Заставь дурака Богу молиться (Рита Волкова - 6)

5.

Нам нет преград ни в море, ни на суше!

Гарри Гудини

Проснулась я с ощущением фантастического дежавю — это уже было. Честное слово! Зелень американского клена, пробитая солнцем, и на ее фоне — две лохматые ноги.

Конечно, ноги были самые обычные, косматились джинсы, из которых они торчали.

Кешка! Несовершеннолетний компьютерный гений, живущий в соседнем, угол в угол к моему, доме. По теплому времени этот балбес признает только один способ ходить в гости: репшнур из своего окна к моему балкону, то бишь, лоджии.

Кстати, а как это я оказалась на своей лоджии? Помнится, мы с Ланкой доболтались чуть ли не до четырех утра — небо уже начинало светлеть. Ах, да! Перед тем, как бухнуться в койку, я решила проверить, не торчит ли там еще бдительный Никита Игоревич. Обнаружив, что майоры тоже не железные и иногда бросают безнадежный пост, я тут же нашла у себя в голове очень здравое соображение: спать мне, в общем, все равно где, а вот просыпаться я люблю дома: зимой — на диване, летом — на лоджии. Так какая разница, добираться домой в восемь утра или в четыре? Такси ездят круглосуточно.

Обладатель лохматых ног тем временем соскользнул ниже и уселся на барьер лоджии.

— Привет! А я все знаю! Твоей приятельнице — кстати, передай ей мои поздравления, сайт у нее очень симпатичный, и девочки вполне ничего — ей подбросили в студию труп, а ты морочишь голову Ильину и вводишь в заблуждение следствие.

— Стоп, давай помедленнее, я не успеваю, — взмолилась я сквозь остатки сонного тумана.

— Может, тебе кофе сделать? — согласился заботливый отрок.

— Кофе потом. Когда ты с Никитой успел пообщаться?

— А ты спи дольше! — фыркнуло юное дарование.

— Так воскресенье же!

— Ага, а в воскресенье время на месте стоит, да? Знаешь, который час?

— Ну, судя по солнцу… — я задумалась. Правда, больше над тем, как повежливее заставить незваного гостя отправиться восвояси и немножечко — ну честное слово, ну совсем немножечко! — еще подремать.

— Когда это ты выучилась время по солнцу определять? — съехидничал незваный гость.

— А я, может, талант! — меня все еще не оставляла надежда на продолжение сна.

— Даже целый гений, не возражаю, — не унимался Кешка. — Только тут одного таланта маловато будет.

— Глебов, ты просто свин, на том свете черти твоей головой в колокол бить станут.

— Ага, — согласился покладистый отрок. — Именно черти, и именно в колокол. Которого они, по всем данным, боятся как…

— Как черт ладана, изверг! Дай поспать!

— Маргарита Львовна, половина одиннадцатого, между прочим. Хватит дрыхнуть, — изверг задумчиво поболтал ногами. Балконная фальш-стенка загудела под ударами кроссовок не хуже африканского тамтама.

— Злой ты, Иннокентий, — с самым искренним чувством сообщила я, — и негуманный.

— А что, злые бывают гуманными?

— Еще как бывают, — фыркнула я, почти смирившись с тем, что поспать больше не удастся. — Игнатия Лойолу вспомни, вот уж великий был гуманист.

— Так не злой же!

— А что, добрый?

Бессмысленная перепалка привела к желаемому результату: сонный туман из мозгов почти улетучился. После довольно формальной зарядки, водных процедур, во время которых я со злости стала вспоминать известных людей аж на букву Х — и между прочим, чуть не полсотни навспоминала, чем тут же загордилась — и кофе, сваренного заботливым оболтусом по прозванью Иