через люки в крыше, вернее, просто через дыры, образовавшиеся там, где отвалилась черепица. Света было еще вполне достаточно, чтобы юнга мог видеть все, но даже если бы наступила полная тьма, он бы все равно сумел сориентироваться, потому что знал этот старый склад как свои пять пальцев. В углу, над которым крыша еще была цела, он и устроил свое убежище: за нагромождением ящиков располагалось ложе из соломы и старых мешков, имелось даже совсем нерваное одеяло; здесь он мог валяться и спокойно читать, даже ночью; он удостоверился, что горящая свеча или фонарик не были видны снаружи, так здорово он забаррикадировался. Никто никогда не приходил на склад, старую дубильню пытались продать уже много лет, но желающих не было, и юнга с весны проводил здесь столько времени, на сколько удавалось вырваться из дома.

Он нырнул в свой тайник, лег на одеяло, вытащил свечу и зажег ее. Потом он вынул из кармана «Гекльберри Финна» и стал читать. Через какое-то время он отложил книгу и задумался о том, что будет делать зимой, когда на складе станет слишком холодно. Хорошо бы раздобыть спальный мешок, подумал он, и вдруг понял, что скоро уже не захочет приходить сюда. Он приподнял доску, под которой прятал свои книги, вот они, все тут, но он впервые посмотрел на них с чувством недоверия. А ведь это были его старые знакомцы: Оливер Твист, «Остров сокровищ», несколько томов Карла Мая; и глядя на них, он подумал: книги что надо, но в них уже нет той правды, которая была раньше, сегодня все происходит по-другому; например, в книге описывается, как Гек Финн запросто убегает, а Измаила нанимают на корабль без всяких документов. Сегодня это исключено, необходимо иметь все бумаги и разрешение родителей, а если убежишь, так тебя быстро сцапают. Но все-таки должен быть способ бежать отсюда, подумал он, ведь это невыносимо — ждать неизвестно сколько лет, чтобы что-то повидать в мире, да хоть сколько прожди, и то неизвестно, удастся ли. Он вытащил одну из своих географических карт и развернул ее, он нашел Индийский океан и прочитал названия: Бенгалия, Читтагонг, Мыс Кумари, Занзибар — и подумал: зачем я живу на свете, если не могу увидеть Занзибар и мыс Кумари, Миссисипи и Южный полюс. И тут он понял, что любимые книги больше ничего не могут ему дать; он уложил их вместе с картой под доску и закрепил ее, потом погасил свечу и встал. Он почувствовал, что старый склад уже ничего для него не значит, это всего лишь тайник, это слишком мало; ему нужно другое — ему нужна Миссисипи. Прятаться больше не имело смысла, смысл имело только бегство, но для этого не было возможности. Скоро ему стукнет шестнадцать. Тайник и книги отныне оставались в прошлом.

Он подошел к окну, из которого мог видеть весь город, башни в свете прожекторов, море, напоминающее темную стену без двери. И вдруг ему открылась третья причина. Глядя на Рерик, он думал о Занзибаре, Бог ты мой, он думал о Занзибаре и Бенгалии, о Миссисипи и Южном полюсе. Рерик необходимо было покинуть, во-первых, потому, что тут была страшная скука, во-вторых, потому, что Рерик убил его отца, и в-третьих, потому, что существовал Занзибар, далекий Занзибар, Занзибар в открытом море, Занзибар, или последняя причина.

ГРЕГОР — КНУДСЕН

— Мне еще надо забрать с вокзала мой багаж, — сказал Грегор хозяину, который все еще стоял у его столика, с того момента, как Юдит ушла со штурманом «Кристины».

Хозяин мрачно кивнул и вернулся за стойку Шведы снова уселись за свой стол и молча, с озлобленным видом, продолжали пить.

У этого типа, трактирщика, есть только один шанс, подумал Грегор, его пивная уцелеет лишь в том случае, если они напьются до потери сознания. Они должны быть мертвецки пьяны и совсем не держаться на ногах; если они кончат пить раньше, то разнесут здесь все ко всем чертям.

Он встал и принялся беспокойно нащупывать в карманах свои велосипедные зажимы, но вовремя опомнился и не вынул их. Ну и удивился бы хозяин, если бы обнаружил, что его постоялец путешествует на велосипеде, хотя только что говорил о багаже, оставленном на вокзале. Нельзя заводить привычек, подумал Грегор. Привычки могут выдать. Вынимать из кармана зажимы он привык во время своих инструкторских поездок: когда он брал зажимы в руки, чтобы закрепить брюки над голеностопным суставом, он сразу чувствовал себя увереннее, словно опустил забрало; это был единственный сигнал бедствия, который он как бы посылал вовне; он уже несколько раз признался себе в этом, и теперь решил, что будет пользоваться зажимами только в крайнем случае.

Прежде чем покинуть гостиницу, он расплатился у стойки.

— К вашему возвращению я выставлю чемодан шлюхи из комнаты, — сказал хозяин.

— Она не шлюха, — возразил Грегор. — Она просто городская девушка, которой хочется испытать что-то необыкновенное. Дайте мне другую комнату, — добавил он, — она наверняка придет снова и вам придется ее где-то разместить.

— В моей гостинице ей места нет, — с яростью в голосе произнес хозяин.

Грегор пожал плечами и вышел. Он знал, что лекарство, которое он дал сейчас хозяину, еще какое-то время будет действовать. Необходимо было дать девушке хоть какое-то преимущество во времени, прежде чем владелец гостиницы натравит на нее полицию. Какое-то время он еще подождет, потому что, как заметил Грегор, хозяин зарился на эту девушку, к тому же была ночь, слишком позднее время, чтобы заставить какого-нибудь заспанного портового полицейского действовать. Хозяину придется ждать со своим доносом до утра, если девушка будет отсутствовать всю ночь, а чемодан так и останется в комнате.

Пока пьяные шведы не уберутся отсюда на полусогнутых — а это может случиться и в час ночи, и в два, — хозяин будет при деле. Но после того, как они уйдут, он осознает, что и я не вернулся, подумал Грегор. И тогда им овладеет такое бешенство, что он не сможет дождаться утра и побежит в полицию. А пока… А пока задуманная акция должна достичь кульминационного пункта. Акция «Читающий послушник». Или теперь это акция «Еврейская девушка»? В любом случае это будет моя акция, с вызовом подумал Грегор. Впервые я руковожу акцией, не исходящей от партии. Это дело, принадлежащее только мне. Он чувствовал огромный прилив сил. То восхитительное чувство, которое охватило его, когда он увидел юного монаха, своего товарища, свободного читателя, это чувство уже не покидало его. А тут в игру еще вступила девушка, весьма красивая девушка с длинными черными волосами. Когда расстаешься с партией, снова появляется романтика, подумал Грегор. Холодная как лед акция против этих, и все же романтика.

Холодный романтик, игрок, мастер неожиданных комбинаций, он пройдет со своими фигурами через поле из красных башен и по-ночному темного моря, через поле из черного ветра и золота предательства, по шахматной доске, состоящей из пыльных, как в Тарасовке, и красных, как в Рерике, полей он проведет свои фигуры: товарища Послушника, еврейскую девушку, одноногого пастора и Кнудсена, рыбака с безумной женой.

Кнудсен увидел его выходящим из «Герба Висмара»; он заметил, что молодой инструктор в сером на мгновение остановился и посмотрел на него, Кнудсена. Ну, давай, иди сюда, поторапливайся, подумал Кнудсен, ты же видишь, что я все еще здесь. Он вернулся на «Паулину» только полчаса назад; перед этим он снова побывал дома и подождал, пока Берта заснет. Он сидел на кухне, через какое-то время приоткрыл дверь спальни и проверил, уснула ли Берта; луч света из приоткрытой двери упал на нее, и Кнудсен убедился, что она спит; ее светлые волосы разметались по подушке, несколько прядей упали на ее обнаженное левое плечо и на лицо, с которого наконец исчезла безумная улыбка, сменившись серьезным, замкнутым выражением; ему захотелось изменить, преобразить это выражение — лечь к ней и заняться с ней любовью; они все еще любили друг друга и часто занимались любовью, подолгу и страстно, при этом они порой вели длинные, волнующие разговоры, во время которых он стремился отдалить от нее безумие и сосредоточить ее на страсти. Но он не лег к ней, а вместо этого закрыл дверь, погасил свет на кухне и вышел из дому. Обойдется ли все с Бертой и со мной, думал Кнудсен, направляясь к своей лодке; что будет, когда я вернусь? Только это поручение, потом партии больше не будет. Не будет для меня. Останутся только рыба, лодка и море. Будет ли любовь доставлять мне такое наслаждение? Может, это и есть причина, по которой я жду, по которой я до сих пор не вышел в море, спросил себя Кнудсен, наблюдая затем, как молодой человек, назвавшийся Грегором, направляется к катеру. Может, я хотел немного растянуть прощание с партией, чтобы еще на короткое время сохранить любовь к жизни?

Грегор видел его сидящим на палубе, крупного, черного в темноте человека, с неясными контурами на фоне чуть более светлой черноты ночи, которая своими мощными порывами ветра подталкивала его к набережной.

Между маяком на Лоцманском острове и гаванью не было видно ни одного лодочного фонаря. Лодки, не вернувшиеся на берег, находились ночью где-то далеко от Рерика. На набережной оставалось еще несколько рыбаков; они управлялись с уловом и расходились по домам; через несколько минут гавань станет совершенно пустой и погрузится в кромешную тьму — последние фонари будут отключены. Впрочем, их свет так или иначе не достигал катера Кнудсена, — лодка покачивалась в темноте, словно окруженная расплывчатой световой вуалью, сотканной вокруг четко очерченного круга света, бросаемого фонарем, и потому казавшаяся патиной. Грегор не стал обходить световой круг; он прошел прямо сквозь него к лодке Кнудсена. Одним прыжком он был уже на палубе.

— Хорошо, что ты подождал, товарищ, — сказал он Кнудсену.

Кнудсен молча курил трубку.

— Дерьмо я последнее, что остался ждать, — сказал он.

— Как мы будем действовать? — спросил Грегор.

— Слушай, — сказал Кнудсен, — я сейчас отправляюсь. После полуночи встретимся на Лоцманском острове.

— Гм, а как же я туда доберусь?

— Пойдешь из города по шоссе на Доберан, — объяснил Кнудсен. — У тебя есть карта?

— Да, — ответил Грегор, — но я и так знаю, где шоссе на Доберан.

— Хорошо. Идешь по шоссе двадцать минут до кооперативной молочной фермы. За ней тропинка сворачивает направо, и через десять минут ты будешь у берега. Там я оставлю шлюпку.

— А как ты ее туда доставишь? — спросил Грегор.

— Со стороны залива, отделенного от моря косой. Юнга на веслах доставит ее в указанное место и будет вас там ждать.

— Он надежный?

— Понятия не имею, — ответил Кнудсен. — Я не знаю, что нынешняя молодежь себе думает. Но я шкипер, а он юнга. Он не должен задавать вопросов.

Он должен задавать вопросы, жестко подумал Грегор. И в один прекрасный день он их задаст. Но вслух он сказал:

— Так, отлично, а что дальше?

— Вы вместе доберетесь на шлюпке через залив к Лоцманскому острову. Ты умеешь грести?

Грегор кивнул.

— Вдвоем будет быстрее, — сказал Кнудсен. — Вам понадобится три четверти часа. Шлюпку оставьте со стороны залива, я заберу ее на обратном пути.

— Значит, ты на катере переплываешь залив и ждешь нас на другой стороне острова?

— Именно так, — сказал Кнудсен. — Я поплыву, как положено, мимо маяка, а потом сверну налево и осторожно подберусь к берегу.

— Как я найду место, где ты ждешь?

Кнудсен повернулся и посмотрел на маяк. Грегор глазами последовал за его взглядом.

— Ты видишь, что свет маяка достигает острова в его левой части? — спросил Кнудсен.

— Да, — ответил Грегор. — Ты имеешь в виду, что мы должны пересечь остров в мертвом углу между маяком и точкой, куда падает луч света?

— Верно. На острове есть лесок. Моя лодка будет на уровне левой опушки, так что от маяка вас скроют и деревья.

— Здорово ты все это спланировал, товарищ, — сказал Грегор.

— Да оставь ты этого «товарища»! — буркнул Кнудсен.

Облокотясь о мачту, Грегор сказал сидевшему на ящике Кнудсену:

— Давай хотя бы сделаем вид, что идем на риск ради партии!

Рыбак вынул трубку изо рта и сплюнул:

— Нет, я больше притворяться не буду и себя обманывать тоже не стану.

Грегор размышлял, стоит ли продолжать разговор на эту тему. Было бы лучше больше ничего не спрашивать, решил он, ничего не говорить. Задуманная акция превращалась в реальное дело, и каждый участник отвечал сам за себя. И все же он не удержался.

— Тогда зачем же ты согласился? — спросил он.

Кнудсен подумал: потому что я не хочу быть дохлой рыбой. Потому что хочу сохранить удовольствие от любви. Потому что. иначе все станет до смерти скучным. Но ничего этого он не сказал, а только коротко ответил:

— Да как же я посмотрю в глаза пастору, если откажусь?

И в тот же момент вдруг понял, что, по существу, сказал правду.

— Этот пастор со своим идолом, — ожесточенно добавил он. — Если больше некому спасти его идола, выходит, надо мне.

Грегор кивнул. Он принял это объяснение, хотя понимал, что сказано не все. Оставалось обсудить еще одну проблему, которая являла собой некий разделительный знак между ним и Кнудсеном. Опасная тема. Он приступил к ней не сразу, а сначала спросил:

— Скажи, а переплывать на лодке через залив — это, собственно, опасное дело?

Если он предполагал, что рыбак, услышав подобный вопрос, скорчит презрительную физиономию, то он ошибся.

— Есть патрульный катер таможенной полиции, — сказал Кнудсен. — У них сильный прожектор. Если они сегодня не выйдут, нам повезло. А если выйдут и вас не увидят, вдвойне повезло. Кстати, на воде они вас остановить не могут, потому что должны оставаться в фарватере; там, где вы будете грести, для них слишком мелко. Но они, конечно, пойдут на остров и, если вы не будете отвечать на их сигналы, схватят вас там.

— Звучит не очень оптимистично, — отозвался Грегор. — Я думаю о мальчишке. Уж не слишком ли большому риску мы его подвергаем? В конце концов, он не имеет к этой истории никакого отношения.

— Шлюпка играет главную роль, — ответил Кнудсен, — поэтому юнга нам необходим. И потом, разве мы считались с кем-то, если нам что-то было надо? — спросил он. — Мы совершаем акцию против этих, и тут ни с кем считаться не приходится, — ответил он сам себе.

Он и со мной считаться не будет, подумал Грегор. И туг же заговорил о самом мрачном, что стояло между ними, о неприязни Кнудсена к нему, о ненависти Кнудсена к предателям, об антипатии между двумя отщепенцами, каждый из которых узнал о дезертирстве другого, об общей нечистой совести, которая их разделяла.

— А как я вернусь с острова? — спросил он. — На шлюпке?

Кнудсен встал. Во второй раз за время их разговора он вынул трубку изо рта.

— Нет, — сказал он. — Шлюпка понадобится мне, когда я вернусь. Так что она должна оставаться на месте. Но Лоцманский остров не настоящий остров, а всего лишь длинный полуостров. Так что ты можешь вернуться пешком.

Жестокость, с которой Кнудсен произнес эту последнюю фразу, уничтожала последний остаток надежды, которую Грегор так и не погасил в себе до конца.

Неужели я все еще, до этого момента, предполагал, что Кнудсен скажет: «Можешь ехать с нами»? Ведь взять меня было бы для него сущей мелочью, подумал он. Это не увеличило и не уменьшило бы для него риск. Но он не хочет мне помочь, потому не желает совершить шаг от мысленного выхода из партии до осуществленного, от отречения до предательства. Он спустил флаг, но аккуратно свернул его и положил в свой шкаф, вместо того чтобы бежать от него без оглядки, дезертировать. Он хочет перезимовать с ним, потому что не знает, что флаги, которые уже были опущены, никогда не будут развеваться на ветру, как прежде. Конечно, есть флаги, которые после поражения победоносно вздымаются вверх. Но нет флагов, которые можно положить в шкаф, а потом вытащить обратно. Поэтому те флаги, которые поднимут, когда этих уже не будет у власти, окажутся просто подкрашенными полотнищами, которые снова разрешены. Мы будем жить в мире, подумал Грегор, в котором отомрут все флаги. Когда-нибудь, через много-много лет, появятся, возможно, новые флаги, настоящие флаги, но я не уверен, лучше ли будет, если они вообще перестанут существовать. Можно ли жить в мире, в котором флагштоки стоят пустыми? Над этим вопросом я еще успею подумать, а теперь мне надо примириться с фактом, что я не могу уплыть отсюда за границу. Он наблюдал за Кнудсеном, который начинал проявлять нетерпение, явно желая поскорее от него освободиться. Кнудсен не выносил его, Грегора, это было очевидно; для Кнудсена я член ЦК, который хочет смыться, в то время как он, простой член партии, об этом и не помышляет. Кнудсен не мог смыться, возможно из-за сумасшедшей жены, о которой рассказывал пастор, а может, он просто не мог себе представить, что он будет делать после побега, какой может быть жизнь человека, у которого больше нет рыбачьей лодки. Каковы бы ни были причины, мешавшие Кнудсену стать сообщником его предательства, они в любом случае были направлены против Грегора, против его бегства, против участия в судьбе человека, который планировал побег только для себя самого, который надменно признался, что больше не чувствует себя связанным никакими обязательствами перед партией, который хотел свободы лишь для себя, который практически уже был свободен. Грегор знал, что Кнудсен вернется, потому что он вовсе не хотел быть свободным, — он хотел смириться, затихнуть, сидеть и молчать, но не так, как товарищ Послушник. Тот сидел молча и читал, но лишь для того, чтобы однажды встать и уйти. Для этого Кнудсен был слишком стар. Нет, не стар. Человек никогда не бывает слишком стар, чтобы совершить решающий шаг. Кроме тех случаев, когда в человеке что-то сломалось. Кнудсен был человек. И Кнудсен был сломленный человек.

— Зачем нам нужна вся эта история с лодкой, — спросил Грегор, — если туда, где ты меня будешь ждать, можно дойти пешком? По крайней мере, мы могли бы тогда не вовлекать в это дело юнгу.

По крайней мере, он уже не умоляет меня взять его с собой, подумал Кнудсен.

— Пешком тебе понадобится на час больше, — сказал он, — ночью ты дорогу не найдешь. Там много ручьев, болотистых мест, но увидеть их можно только днем. А я должен уйти в море, пока темно.

Грегор кивнул. Он размышлял, не стоит ли сказать Кнудсену еще и последнее: «Я кое-кого приведу с собой. Девушку. Еврейскую девушку. Ты должен захватить и ее». Но он не знал, как Кнудсен отреагирует. Возможно, он просто скажет: «Ладно, чего уж там». Возможно, спасение девушки подвигнет его к чувствам, которых спасение деревянной фигуры, именуемой им «идолом», так и не смогло вызвать. Но было вовсе не исключено, что он взорвется, что появление нового лица окажется для него чем-то невыносимо трудным, невозможным, что акция, на которую он нехотя согласился, тем самым станет для него слишком сложной, слишком опасной и уж совсем непонятной. И если Грегор это ему сейчас скажет, то он даст Кнудсену возможность в последний момент бросить все к черту. Риск, что Кнудсен откажется, если потребовать от него еще чего-то, был слишком велик. Ничего не оставалось, кроме как пойти на другой риск: поставить Кнудсена перед фактом. Грегор повернулся и шагнул на твердую почву набережной.

— Значит, до встречи, — сказал он Кнудсену. Тот не отвечал. Грегор прошел вдоль стенки набережной; на сей раз он внимательно следил за тем, чтобы не попасть в яркий, точно очерченный круг света.

Кнудсен сунул трубку в карман и открыл люк в помещение, где находился мотор. Он спустился вниз и проверил наполнение бака и батарею. Поднимаясь наверх, он увидел юнгу, вразвалочку направляющегося к причалу.

— Пошевеливайся, — сказал Кнудсен, когда юнга подошел ближе, — мы отправляемся.

— Да уж давно пора, капитан, — ответил юнга.

В слово «капитан» он вложил столько деланной симпатии, что дерзость прозвучала, скорее, почтительно. Они отвязали канат и отманеврировали «Паулину» от причала. Потом Кнудсен запустил мотор и включил бортовые огни. Мотор сначала поплевал немного, потом, издавая знакомое «тук-тук-тук», медленно и постепенно перешел к привычному числу оборотов; Грегор слышал все это, находясь на площади у гавани, звук врезался в тишину, разбиваясь о стены домов и медленно отдаляясь; это был единственный звук, если не считать налетавших со свистом порывов ветра, пронзительных, как сигнал тревоги, с диким воем исчезающий где-то в открытом море.

Кнудсену эти свистки не казались такими пронзительными, но он чувствовал мощные порывы ветра и думал: нелегко им будет сегодня грести, юнге и этому парню из ЦК. Юнга как раз исчез в люке, ведущем в моторное помещение. Кнудсен обернулся и посмотрел на Рерик.

В этот момент на набережной погасили дуговые лампы. Какое-то мгновение гавань была абсолютно черной. Над чернотой в ту же секунду возникли, подобно чудовищам, башни, абсолютно нагие, в ослепляющей яркости красного цвета, этакие залитые кровью гиганты, вновь выпрямившиеся в своем смертельном бою, чтобы рухнуть на город, на черноту у их ног. Но в следующий миг рука у распределительного щита электростанции Рерика сделала еще одно движение и погасила прожектора, и как по мановению волшебной палочки гиганты исчезли, угасли в одно мгновение, оставшись в памяти красной молнией, за которой из темноты должны последовать долгие мощные раскаты грома.

Кнудсен посмотрел на часы: они показывали одиннадцать.

ЮНГА

Я должен взять на борт пассажира, размышлял юнга, пассажира, которого никто не должен видеть, иначе шкипер не послал бы меня за ним ночью через залив. Что-то происходит, подумал он возбужденно, впервые здесь что-то происходит. Вот почему Кнудсен так долго торчал в гавани — он ждал пассажира. Юнга проверил контакты на распределительном щитке и поднялся наверх; он посмотрел на Кнудсена, стоявшего у руля. Может, спросить его, подумал юнга, что все это значит, почему он берет на борт пассажира. Но он еще никогда ни о чем не спрашивал Кнудсена, и хотя он чувствовал, что Кнудсен, возможно, ему и ответит, он так и не решился спросить. Кнудсен выглядел таким же хмурым, как обычно, но юнга догадывался, что происходит что-то важное и что Кнудсен впервые зависит от него. Нет, именно сейчас я не стану его спрашивать, подумал юнга. Но он был полон волнения и любопытства.

ХЕЛАНДЕР

Когда доктор Фреркинг ушел, он почувствовал облегчение. Неожиданно для самого себя он решился все-таки вызвать врача сегодня; он убедил себя, что именно сегодня должен получить полную ясность, и Фреркинг поставил все на свои места: стало ясно, что пастору грозит серьезная опасность. Наклонившись над культей, врач сказал: «Вы должны сегодня же вечером поехать к профессору Гебхардту в Росток. Я позвоню ему и попрошу, чтобы он безотлагательно занялся вашей ногой». «Операция?» — спросил пастор. — «Операцией это нельзя назвать. Надо удалить дикое мясо и края раны и попробовать инъекции инсулина. Операция в данном случае уже невозможна».

Фреркинг откинулся на спинку стула. Они посмотрели друг на друга. Культя лежала между ними, словно кусок чужой плоти. Культя была слишком короткая. В свое время пастору ампутировали ногу почти под самым тазом. И потому уже нельзя было отрезать еще часть ноги, чтобы остановить процесс, ползущий вверх. Речь шла о жизни и смерти. Хеландер уже хотел было спросить, как Фреркинг оценивает перспективы исцеления, но раздумал. Врач сказал «попробовать» и «уже невозможна». Все было ясно. В лучшем случае Фреркинг попытался бы отшутиться, выдав одну из своих медицинских присказок: «Выдюжит больной — значит, поживет, ну а коль не выдюжит, то, знать, помрет», или что-то в этом духе. Или: «Все зависит от пациента». Фреркинг был хороший врач — он умел произносить свои волшебные заклинания так, что хотелось ему верить. Хороший пастор действовал так же. О медицинских и религиозных истинах и правдивости предсказаний речь уже не шла; люди хотели слышать от врачей и пасторов волшебные заклинания, формулы надежды.

— Я пришлю вам машину из городской больницы, — сказал Фреркинг. — Вы не можете ехать поездом.

Машина «Скорой помощи»? Это слово вырвало пастора из его размышлений.

— Нет-нет, не надо! Это вызовет слишком много толков в городе. Я закажу такси.

— Как хотите. — Врач поднялся. — Тогда я пойду и созвонюсь с клиникой в Ростоке.

Поблагодарив, Хеландер стал прислушиваться к шагам Фреркинга, к перешептыванию внизу с экономкой, к звуку хлопнувшей двери отъезжающей машины. Какое-то время он неподвижно сидел, освещенный светом торшера, потом стал снова пристегивать протез и натягивать брюки. После этого он повязал галстук и надел длинный, в три четверти, черный сюртук, который превращал его костюм в облачение священника. И тогда он почувствовал облегчение.

«Не откладывая, прямо сегодня вечером в Росток, Гебхард должен заняться вашей ногой» — вот что мне хотелось услышать от Фреркинга, подумал Хеландер. Я хотел ясного возвещения смертельной опасности, я жаждал уверенности, но не только ее, а и вмешательство высшей силы. Поэтому я не стал откладывать консультацию Фреркинга на завтра, а попросил его приехать ко мне незамедлительно. Кстати, завтра у меня уже не будет возможности проконсультироваться с ним. Остаться здесь на эту ночь означает спасти Послушника. Спасти Послушника означает: завтра утром меня заберут. В концлагерь, со смертельной раной. Доктор решил проблему за меня: немедленно в Росток, немедленно к профессору Гебхардту, немедленно схватиться за соломинку. Высшая сила приняла решение: койка в клинике вместо мученичества. У Хеландера была причина испытывать чувство облегчения.

Он еще точно помнил тот момент, когда изменил свое решение сначала устроить судьбу деревянной фигуры, а уж потом просить о помощи врача. Это произошло, когда я вчера вернулся из церкви, подумал пастор, после того как поговорил с Кнудсеном и этим молодым человеком, который назвался Грегором. Мне вдруг стало страшно. Когда я вернулся в свой пасторский дом, там была тишина. И тишина в доме была лишь отражением тишины в церкви, тишины во всем городе. Это не значит, что стало еще тише, чем все последние годы, но никогда он не находил тишину столь невыносимой.

Собственно, «тишина» — неточное слово. Где-то он однажды прочитал, что инженеры теперь в состоянии конструировать помещения с полной звукоизоляцией. Это было точнее. С тех пор как победили эти, город, церковь и дом пастора превратились в помещения с полной звуковой изоляцией, лишенные даже эха. Нет, это произошло не тогда, когда власть захватили эти, а тогда, когда нас покинул Господь. Господь не считает нужным присутствовать среди нас, с насмешкой и ожесточением подумал пастор. Возможно, у него есть более неотложные дела. А может, он просто отдыхает, бездельничает. Во всяком случае, нас, в Рерике, он не посещал уже много лет. Даже пару знаков не счел нужным написать на стене церкви, какое-нибудь короткое послание невидимыми чернилами, которое мог бы расшифровать только я, нет, ничего не появилось на красной кирпичной стене церкви Св. Георга.

Завтра утром молчание будет еще более парализующим. Завтра утром уйдут и последние люди: Грегор, Кнудсен и мой маленький монах. И тогда я останусь один. И я один буду сидеть в луже. Абсурдно из-за маленькой неживой деревянной фигуры оказаться таким одиноким, каким буду я завтра утром, завтра утром, когда придут эти.

Пытаясь справиться со страхом, он стал искать в телефонном справочнике номер фирмы, присылающей такси. Три-три-девять. Надо предупредить викария, вспомнил он, сегодня пятница, и ему надо срочно садиться за воскресную проповедь. И сказать экономке, чтобы упаковала маленький чемоданчик, положив туда немного белья и туалетные принадлежности. Надо хорошо обдумать последствия: как я буду выглядеть перед городом, если завтра утром меня увезут, как самого обыкновенного преступника. В конце концов, ведь я пастор Хеландер, самый уважаемый священнослужитель в городе, человек, который воевал за фатерланд, люди просто не поймут, что произошло, и никто не объяснит им — это не лучший финал для меня и для них. Клиника — это они поймут, это даже потрясет их, и палата в ростокской больнице будет полна осенних цветов из садов Рерика.

Если быть честным, то мне совершенно все равно, что подумают люди. Не ради них я вызвал к себе врача, высшую силу, которая повелевает моим телом. Я сделал это из-за пыток и одиночества. А пытки будут, и я окажусь в полном одиночестве. Эти будут избивать меня, из мести и чтобы узнать, где я спрятал фигуру, и во время пыток рана на моей культе разойдется, обнажится, и даже в те часы, когда меня не будут избивать, я буду стонать от боли где-нибудь на топчане, в камере лагерного барака, я превращусь в стонущий кусок мяса, который в конце концов швырнут на койку, чтобы дать мне подохнуть. Умирающее тело, которое, возможно, какой-нибудь сердобольный врач, дав дозу морфия, погрузит в лихорадочный сон, чтобы мозг, живший в этом теле, даже не мог молиться. Нет, взволнованно, ожесточенно подумал Хеландер, маленький послушник в моей церкви не может от меня потребовать, он не может требовать, чтобы я сделал это ради него.

Три-три-девять. Надо позвонить и заказать такси. Ему было страшно, но мысли его были абсолютно ясны, и он твердо решил не подвергать себя пыткам. Ни Бог, ни Послушник не могли потребовать от него, чтобы он позволил этим истязать себя плетками и обрезками резиновых шлангов. Как он до сих пор объяснял себе победу этих? Очень просто — Бог отсутствовал, он находился в невообразимом отдалении, и мир стал царством сатаны. Учение великого швейцарского теолога, которому был привержен Хеландер, было настолько же простым, насколько убедительным. Оно объясняло, почему Бог сконструировал мир как звуконепроницаемое пространство. В таком пространстве можно было молиться лишь для себя одного, шептать молитвы, которые слышала только собственная душа. Ни в коем случае не следовало воображать, будто Бог слышит тебя. Молиться надо было лишь потому, что ты знал, что есть Бог; и хотя он пребывал в непостижимой дали, он все же существовал, он не умер. Совершенно бессмысленно было испускать дикие крики, крики пытаемого. Конечно, сатане надо было оказывать сопротивление, надо было проповедовать, но только для того, чтобы указать людям, что мир принадлежит дьяволу, а Бог далеко. Утешения не было, и величие этого учения состояло в том, что оно не давало утешения. Но оно делало бессмысленным и мученичество; какой смысл в том, чтобы подвергаться пыткам и кричать от боли, если Господь не принимает это к сведению, если стены мирового пространства с абсолютной звукоизоляцией полностью заглушают эти крики? Странно, подумал Хеландер, что самые честные и отважные среди коллег были те, которые оставались приверженцами этого безутешного учения. Те, кто отвергал осмысленность мученичества, чаще всего подвергались преследованиям и пыткам. Они должны были пройти через муки, но не во имя близости Господа, а во имя его отдаленности; они должны были умереть, потому что бескомпромиссно объявили царство этих царством зла, как предписывало учение. Они безутешно умирали абсурдной смертью; им не была гарантирована милость Божья.

Сидя перед телефонным аппаратом за своим письменным столом, Хеландер погрузился в раздумья. Через какое-то время он выключил торшер и стал ждать, пока очертания поперечного нефа церкви Св. Георга станут видимыми в его окне. Свет уличного фонаря терялся на каменной стене; выше черный массив упирался в небо, где виднелась одна звезда. С тех пор как пастор жил здесь, ему никогда не приходилось задергивать шторы в своем кабинете. Напротив его окна не было ничего, кроме древней, лишенной окон стены, на которой никогда не появлялось иных знаков, кроме следов дождя или солнца, дня или ночи, птичьего гомона или затерявшейся под кирпичной кладкой умирающей токкаты. Теперь там, внутри, он сидит и ждет, мой маленький монах, сокровеннейшая святыня моей церкви, потому что его хотят забрать эти. Именно его хотят заполучить эти дьяволы, образ Христа на алтаре им не нужен, они хотят захватить не образ Бога, а образ молодого читателя, Божьего ученика. Нет, невозможно отдать его этим дьяволам, подумал пастор. Но так же невозможно возложить на себя мученичество. Он чуть не рассмеялся, когда понял, как точно в нем отмерены поровну страх и мужество. Чаши весов со слегка подрагивающими стрелками уравновешивали друг друга.

Мне надо только снять телефонную трубку, и вопрос решен, подумал он. Три-три-девять — и святыня в когтях у сатаны. Разве это беспокоило отсутствующего Бога, который, возможно, был просто ленивым Богом? Возможно, он сейчас как раз пребывал на Орионе, вместо того чтобы находиться на Земле, или, если он все же был на Земле, то проплывал как раз в этот момент на какой-нибудь яхте мимо Гонолулу, вместо того чтобы обосноваться на лодке Кнудсена и спасти маленького монаха из Рерика.

Но если он не снимет телефонную трубку, то… Пастор вдруг затаил дыхание. Он подумал: если я не сниму телефонную трубку, то, может, Бог как раз и не так уж далеко, как я думаю все последнее время. Тогда он, возможно, совсем близко?

Вопрос мелькнул, как блуждающий огонек и исчез. После этого пастор Хеландер лишь с трудом мог собраться с мыслями. Сквозь боль в культе и тяжелую навалившуюся усталость в его сознании всплывали лишь обрывки слов и мыслей; deus absconditus[4], подумал он, и царство сатаны, Господь и пытки, твердое учение и стена без послания, мученичество и койка в клинике, койка и смерть, смерть и смерть.

Вместо того чтобы поднять телефонную трубку, он опустил голову на руки, его очки без оправы уже не поблескивавшие ночью, сдвинулись, и он задремал. Он успел еще подумать: я должен умереть, я обречен, я приговорен к смерти, я дошел до конца жизни, но, обдумывая эту самую невыносимую из мыслей, какая только существует, мысль, которая завершает все мысли, эту слепую и серую мысль, за которой нет ничего и угасают зеркала, он задремал.

Через какое-то время он проснулся от невыносимой боли. Он порылся в ящике письменного стола в поисках таблеток и взял из коробки три штуки. Потом он позвал экономку и попросил принести ему стакан воды.

ЮНГА

Он прикрепил искусственных червей на моток веревки; когда нечего было делать все юнги на рыбачьих катерах занимались с помощью шнуров с наживкой на длинной бечевке своего рода приватным рыболовством. Он сидел, защищенный от ветра, в кокпите и думал: если Кнудсен берет на борт пассажира, значит, он хочет его куда-то доставить, и уж, конечно, не в нашу часть побережья, а туда, на другую сторону Балтийского моря. Никогда он не думал, что Кнудсен способен на такое. Но почему, размышлял он, надо тайно перевозить человека на ту сторону? Он знал, что рыбаки иногда контрабандой доставляют кофе и чай, который покупают в море у датских моряков, — кстати, Кнудсен никогда в таких делах не участвовал, — но человека? И вдруг юнга подумал: тогда, выходит, в книгах пишется правда, значит, и сегодня бывают такие вещи, как те, о которых рассказывается в книгах про Гекльберри Финна и про Остров сокровищ и про Моби Дика? Потрясающе, подумал юнга, кто бы поверил, что это делает Кнудсен?

ЮДИТ — ГРЕГОР — ХЕЛЛНДЕР

Снова стоя на набережной спиной к шведскому пароходу, Юдит, хотя она уже не плакала, вытащила из сумочки носовой платок и прижала его к лицу На набережной было темно. Только там, где улицы вливались в площадь, еще горели газовые фонари. Фонарь над входом в «Герб Висмара» тоже еще горел, и окна пивной светились красноватым светом. Набережная была пуста. Почувствовав порыв ветра, Юдит посильнее затянула пояс плаща.

— И куда теперь? — спросил чей-то голос за ее спиной.

Юдит резко повернулась. Значит, вот он, конец. Холодным как лед и насмешливым тоном было произнесено то, о чем она как раз думала в этот миг, то единственное, о чем она была в состоянии думать: ее поймали.

Страх охватил ее до такой степени, что она тотчас побежала бы, если бы видела говорившего. Но она не могла ничего разглядеть; тот, кто говорил с ней, находился в полнейшей, черной тьме, в тени, отбрасываемой пароходом. Она попыталась разглядеть хоть что-то и наконец уловила какое-то движение, соединившееся с тихими, почти шепотом произнесенными словами.

— Что вы собираетесь делать?

Человек, произнесший эти слова, подошел к ней, подошел очень быстро и схватил ее за руку выше кисти; это был мужчина, ростом едва ли выше ее, молодой человек, чье лицо она уже видела сегодня вечером, вспомнила Юдит. Человек, которого я видела и который пошел за мной, который хотел схватить меня и вот теперь сделал это.

— Возвратиться в гостиницу вы не можете, — сказал Грегор, — или вам не обойтись без чемодана?

Юдит покачала головой. Грегор посмотрел на нее и отпустил ее руку. Он сухо засмеялся.

— Ах, вот оно что, вы принимаете меня за одного из этих, — сказал он. — Извините, что я об этом не подумал. Неужели я выгляжу как они?

Теперь она узнала его. Он сидел сегодня вечером в ресторане, вспомнила она. И тут она сообразила, что именно он позвал хозяина, когда напряжение достигло наивысшей точки, — молодой человек в сером, который ужинал и при этом читал газету. Выглядел ли он как эти? Она не знала, как они выглядят. У нее не было никакого опыта общения с ними, она знала только, что от них надо бежать или кончать жизнь самоубийством, если бежать не можешь.

— Что бы вы сейчас сделали, если бы я был одним из них? — спросил Грегор.

Его охватило нечто вроде неприязни к ней, когда он заглянул в ее избалованное лицо; раздраженный испуганным выражением глаз и нездешней беспомощностью, он еще какие-то секунды продолжал жестокую игру, мучая ее своими вопросами. Он проследил за ее взглядом, который бесцельно терялся в ночи, бесцельно устремлялся к морю.

— Прыгнули бы в воду? — с насмешкой в голосе спросил он. — Как вы думаете, сколько бы им потребовалось времени, чтобы вытащить вас на берег? — Потом он взял себя в руки и сказал: — Хватит, идемте со мной! Не исключено, что вам представится возможность вырваться отсюда.

Он снова взял ее за руку и отпустил лишь тогда, когда убедился, что она идет рядом с ним; к его удивлению, она шла очень быстро, словно не дыша, стараясь не потерять темп, так что он, когда они достигли Николаигассе, сказал:

— Не торопитесь так, спокойно!

И подумал: надо надеяться, она своей нервозностью не испортит все дело!

Пройдя еще какое-то расстояние, она вдруг остановилась и сказала:

— Но я не могу оставить там свой чемодан…

— У вас там деньги? — перебил он ее.

— Нет, — ответила Юдит, — они здесь, в моей сумочке.

— Ну все остальное неважно.

Неважно, с гневом подумала она, вспомнив свое платье, белье, две пары туфель, оставшиеся в чемодане. Ее любимые туалетные принадлежности.

Словно угадав ее мысли, Грегор сказал:

— Вы сможете купить себе новое, если только окажетесь за границей.

— Откуда вы знаете, что у меня хватит на это денег? — спросила она негодующе.

— Вы так выглядите, — сухо ответил Грегор.

Какое-то мгновение она пристально смотрела на него.

— Кто вы такой, собственно? — спросила она.

— Сейчас у нас нет времени, — ответил Грегор и потянул ее дальше.

Дома были погружены во тьму. После одиннадцати люди в Рерике уже спали. Я выгляжу как нечто, имеющее много денег, подумала Юдит. Этого мне еще никто не говорил. Она не могла вспомнить, приходилось ли ей когда-нибудь размышлять о том, что у нее больше денег, чем у других людей. Все это было так естественно: вилла на Ляйнпфад с любимым маминым Дега в гостиной, жокеи на длинноногих лошадях на темной зелени газона — хочется надеяться, что Хайзе успел спрятать картину в надежное место, — сад с португальскими розами летом, георгинами и далиями осенью, шелковисто-оливковая вода в канале Альстера, этот завешенный ветвями плакучих ив тихий, драгоценный канал; они никогда не сорили деньгами, папа за всю жизнь так и не позволил себе купить машину — и тем не менее, выходит, она выглядела как человек, привыкший к большим деньгам. Неужели она выглядела так даже после смерти мамы, после остатков яда в чашке, после бегства, выполняя последнюю просьбу мамы, которая наверняка еще не похоронена и только сегодня к вечеру ее, возможно, положили в гроб и закрыли крышкой? И вдруг она вспомнила, что мамино фото так и осталось на подушке в номере гостиницы.

— Что случилось? — услышала она вопрос своего спутника, когда она внезапно остановилась.

— Фотография мамы, — прошептала она, — лежит в комнате.

— Когда же вы удрали? — поинтересовался Грегор.

«Удрала», подумала Юдит, он называет то, что я сделала, «удрать»? Удрать — это подходит к слову «штучка». Подходит ли это ко мне?

— Вчера, — ответила она.

— Значит, уже завтра утром на основе фотографии они установят, где вы были сегодняшней ночью, — сказал Грегор. — Стало быть, вас идентифицируют очень быстро.

Он почувствовал, как она возмущена, не подозревая о причине ее возмущения.

— Но ведь я не потому подумала о фотографии, — объяснила она. — Я должна иметь ее при себе. Это единственное, что осталось у меня от мамы.

— Ничего не поделаешь, — возразил он. — Вы не можете из-за этого все поставить на карту. Ваша мама пошлет вам другое фото, позднее, когда вы будете в безопасности. Или ее уже нет в живых? — спросил он.

— Она умерла, — сказала Юдит.

— Тогда обратитесь к родственникам, — предложил Грегор. — У них наверняка найдется множество фотографий вашей матери.

Он сам удивлялся собственному терпению. Что заставило его вдруг остановиться и терять драгоценное время, беседуя об оставленном в гостинице фото, и это в ходе акции, от которой зависела жизнь остальных людей и судьба читающего молодого человека в церкви. С другой стороны, читающий послушник — это тоже было лишь художественное изображение, и возможно, фотография матери этой девушки так же ценна, как и образ молодого человека, который читал. Луч газового фонаря осветил развевающиеся темные волосы девушки, Грегор засмотрелся на блестящие пряди, падающие на ее лоб, нос, губы, и он помедлил мгновение, прежде чем заставить Юдит идти дальше.

Он не почувствовал, что своим минутным колебанием сломил ее сопротивление; он только обратил внимание, что она пошла не так нервно и держалась рядом, пока они продолжали путь. Грегор как можно скорее свернул с Николаигассе в путаницу переулков, окружавших церковь Св. Георга. На узких улочках было очень темно, и Грегор находил правильный путь интуитивно или ориентируясь на вдруг возникающий в узких просветах контур церковной башни или на черную каменную балку, выступавшую на фоне чуть менее темного ночного неба. Кстати, в переулках время от времени встречалось освещенное окно, а на деловой улице не было видно ни зги, на церковной площади все дома погрузились во мрак, горели лишь два газовых фонаря: один там, где улица впадала в площадь, другой — перед главным порталом церкви. Хотя все дома уже казались спящими, Грегор не стал пересекать площадь, он держался у края, шел вдоль домов, как и раньше, в послеобеденное время, пока не достиг южной стороны церкви. Он уже издали увидел освещенное окно в доме пастора. Оттуда падал свет на ступеньки, ведущие к боковому входу в церковь, и в этом слабом свете Грегор обнаружил, что его велосипед все еще стоит, прислоненный к стене пасторского дома; руль слабо поблескивал в желтом мерцании света, льющегося из окна, того самого желтого мерцания, в сферу которого он, вместе с девушкой, должен был войти, чтобы добраться до боковой двери. Кстати, окно было расположено слишком высоко, чтобы он мог заглянуть внутрь комнаты.

Всего ожидала Юдит — нет, ничего я не ожидала, поправила она себя, — но только не того, что ее приведут в церковь, в одну из этих церквей, которых она так боялась, с тех пор как увидела их башни. То, что молодой человек, ее сопровождающий, вынул из кармана тяжелый ключ и отпер им церковную дверь, показалось ей необъяснимым. Тем не менее у нее и сейчас не возникало ощущения, что она переживает своего рода приключение, — она настолько реально воспринимала опасность, в которой жила, что мысль о том, что события этой ночи могли таить в себе нечто романтическое, даже не приходила ей в голову. Она понимала, что происходит чудо, но не удивлялась ему. Через щель приоткрытой двери церкви Св. Георга она проскользнула в тайну, подобно рыбе, которая из светлой зелени воды в открытом пространстве ныряет в тень, под камень. Ослепленная темнотой, она остановилась. Но когда Грегор закрыл за собой дверь — она обратила внимание, что он ее не запер, — она наконец спросила:

— Что все это значит? Вы должны сказать мне, что вы намерены со мной делать.

Она испугалась громкого эха, отозвавшегося на ее голос, и услышала, как незнакомец сказал:

— Здесь вы должны разговаривать только шепотом!

Грегор держался на расстоянии от нее.

— Следуйте за мной! — сказал он.

Наконец она увидела его больше похожую на тень фигуру и на ощупь двинулась в направлении, которое он указал, идя впереди.

Грегор подошел к опоре средокрестия, возле которой сидел «Читающий послушник». Здесь было почти светло, можно было различить все окна; словно матовые свинцовые поверхности, они висели над стенами. Юдит смогла различить несколько ступенек, ведущих вверх к кафедре, и села на нижнюю; она вдруг почувствовала, как устала, и прислонила голову к каменному цоколю, на котором сидел и читал послушник. Но, скованная усталостью, где-то внутри продолжала жить ее упрямая женская энергия.

— Вы должны мне ответить! — сказала она.

Теперь у меня есть время, размышляла она, пока я в этой церкви, со мной ничего не может произойти. Эта мысль так же мало удивила ее, как и то, что ее привели сюда, — самое поразительное было одновременно самым естественным: церкви существовали для защиты. И она была еще так молода и потому надеялась, что незнакомец окажется посланцем церкви; возможно, церковь создала теперь что-то вроде миссии для защиты преследуемых, и она подумала: если бы мама знала об этом!

— Вы ведь еврейка? — спросил Грегор.

— Я крещеная, — ответила она. — И мой отец был крещеный. — Она произнесла это испуганно, так, словно хотела предъявить наилучшие рекомендации посланцу церкви, каковым он наверняка был.

— Крещеная, — презрительно сказал Грегор, — это не меняет ровным счетом ничего. Этим совершенно все равно, крестили вас или нет.

— Я знаю, — сказала Юдит. И тут она решила быть смелой. — Мне, кстати, тоже совершенно все равно. Со дня конфирмации я ни разу не была в церкви. Я не знаю, верю ли я во что-нибудь. В Бога, наверно, верю. И вот уже несколько лет я знаю, что я еврейка. Раньше я думала, что я немка. Но тогда я была еще ребенком. С тех пор меня сделали еврейкой, — она помолчала, потом добавила: — я хотела вам это сказать, прежде чем вы меня, возможно, спасете, вам незачем делать для меня что-то, если вы этого не хотите.

— Ах вот в чем дело, — сказал Грегор. Он понял, за кого она его принимает. Но у него не было ни малейшего желания что-либо объяснять. Он только сказал, чтобы ее успокоить: — Это не имеет значения.

Он подумал, что должен был сказать: «Вы ошибаетесь, я не христианин, я коммунист». Но это была бы неправда, потому что он уже не коммунист, а дезертир. Но он и не дезертир, а просто человек, который осуществляет небольшие акции, по собственному, внутреннему желанию. И тут он понял, что с этой девушкой он находится в отношениях, перед которыми такие слова, как христианин, коммунист, дезертир, активист просто бледнеют: для нее он был просто молодой человек, который защищает девушку, — классическая роль, как констатировал он не без иронии. Именно поэтому он остановился ночью на улице и стал слушать рассказ о какой-то фотографии, рассматривая развевающиеся на ветру волосы и сплетенный из газового света и черноты, нежно и беспощадно оформленный профиль.

— Почему вы, собственно, решили бежать? — спросил он.

Он говорит «бежать», подумала Юдит. Он уже не говорит «удрать». Она почувствовала к нему что-то вроде доверия, как тогда, когда он остановился на улице, чтобы выслушать ее горестные слова об утрате материнской фотографии. Она рассказала ему историю маминой смерти.

— И это случилось вчера! — сказал он, потрясенный. — Господи!

— А как вы узнали? — спросила Юдит.

— Что узнал? — удивленно переспросил Грегор. — О чем вы?

— Что я еврейка?

— Это заметно, — ответил Грегор.

— В том же смысле, как заметно, что у меня есть деньги?

— Да. Вы выглядите как избалованная девушка из богатой еврейской семьи.

Тем временем они уже так привыкли к темноте, что хоть и неясно, видели друг друга, вернее фигуры, больше похожие на тени, словно нарисованные углем на холсте из серого света. Молодой монах неподвижно сидел между ними.

— Не знаю, можно ли назвать меня избалованной, — сказала Юдит, — собственно, меня всегда держали в строгости.

— Вы хотите сказать, что вас от всего оберегали, — ответил Грегор. Он вновь почувствовал раздражение. — А теперь вы пережили то, что в ваших кругах называют ударом судьбы, не так ли? — спросил он с вызовом.

— Да. И что же? — беспомощно сказала Юдит. — Это действительно так.

— Шикарная вилла и удар судьбы, — сказал Грегор жестоко, с издевкой. — А потом отъезд молодой дамы за границу, прекрасные отели в Стокгольме или Лондоне, цена номера — вопрос второстепенный, и тайно лелеемые воспоминания о смерти, полной стиля и вкуса…

Она не почувствовала себя оскорбленной. Почти неосознанно она ощущала интерес к себе, спрятанный в издевательском тоне его слов.

Я поступил подло, подумал он, подло, хуже некуда. В усталой попытке пригасить насмешливое звучание сказанного он добавил:

— Я только имел в виду, что вы не должны рассматривать смерть вашей матери лишь как несчастный случай…

— А как же? — услышал он ее вопрос.

Какое-то время он молчал и думал. Не так-то просто ответить. Раньше он сказал бы что-нибудь о фашизме, истории и терроре.

— Это лишь маленькая точка в плане зла, — наконец сказал он. И в тот же миг подумал: наверно, именно так сформулировал бы свой ответ пастор.

— Ах, — сказала Юдит, пытаясь скрыть свою растерянность за демонстративной холодностью тона. — Зло я себе представить не могу. Несчастный случай я могу представить, но зло?..

Она встала со ступеньки, ей было холодно. Холод, зло и незнакомец, к которому она испытывала то доверие, то отвращение и который теперь все же начал ее интересовать. Она вглядывалась сквозь церковный полумрак, заполнявший пространство между ними, но не обнаружила ничего, кроме худого, неприметного лица, которое могло принадлежать автослесарю, или лаборанту, или человеку, расшифровывающему манускрипты, которые его не интересуют, или, например, летчику. Опыт прожитых лет отпечатался на этом лице с его жесткой, полной горечи линией, очевидно совсем не досаждавшей ее владельцу, но виски и подбородок свидетельствовали о хитрости, выдавали стремительность, надежную быстроту и острый ум. Выражение и цвет его глаз она распознать не могла, но волосы были гладкие и черные, иногда прядь падала ему на глаза, и тогда он характерным жестом возвращал ее на место. Однако главным в нем была его неприметность. Он был совсем иным, нежели молодые люди из теннисного клуба в Харвестехуде, с которыми она знакомилась, пока ей еще разрешалось пользоваться кортом, и которые, встретив ее на улице, всегда подходили к ней с приветствием «Халло!» и наигранной небрежностью. Все это были отлично выглядевшие, симпатичные молодые люди, но теперь ей стало ясно, что никогда, ни на миг ей не пришла бы в голову мысль обратиться к кому-нибудь из них с просьбой о помощи. К правилам игры этих теннисных партнеров и джентльменов принадлежали «Халло!» и та естественность, с какой они игнорировали ее положение, — помощь к этим правилам не относилась. И Хайзе не был тем, от кого следовало ждать помощи, он был лишь человек, делающий элегантные предложения, господин, который знал надежные пути бегства, но никогда не проявил бы готовности сопровождать Юдит на одном из них. И, почти улыбаясь, она вспомнила свою последнюю иллюзию: плакат, изображающий лихих морских офицеров, кавалеров с безупречными представлениями о чести, плакат, обернувшийся наклейкой на бутылке с лимонадом в капитанской каюте шведского корабля. Возможно, где-то еще существовали джентльмены, но в этой стране они вымерли. Лицо помощи выглядело теперь по-другому, возможно, оно выглядело как узкое, худощавое лицо автослесаря или неуловимо выдающее тягу к скорости лицо летчика, во всяком случае, это было неприметное лицо, которое не очень охотно демонстрировало себя, потому что было погружено в какую-то непонятную работу.

Она сделала несколько шагов, чтобы согреться, но, не в силах унять дрожь, отказалась от этой попытки.

— Я хотела бы знать, — спросила она, — почему вы намерены помочь мне? Ведь вы собирались сделать именно это, не так ли? — добавила она.

— Вам повезло, — ответил Грегор, — сегодня ночью в Швецию отправится катер. Вот с ним! — он показал на деревянную статую. — Подружитесь с ним, тогда он, возможно, возьмет вас с собой.

Удивленная Юдит подошла к Послушнику.

— Я ничего не понимаю, — сказала она. До сих пор она не замечала статую, а теперь, приблизившись к ней, пыталась ее рассмотреть.

— Завтра утром эти собираются конфисковать его, — объяснил Грегор.

— Его? — с сомнением спросила Юдит.

— Да, этого молодого человека, который читает. Вы только поглядите на него!

Юдит слегка наклонилась, чтобы рассмотреть фигуру, но ей пришлось сделать это с помощью рук — она ощупала его, чтобы лучше понять форму. Под пальцами она почувствовала гладкость дерева. Ощупав лицо, она издала возглас удивления и назвала имя скульптора, создавшего это произведение искусства. Грегор смутно помнил это имя, когда-то он уже его слышал. Конечно, подумал он, в ее кругах знают такие имена. В ее кругах эти имена наверняка имеют определенную цену — и потому их знают.

И действительно она сказала:

— Это очень ценная скульптура.

— Настолько ценная, — заметил он насмешливо, — что у вас есть шанс, что этот парень из дерева возьмет вас с собой. Как довесок, так сказать. Для нас он важнее, чем вы.

— Кого вы, собственно, имеете в виду под словом «нас»? — спросила она.

— Священника этой церкви и меня, — ответил он. Посмотрев на светящийся циферблат своих часов, он добавил: — Священник придет через четверть часа; тогда мы снимем фигуру с подставки и отнесем ее в лодку, которая сегодня ночью отправится в Швецию.

— А я? — напряженно спросила Юдит.

— Вы можете пойти со мной. Если вам повезет, рыбак, которому принадлежит лодка, возьмет и вас. — Он услышал, как она с облегчением вздохнула. — Нет, — сказал он, — не радуйтесь слишком рано! Кнудсен очень трудный человек. У меня нет никакой уверенности, что он вас возьмет. А кроме того, все это довольно опасно.

Она выпрямилась и повернулась к нему. Он увидел ее плащ, который был светлее, чем ее лицо, прямо перед собой, ее волосы уже не развевались по ветру, как на улице, а спокойно ниспадали на плечи, она стояла в некотором отдалении от него, позволяющем воспринять ее лицо как некое единство, как что-то цельное: композиция изнеженности и нетронутости, глаза, нос, губы, скулы — все мягкое и неопытное, способное к преображению. И вдруг он услышал ее вопрос:

— Значит, вы не стали бы мне помогать, если бы вам не надо было спасти эту скульптуру?

Они стояли друг перед другом, очень близко, и Грегор подумал: это сцена соблазнения, она весьма красива и знает это, а я уже очень долго не имел женщины, не заботился о ней. Сейчас было бы легко обнять ее, и это было бы прекрасно, и, в конце концов, она этого даже ждет, у нее очень точный инстинкт, она знает, что мужчина защищает женщину лишь в том случае, если он ее любит, и что женщина отдает под защиту свою жизнь только вместе со своим телом, и это будет оскорбление инстинкта — не принять благодарность плоти, во имя разума отвергнуть жертвенную готовность отдаться.

Но я, размышлял он, не обладаю столь точным инстинктом, я холоден, я все это знаю, мой мозг функционирует слишком хорошо, и я сопротивляюсь этой функции плоти. Иногда я беру себе женщину, но уже много лет я отказываюсь любить, даже на крошечную долю секунды раствориться в магии любимого лица, искать ртом ее шею, словно в ней заключено избавление от зла. Один-единственный настоящий поцелуй ослабил бы мой разум, который необходим мне, чтобы не уступать этим. Подполье и любовь исключают друг друга. Курьеры — это монахи, подумал Грегор, и еще: ни один боксер накануне боя не должен спать с женщиной. Возможно, Франциска была арестована именно потому, что любила меня, подумал он и, вспомнив Франциску, вдруг снова почувствовал неприязнь к молодой девушке, стоящей перед ним. Вернувшись после маневров на Черном море, он уже не нашел Франциску в Ленинской академии. Товарищи преподаватели лишь пожимали плечами, когда он, сначала совершенно спокойно, а потом все взволнованней и настойчивей, стал расспрашивать, где она. Ее перевели в другое место, поначалу отвечали ему. Франциска прибыла в школу в Москве вместе с ним из Берлина; она была отлично подготовлена, и они вместе зубрили диалектический материализм. И заниматься с ней любовью было замечательно, ее тонкое тело излучало освобождающую, суверенную, смелую нежность, ее плоть умащивалась благовониями духа. Грегор был совершенно вне себя, когда день проходил за днем, а ему так и не удавалось ничего о ней узнать. В конце концов один из преподавателей отвел его в сторону и прошептал: «Чистка, вы же все понимаете, товарищ Григорий». Нет, он не понял, это было исключено, чтобы Франциска работала против государства рабочих и крестьян, он вспыхнул, возмутился, и тогда преподаватель тут же заговорил строго официальным тоном, и мозг Грегора впервые отреагировал молниеносно: он промолчал. Как в раковину, он погрузился в свои тарасовские переживания: память о золотом щите над Черным морем помогла ему механически закончить курс. В Москве он научился тому, что потом больше всего пригодилось ему в Германии: быть начеку. Франциска явно была недостаточно бдительна, сказал он себе, наверняка она решила, что можно соединить гений ее свободной любви с перспективами великого учения, но это была ошибка: ей не хватало холодности, она не смогла вычеркнуть свою любовь. Его возмущало, что он не смог помочь Франциске, а должен был помогать этой незнакомке. Молодая женщина блестящего ума погибла, а вместо нее случай подсовывал ему это избалованное, глупенькое создание, юное существо из буржуазной семьи; оглушенная тем, что с ней произошло, она не умела воспользоваться ничем, кроме детской попытки соблазнения, приманки из темных волос и красивого рта, произнесшего свой вызывающий вопрос так глупо и так уверенно.

— О да, — сказал Грегор, теряя контроль над собой, — я помог бы вам, даже если бы не было этой фигуры.

Он вплотную подошел к ней и положил левую руку на ее плечо. Теперь целостность ее лица распалась, но он все еще не мог разглядеть ее глаза, однако чувствовал аромат ее кожи, ее нос, щеки — все это растворилось во мгле, и остался только ее рот, все еще казавшийся черным, но очень красиво обрисованный, Грегор приблизился к нему, и губы приоткрылись, но тут же уголки рта опустились, потому что он поднял голову, услышав скрип открывающейся двери. Когда луч карманного фонарика настиг их, он уже был в двух шагах от Юдит.

— Выключите свет! — сказал он шепотом, и свет послушно погас.

Пастор, с облегчением подумал Грегор, ибо еще мгновение назад он считал, что это мог быть враг, но потом услышал тяжелое дыхание пастора, остановившегося у двери и сказавшего:

— Подойдите сюда!

В этот момент зазвучали колокола церкви Св. Георга — они пробили двенадцать часов. Их мощный резкий перезвон словно наполнил церковь ужасом, остановив всякое движение. Только когда колокола замолкли, Грегор подошел к двери, которую пастор закрыл за собой. Все еще задыхаясь от напряжения, он стоял, прислонившись к двери.

— Я должен опереться на вас, — сказал он Грегору, — сегодня ходьба дается мне особенно трудно.

Одеяло, которое он нес под мышкой, выскользнуло и упало на пол. Грегор поднял его. Потом он положил руку пастора себе на плечи.

— Что с вами? — спросил он. — У вас что-то болит?

— Нога, — ответил Хеландер. — Неудачно приладил протез. — Прежде чем они пошли, пастор добавил: — Смешно, я еще ни разу не был в церкви в полной темноте. Это всегда было или при дневном свете, или при специальном освещении.

Он посмотрел вверх, на матово-свинцовый блеск окон.

Когда они прошли несколько шагов, он заметил Юдит. Ее светлый плащ словно фосфоресцировал возле неподвижно сидящего послушника у колонны. Хеландер испуганно остановился.

— Это еще кто? — недоверчиво спросил он.

— Не бойтесь, — ответил Грегор. — Просто еще кое-кто, кого должен взять с собой Кнудсен. Я нашел ее в порту. За ней гонятся эти.

Но пастор так и не сдвинулся с места, пока Юдит сама не подошла к нему.

— Господин пастор, — сказала она, — я еврейка. Этот господин предложил мне свою помощь и привел сюда. Но я немедленно уйду, если вы не желаете, чтобы я осталась.

Удивительно, подумал Хеландер, сколько всего может произойти за один день. Удивительно и то, сколько всего может добиться этот молодой коммунист-дезертир.

— Неужели вам действительно удалось уговорить Кнудсена? — спросил он Грегора.

— Нет, — признался Грегор, — но он остался и сегодня ночью заберет фигуру на Лоцманском острове.

— И он примет молодую даму?

— Пока он даже не подозревает о ее существовании, — сказал Грегор.

— Тогда не питайте слишком больших надежд, дитя мое, — сказал Хеландер, повернувшись к Юдит.

Еврейка, подумал он, и тут же: а крещеная ли? Но ведь это не имеет значения, ответил он сам себе. Всякий, кого преследуют эти, — крещеный. Он с ненавистью подумал о тех своих коллегах, которые порекомендовали еврейским членам общины отказаться от крещения — позор церкви был безмерен.

«Молодая дама», подумал Грегор, и потом обращение «дитя мое», а потом это ее жеманное: «Но я немедленно уйду, если вы не желаете, чтобы я осталась», — на каком языке они говорят друг с другом, это язык их круга, они сразу поняли, что принадлежат к одному и тому же кругу, они узнали друг друга по тону их речей. Грегор, все еще держа руку пастора на своих плечах, наблюдал, как беседовала с ним Юдит: с приятной почтительностью, но с ощущением, что они люди одного круга, почти в тоне светской беседы, это выглядело бы восхитительно, если бы не было таким идиотизмом, да, это выглядит, как восхитительный идиотизм, но я, во всяком случае, к этому отношения не имею, ни к этому Божьему рыцарю, ни к этой милой буржуазке с ее трагической болтовней о самоубийстве «мамы», ни ко всему этому «предчувствию гильотины»; не хватает только, чтобы подали чай. И он подумал с ожесточением: черт побери, зачем я вообще здесь, почему я не увильнул от всего этого, почему я делаю за них грязную работу и почему я вынудил Кнудсена делать для них ту же грязную работу?

Но потом взгляд его упал на читающего монаха, на товарища Послушника, и он снова осознал, почему он здесь; товарищ Послушник тоже не принадлежал к ним, он принадлежал Грегору, он принадлежал к тем, кто сначала читал тексты, а потом вставал и уходил, он принадлежал к клубу тех, которые вступили в заговор: никогда не принадлежать больше никому.

По тому, как рука пастора все сильнее давила на его плечи, он понял, что пастор еле держится на ногах. Он подвел его к ступенькам и осторожно помог ему сесть.

Самоубийство, подумал пастор, потрясенный тем, что рассказала ему девушка; самоубийство — вот возможный ответ на вопрос, на который обычно не бывает ответа. Эта старая дама в Гамбурге знала ответ, а ему, Хеландеру, он не пришел в голову. Или все-таки пришел, разве он не играл все это время молча со своим «самоубийством», не произнося этого слова вслух? Не была ли вся эта история со скульптурой просто разновидностью самоубийства, своеобразный путь в смерть? Разве не было проще наложить на себя руки после того, как фигура будет отправлена отсюда, когда «Читающий послушник» отправится в путь к благочинному в Скиллинг? Но когда он подумал об этом, к нему вернулась пылкость и неистовость его характера, склонность к вспыльчивости. Господь прав, запрещая мне этот ответ, подумал он; нельзя облегчать путь злу. Я доставлю злу как можно больше трудностей, если еще задержусь на этом свете.

— От меня вам будет не много пользы, — сказал он Грегору, вынимая отвертку из внутреннего кармана своего пасторского облачения.

— Неважно, — ответил Грегор. — Она мне поможет.

Он показал на Юдит. Впервые с тех пор, как пастор пришел в церковь, Грегор и Юдит взглянули друг на друга.

— Цоколь, на котором стоит фигура, — полый, — объяснил Хеландер. — На внутренней стороне вы найдете три болта, которые соединяют фигуру с цоколем.

Совсем небольшая скульптура вместе с цоколем оказалась, однако, весьма тяжелой. Грегор велел Юдит держать фигуру как можно ниже, а сам начал осторожно опрокидывать подставку. Когда она уже была наклонена настолько, что не могла вернуться в прежнее положение, он пришел на помощь Юдит, и вместе они переместили скульптуру в горизонтальное положение, пока цоколь не оказался на полу одной из своих боковых сторон. Им удалось работать почти бесшумно, глухой колокольный звук, с каким тяжелый бронзовый цоколь опустился на церковные плиты, был таким же тихим, как, возможно, единственный шаг посетителя, зашедшего днем в церковь.

Вся остальная работа тоже прошла гладко. Грегор посветил фонариком пастора во внутренность цоколя, следя за тем, чтобы луч света не дошел до окон, и сразу увидел три болта. Они оказали отвертке не более чем обычное сопротивление. Прежде чем Грегор извлек последний болт, он сказал Юдит, чтобы она крепче держала фигуру; поднявшись на ноги, он увидел девушку стоящей на коленях на полу и прижимающей к себе деревянную фигуру, словно это была кукла или ребенок. Он быстро развернул на полу одеяло, взял из рук Юдит скульптуру и тщательно завернул ее. Хеландер протянул ему несколько ремней, которыми Грегор прочно увязал сверток. Он оказался нетяжелым, главный вес приходился на цоколь.

— Будьте добры, поставьте цоколь на место, — попросил пастор.

Верно, подумал Грегор, это необходимо, может, пастор собирается рассказать этим, что фигура была удалена уже давно. Все должно выглядеть как можно аккуратнее. Ему удалось самому выпрямить цоколь и пододвинуть его туда, где он стоял раньше. Три болта он предварительно положил внутрь.

Все было сделано.

— Разрешите мне снова довести вас до двери, — сказал Грегор Хеландеру.

— Нет, спасибо, — ответил пастор, — Я хотел бы еще немного посидеть здесь.

— Как хотите, — сказал Грегор, — но боюсь, вы простудитесь.

— У меня к вам еще одна просьба, — сказал пастор, — я хотел бы прочитать «Отче наш», за вас, за эту девушку и, конечно, за скульптуру.

— Нет, — быстро возразил Грегор, — я не знаю, сколько длится молитва, а мы очень спешим.

— Она длится не более минуты, — сказал пастор.

— Нет, — снова возразил Грегор.

Пастор почувствовал прилив гнева, но сдержал себя.

— Подойдите ко мне, — сказал он Юдит. Она колеблясь подошла к нему. — Наклонитесь немного, — шепотом сказал Хеландер, словно стараясь, чтобы его не услышал Грегор. Она повиновалась, и он осенил ее лоб крестным знамением.

Он посмотрел им вслед, когда они покидали церковь. Они уходили быстро и решительно, шагами, свидетельствовавшими о том, что их глаза уже привыкли к темноте.

Глаза пастора тоже постепенно привыкли к темноте, и вместо черноты он видел равномерно разливающийся серый цвет, серый цвет церкви, из которой только что отлетела ее юная душа. Хеландер смотрел на пустой цоколь. Потом он безмолвно прочитал «Отче наш».

ЮНГА

Он почувствовал, как Кнудсен подал катер назад, потом снял со сцепления. Лодка больше не двигалась. Она довольно сильно вращалась под порывами ветра, которые юнга ощутил, выйдя на палубу. Он пошел к корме, спустил шлюпку и прыгнул в нее. Кнудсен протянул ему две пары весел и канат.

— Дует встречный ветер, — сказал он, — тебе придется попотеть.

Юнга посмотрел, как катер снова двинулся по намеченному курсу, а сам стал изо всех сил налегать на весла, чтобы выбраться из фарватера. Жуткая это была работенка — провести лодку против ветра через залив, но юнга греб упорно, с каким-то ожесточением. Если у нас будет на борту пассажир, значит, мы поплывем к другим берегам, и это для меня единственный шанс.

Теперь, когда он почувствовал, что у него появился шанс, он даже перестал думать о причинах, по которым хотел смыться из Рерика. Он больше не вспоминал об отце, он забыл, что в Рерике никогда ничего не происходит, и уж меньше всего он мечтал сейчас о Занзибаре. Все его мысли были поглощены одним: представившимся шансом и тем, удастся ли ему этим шансом воспользоваться.

ЮДИТ — ГРЕГОР

Была половина первого, когда они дошли до здания кооперативной фермы. Грегор нашел окружной путь, который вывел их на Доберанское шоссе уже вне города, и снова все вокруг было безлюдно, шоссе выглядело темным и пустым, и только один раз они увидели грузовик, но вовремя спрятались за деревьями и кустарником, прежде чем тот приблизился к ним.

За городом ночь была не такой черной, но и не особенно светлой. Ущербная луна уже висела довольно низко на западе, серп желтушного цвета, хотя и не очень узкий; когда серп исчезнет, наступят самые темные часы, и это благоприятствовало их бегству. Кроме того, они могли видеть клочья облаков и отдельные звезды; свет луны и звезд вспыхивал от ударов ветра, сила которых нарастала — хотя, возможно, за городом они просто сильнее чувствуются, подумал Грегор, — и иногда с запада им в лицо шлепали тяжелые капли дождя. Но ветер был слишком сильный, чтобы мог разразиться длительный дождь; ветер толчками гнал облака перед собой. Грегор решил, что завтра ему придется купить себе пальто — он и так уже ждал слишком долго, сегодня ночью оно бы ему пригодилось. Здание фермы, серое и немое, располагалось у обочины дороги. Они легко нашли тропинку, о которой говорил Кнудсен. Она сворачивала за домом вправо от шоссе. Когда они сошли с дороги, вымощенной мелким темным камнем, Грегор облегченно вздохнул — первый этап был позади, они наконец — то миновали район домов, улиц, грузовиков. Он на мгновение остановился, переложил сверток со скульптурой на правое плечо, и они двинулись дальше. На протяжении всего пути они обменивались лишь самыми необходимыми словами; после суеты в церкви теперь только самое необходимое, подумал Грегор, я больше ни во что не хочу быть вовлеченным; через час или два темнота унесет это лицо, черные волосы и красиво изогнутый рот в бесконечность ночи, моря и времени; глупо, что я допустил ситуацию, при которой дело чуть не дошло до поцелуя, тем самым я лишился преимущества, у меня нет теперь того превосходства над ней, как раньше, нет преимущества дистанции. Он с раздражением почувствовал, что растерян.

По обе стороны тропинки рос кустарник, густая, с еще не опавшими листьями изгородь; здесь, в этом переулке, окруженном еще зеленой листвой, было безветренно и почти тепло. За живыми изгородями томились пастбищные угодья, уже покинутые скотом, впрочем возле решетчатого заграждения, мимо которого они проходили, спиной к ветру еще стояло несколько коров, которые тихо пофыркивали. Их пятнистые шкуры блестели в холодной ночи поздней осени, а кое-где на горизонте между небом и землей вдруг выползал далекий лесок или соломенная крыша, словно черная рептилия, прижатая к земле кулаком небосвода, и над всеми бескрайними просторами лежала ночь.

Была ли я вообще когда-нибудь вот так, ночью, за городом? — размышляла Юдит. — Возможно, когда-нибудь летом, много лет назад, когда мы еще ездили в Кампен в Сильс-Мария. Но это были просто прогулки, в теплые, пронизанные огнями ночи, среди красивых пейзажей; места эти выглядели настолько живописно и привлекательно, что владельцы загородных вилл и «Гранд-отелей» даже старались замаскировать их, чтобы не нарушать обаяние ландшафта. В одну из таких волшебных ночей папа вдруг остановился и стал декламировать своего обожаемого Гёте: «Прорвалась луна сквозь чащи;/Прошумел зефир ночной,/И, склоняясь, льют все слаще/Ей березы ладан свой». Она была тогда еще совсем маленькой девочкой, но рифма и ритм этих стихов так запали ей в душу, что она навсегда запомнила папину ночную декламацию: «Я блаженно пью прохладу/Летней сумрачной ночи!/Что душе дает отраду,/Тихо чувствуй и молчи»[5].

Всего этого здесь не было, здесь все выглядело иначе, пятнистые шкуры скота, холод и безутешность; Гёте и папа находились в какой-то невообразимой дали, здесь они были немыслимы, реален был лишь этот молодой человек, который по какой-то причине ее не жаловал, он мрачно шагал рядом, а чуть раньше прервал их поцелуй и не захотел слушать «Отче наш», но по причинам, о которых она не догадывалась, решил спасти девушку и деревянное изваяние. Ночь была дикой и непонятной, человек рядом с ней — чужим и загадочным, и Юдит было страшно.

Дорожка незаметно спускалась вниз, превратившись в небольшую низину, всю в песчаных бороздах от проезжавших телег; когда овраг кончился, они попали на мокрый ровный луг, который расстилался перед ними на несколько сот метров — это был берег залива. Следуя выбранному курсу, они вышли на луг и через несколько минут увидели на фоне ночного неба темную лодку и мальчика, который стоял возле нее и наблюдал за их приближением. На открытом луговом пространстве ветер буквально подталкивал их к нему, и они пошли, задыхаясь от порывов ветра. Юнга не поздоровался. Он уставился на Грегора и спросил:

— Это вы тот самый, которого я должен доставить к шкиперу? — он говорил на певучем нижненемецком диалекте.

— Да, — ответил Грегор.

Но юнга не сдвинулся с места.

— Да я насчет женщины, — с сомнением сказал он. — Шкипер мне ничего не говорил про женщину.

— Все в порядке, — сказал Грегор. — Сам увидишь, когда доберемся до Кнудсена.

Юнга пожал плечами.

— Ветер сегодня зверский, — сказал он и помог Юдит влезть в шлюпку. Он поместил ее на корме, у руля, Грегора посадил на среднюю скамью, а сам сел к передней паре весел. Несколькими ловкими движениями он оттолкнул лодку от берега. Здесь было мелководье, вплоть до кромки луга, которая едва ли на высоту ладони поднималась над уровнем воды.

Первые взмахи веслами Грегора были неумелыми, они мешали отдалиться от берега, но юнга очень быстро вставил свои весла в уключины и сумел направить лодку туда, где было глубже. Наконец они развернули ее в нужном направлении; Юдит, сидя на корме, могла смотреть только вперед, следуя за ударами весел, в то время как Грегор и юнга смотрели назад, на берег, который они покидали. Какое-то время Грегор мог видеть край оврага, через который они вышли на береговой луг, где земля легким уступом спускалась к воде, потом все детали исчезли, и он видел только темную полосу луга, за ним земляное возвышение, напоминающее плотину, смутно поделенную жидкими облачками голых осенних крон. Пакет с деревянной скульптурой он тщательно спрятал под скамьей, на которой сидел, а теперь прикладывал все усилия, чтобы грести в том же темпе и с той же силой, что и юнга, но чувствовал, как плохо это ему удается и как быстро и уверенно юнга исправляет его промахи. Они довольно быстро удалялись от берега. Юдит держала руль правой рукой, опираясь на деревянный румпель, и ловко управлялась, следуя указаниям юнги, который время от времени произносил: «левее» или «сильнее влево». В лодке она не чувствовала себя новичком, хотя, конечно, никогда не имела дела с тяжелыми рыбачьими лодками с рулевым веслом, но она ходила под парусом на Альстере при сильном ветре, она знала таких ребят, как этот юнга, которые молча сидели в лодках и ждали одного: чтобы остальные реагировали правильно и быстро. В лодке такие мальчики превращались в маленьких мужчин, жестких и деловитых, и всем остальным оставалось только к ним приспосабливаться.

Грегор заметил, что юнга, отдавая приказы, как держать руль, все время держит лодку неподалеку от берега. Очевидно, он не хотел уходить слишком далеко в море. Грегор обернулся и попытался сориентироваться. Их ночной путь привел их из Рерика к месту, расположенному во внутренней дуге бухты, на полпути к мысу полуострова, именуемого Лоцманский остров; Грегор посмотрел на маяк, луч света с башни переходит от какой-то точки в открытом море на востоке к западу, до того места, где начинался полуостров. От залива стеклянный колпак черно-белой полосатой башни был отгорожен — не было надобности ощупывать лучом внутренние воды. Огни Рерика отсюда были не видны; южный берег залива скрывал город, расположенный в отдаленной маленькой бухте.

— Почему ты ведешь лодку вдоль берега? — спросил Грегор. — Так нам придется грести по всей дуге. Разве мы не можем пересечь залив напрямую к острову?

— Не можем, из-за таможенного катера, — ответил юнга. — Если мы спрямим, то попадем почти в фарватер. А чем ближе мы будем к фарватеру, тем скорее нас выловят прожектором.

— А откуда ты знаешь, что мы не хотим, чтобы нас видели? — спросил Грегор.

— Шкипер сказал, чтобы я доставил вас по возможности незамеченными, — ответил юнга.

Глаза Юдит неотрывно следили за лучом маяка, ни на миг не выпуская его из виду. Луна уже зашла, и башня маяка была единственным источником света в ночи, в которой можно было лишь с трудом разглядеть границы между водой, землей и небом — двумя движущимися телами, кругом отделенными от третьего, неподвижного, которое было чернее всего. Ибо небо было наполнено клочьями плывущих на восток облаков, которые порой освещались каким-то отблеском угасшего света; и вода, вздыбленная порывами ветра, рисовала тонкие линии из белой пены на гребешках быстро распадающихся волн, чуть заметно фосфоресцирующих с внутренней стороны. Юдит цеплялась взглядом за маяк, чтобы не видеть небо и воду; механически подчиняясь приказам юнги, она думала: как холодно, как страшно холодно, и эта ночь — что-то невообразимое, я попала в какую-то ужасную историю. Лишь время от времени она вспоминала, что хотела бежать, но бегство было для нее лишь словом, а недействительностью, а теперь вихрь событий захлестнул ее, и она обнаружила, что реальность затягивает ее в глубину, из которой нет спасения.

Грегор не чувствовал холода, потому что греб хотя и механически, но ожесточенно, но он наблюдал за волнами, которые шли от берега и заставляли юнгу снова и снова поворачивать лодку направо, к открытому пространству залива, чтобы порывы ветра, во всяком случае самые мощные, не ударили в борт. Но зато им помогал попутный ветер, и они быстро продвигались вперед. Время от времени порывы ветра ослабевали, и тогда юнга кричал «Левый борт!», и Грегор видел, что девушка понимает команду и поворачивает руль влево.

Грегор вдруг осознал, что непрерывно пристально смотрит на девушку. Он сидел напротив Юдит, и вместе с движением весел и движением лодки она то поднималась, то опускалась, в то время как ему не нужно было менять положения головы, чтобы видеть ее. Она держала одну руку на весле, другой крепко прижимала к себе сумочку. В ее глазах Грегор мог видеть отражение блуждающего луча маяка: они то вспыхивали, то гасли. Она мерзнет, подумал Грегор, без конца кутается в свой плащ. Потом он вспомнил о несостоявшемся поцелуе, и вдруг его охватила мысль, что это мог быть прекрасный, захватывающий и все меняющий поцелуй, какого в его жизни уже не было много лет. Я упустил что-то очень важное, подумал он, я все неправильно понял и в действительности боялся этого поцелуя. Он заметил, что Юдит слегка повернула голову и взглянула на него, он хотел было отвести глаза, но в ту же секунду поборол чувство, которое, он это знал, было просто страхом, и они посмотрели друг на друга, в их глазах все еще отражался луч маяка, он вспыхивал и гаснул; я не могу разглядеть цвет его глаз, подумала Юдит, мне кажется, они серые, возможно, более светлые, чем его серый костюм, мне хотелось бы увидеть его при свете дня, ведь я даже не знаю его имени. И тут Грегор спросил:

— Как вас, собственно, зовут?

— Левин, — ответила она. — Юдит Левин. А вас?

— Григорий, — сказал он со смехом.

— Григорий? — переспросила она. — Это русское имя.

— Я из России, — ответил Грегор.

— Вы русский?

— Нет. Я никто, направляющийся из России в ничейную землю.

— Я вас не понимаю, — сказала Юдит.

— Я и сам себя не понимаю, — сказал Грегор. — У меня есть фальшивый паспорт, а вообще-то у меня нет ни имени, ни паспорта, я революционер, но ни во что не верю я. Я обругал вас, но жалею, что не поцеловал.

— Да, — ответила она. — Жаль.

— Я все сделал не так, — сказал он.

— Нет, — возразила Юдит. — Ведь вы меня спасаете.

Этого слишком мало, подумал Грегор; можно сделать все правильно и при этом упустить главное.

Они непроизвольно говорили так тихо, что юнга не понимал, о чем речь, а потом они и вовсе замолчали, потому что новый сильный порыв ветра налетел на лодку; несколько капель брызнули Юдит в лицо, она слизнула воду с губ и почувствовала, что она соленая. Юдит неприязненно посмотрела на Грегора и забыла свой страх, а он, по вспыхивающим и исчезающим отблескам маяка в ее глазах понял, что она для него потеряна.

Они вздрогнули, когда юнга взволнованно крикнул: «Круче левый борт!» Юдит рванула штурвал, лодка вздыбилась под продолжительным порывом ветра, словно уже готовая перевернуться, но все же удержалась и теперь шла носом против ветра, в направлении к земле. Грегор внезапно увидел залив и сильный свет, появившийся у входа во внутреннюю бухту, на юге, там, где находился город; это был луч прожектора, блуждающий в направлении маяка.

— Полицейский катер, — объяснил юнга, — мы слишком приблизились к фарватеру, гребите что есть силы!

Грегор налег на весла; задыхаясь, они гребли изо всех сил, но сильнейшие порывы ветра не давали им продвинуться, просто хотя бы сдвинуться с места, и только в короткие перерывы между порывами ветра лодка проплывала несколько метров вперед.

Свет, как на маяке, состоял из невыносимо белого пылающего ядра, керна и пучка лучей, которые почти не расходились, только в конце становились слабее, серые и прозрачные. Грегор прикинул, что радиус действия луча — около пятисот метров, и если фарватер проходил от внутренней бухты к маяку прямо, то их лодка была отдалена от фарватера максимум на триста метров. Значит, им нужно было пройти больше двухсот метров, чтобы надежно выйти из сферы действия луча. При таком ветре, даже пока полицейский катер еще не приблизился, это было невозможно. А катер приближался довольно быстро; когда ветер чуть затихал, отчетливо слышался шум мощного мотора. Прожектор был направлен сначала прямо на фарватер, йотом начал кружить: они искали в заливе контрабандистов.

Юдит скорчилась на корме, вцепившись в штурвал, и все смотрела вперед, словно надеясь увидеть на поверхности воды хоть какую-то возможность спасения, может, тень или дюну, хоть что-то, что могло спрятать их и куда она могла бы повернуть лодку. Но она видела лишь движущуюся водную пустыню и землю, которую они покинули, эту темную массу вдали, и не замечала, что земля приближается, хотя оставалась темной и далекой. Она не могла разглядеть ни одной детали на этой широкой, черной, словно нарисованной тушью полосе береговых лугов.

Что мне делать с изваянием, если они накроют нас, подумал Грегор; судя по всему, они своим прожектором выловят нас из ночи и через громкоговоритель потребуют, чтобы мы подошли к их катеру; не подчиниться — бессмысленно, у них есть пулемет. Остается очень слабый шанс, что мое дело осядет в уголовной полиции, поскольку, если меня арестуют, то как контрабандиста, потому что мои документы в порядке; но если они найдут пакет с фигурой, они сейчас же обратятся в политическую полицию. Бесполезно грести из последних сил. Его ладони нестерпимо болели, словно были обожжены. Он принялся размышлять, не выбросить ли пакет со скульптурой за борт. Но он всплывет, подумал Грегор, ведь дерево плавает, и одеяло поплывет тоже, даже если насквозь пропитается водой, дерево достаточно сильно, чтобы удержать и одеяло на поверхности, и они обязательно найдут сверток и выловят его, и уж тогда точно это самое настоящее политическое дело. Товарищ Послушник — политический обвиняемый. Грегор лихорадочно пытался сообразить, нет ли в шлюпке какого-нибудь предмета, с помощью которого он мог бы утопить пакет, но ему ничего не приходило в голову. И кроме того, вспомнил Грегор, у нас на борту девушка, я знаю, как выглядит ее паспорт, и даже если она разорвет его в клочки и выбросит в воду, завтра они выяснят в Рерике, кто она такая, потому что в комнате гостиницы лежит фото ее матери, а хозяин тут же напишет донос. Мы все пропали, в том числе и Кнудсен, потому что они знают его катер и юнгу. Если Кнудсен понапрасну ждет нас сейчас, а нас схватят, то он должен сообразить, что единственный выход для него — быстро сматываться за границу; если ему хватит ума и он всерьез оценит обстановку, он там останется; возможно, Кнудсен единственный, кто вылезет из этого дерьма. Но Кнудсену не хватит хитрости, Кнудсен тупой.

Хотя Юдит сидела спиной к фарватеру, она внезапно увидела луч прожектора, который падал на воду в некотором отдалении, левее сражающейся со стихией шлюпки. Юдит не сразу поняла, что означает этот факт, но увидела, что Грегор и юнга с ужасом поворачивают головы в его сторону. Юнга закричал: «Налегай!», они еще ниже наклонились, выгребая из последних сил, но их лица были устремлены к стрелке луча, который вдруг начал блуждать. Сначала он метнулся левее, но потом медленно двинулся вправо. Он потерял выступающий на запад кусок земли из виду, исчез на какое-то время из поля зрения Юдит, потому что белый приближающийся слепящий пучок света делал все вокруг абсолютно черным. Он приближался нестерпимо медленно, секунд, которые он полз по циферблату из воды и времени, хватило, чтобы парализовать движения гребцов и взгляд Юдит, они уже не слышали бешеный вой ветра. Луч был как взгляд — пристальный, резкий и гипнотизирующий, он покоился на бушующих волнах, которые извивались под ним, как под ударами кнута. Юдит прикусила губы, боясь закричать, ее рука вцепилась в штурвал; потом луч приблизился настолько, что она могла различить мечущиеся капли внутри волн; отдаленный всего метров на десять, луч обнажал структуру бури холодным, белым кинжальным ударом молнии.

И вдруг он погас. В темноте, которая наступила после этого, они находились словно посреди громового раската. Мужчины бросили весла, и лодку тут же начало кружить. Им повезло, потому что в тот миг прекратился ветер, но они все трое не почувствовали этого, они словно оглохли, не слыша наступившей тишины; несколько секунд они не слышали завывания ветра. Юнга был первым, кто несколькими ударами весел выпрямил шлюпку. Он приказал Юдит идти тем же курсом, но сам греб короткими рывками, которых как раз было достаточно, чтобы их не сносило, и Грегор старался делать как он. Молча они ждали нового появления луча, и действительно через минуту он снова ожил, но только уже справа, на значительном расстоянии от их лодки. Он метнулся еще дальше направо, ощупал побережье Лоцманского острова и остановился на фарватере, далеко в заливе. По какой-то причине кто-то на таможенном катере на одну минуту отключил прожектор. Значит, есть нечто, именуемое случаем, случайностью, подумал Грегор, хотя в соответствии с догмой партии никакой случайности не существует — как не существует и свободы воли: за прозрачной видимостью случайности стоит непроницаемая стена законов природы, для каждой случайности необходимо найти объяснение, которое превращает ее в необходимость; стало быть, за отключением прожектора таятся причины, побудившие таможенного полицейского отключить прожектор именно в тот момент, которого хватило, чтобы спасти беглецов, так что их спасение подчиняется закону сочетания причин и следствий, причинности природы, как учит партия, или причинности Бога, как учит церковь, но церковное толкование казалось Грегору в этот момент, когда они следили за удаляющимся полицейским катером, более предпочтительным, чем объяснение партии, потому что оно, хоть и сводило все к воле Божьей, по крайней мере признавало за Богом свободу дать случайности действовать там, где она казалась наиболее уместной в данный момент. Похоже, Юдит представляла себе все сходным образом, потому что он услышал, как она вполне громко произнесла слово «спасибо».

Когда полицейский катер, промчавшись мимо маяка, исчез за острием Лоцманского острова, юнга сказал, что теперь они могли бы рискнуть пройти напрямую к полуострову. Они повернули лодку и попали в струю попутного ветра. Грегор все продолжал удивляться, как мелководен залив, иногда они веслами касались дна, в некоторых местах было совсем мелко, не более полуметра до дна; когда Грегор наклонялся над водой, ему казалось, что песчаное дно светится. Потом он снова посмотрел на Юдит, которая сидела, очень прямая и какая-то скованная, на своей скамье, так что он даже удивился, пока она не сказала:

— Я окоченела от холода.

Грегор бросил весла и сунул руку под сиденье, чтобы достать сверток.

— Нет, оставьте! — сказала она.

Но он уже начал развязывать ремни и извлекать фигуру из одеяла. Он осторожно поставил ее сзади себя, прислонив к средней скамье, чтобы она не мешала ему грести, потом встал и положил одеяло Юдит на плечи. Во второй раз этой ночью он очень близко увидел ее лицо, оно утратило выражение избалованности и изысканности, это было замерзшее, бледное, растерянное лицо, в котором юность трепыхалась, как потревоженная во сне птица, робко и словно привидение.

Через четверть часа они достигли Лоцманского острова. Лодка легко причалила к песчаному берегу.

ЮНГА

Всю последнюю часть путешествия он неприязненно смотрел на фигуру; прислоненную к спине гребущего Грегора. Все это время его глаза буквально не могли оторваться от деревянного существа.

Это же фигура из церкви, подумал юнга; сам он не был в церкви с конфирмации, познал, что фигура точно была из церкви, он помнил ее с детского богослужения, и во время конфирмации часто проходил мимо нее, когда конфирмантов позвали к причастию к главному алтарю. Вот почему пастор сегодня разговаривал с Кнудсеном, все дело в этой фигуре, ее надо тайно вывезти из страны. Но зачем нужно было тайно перевозить фигуру из церкви, это было непонятно и даже смешно. Мне все-таки придется спросить Кнудсена, подумал юнга, к чему тайно увозить за море изображение парнишки, который ничего особенного не делает, просто читает. И какое отношение к этому имеют мужчина и девушка? Или они оба пойдут с ними пассажирами? Да какая разница, подумал он, фигура поедет в любом случае, а раз так, то и я поеду. Если она бежит из страны, то и я убегу. Он подтолкнул шлюпку как можно сильнее к берегу и закрепил ее канатом к столбу.

КНУДСЕН — ГРЕГОР — ЮДИТ

Около двух часов Кнудсен пришвартовал «Паулину» к буне со стороны моря на Лоцманском острове. Он точно знал все каменные перемычки; буна, находившаяся на уровне западной стороны рощицы, выдавалась в море настолько, что он мог спрятать за ней свое широкое, плоское судно почти целиком, до самого носа. Закрепив «Паулину» двумя канатами, обмотанными вокруг мощных камней — работа с якорем могла привлечь внимание людей на маяке, — он увидел моторную лодку таможенной полиции, выходящую из устья залива и взявшую курс норд-норд-вест. Кнудсен знал, что они патрулировали отрезок водного пространства на линии между Фемарном и Рерикским заливом; по другую сторону этой линии особой опасности не было, ему нужно прямехонько двигаться на север, к датским островам, Лолланду и Фальстеру, а затем под защитой датских территориальных вод он мог добраться до шведского берега и, держась ближе к земле, попасть в Скиллинг. С таким судном, как «Паулина», он может уже после обеда быть в Скиллинге, а на следующее утро вернуться в Рерик… Но его не будет две ночи и один день, и вернется он к тому же без рыбы, чему, разумеется, все удивятся; да ему очень повезет, если обойдется без пересудов. Было бы легче переправить идола в Фальстер, подумал Кнудсен, но по какой-то причине пастор желал, чтобы фигуру доставили в Швецию. Кнудсен плохо представлял себе, как с ним обойдутся в Дании, если он появится там с этой фигурой; наверняка примут его за вора, обчищающего церкви. Значит, не остается ничего другого, как везти фигуру главному пастору в Скиллинге, тот наверняка в курсе дела и не удивится моему появлению. Вот дерьмо, подумал Кнудсен, вся история сплошное дерьмо, и вдруг ему пришла в голову мысль: а возьму-ка я и выброшу эту штуку за борт, как только выйду подальше в море, это самое простое, а сам пойду за треской и завтра с горой рыбы вернусь домой, к Берте, и никто меня ни о чем не спросит, и я буду жить спокойно.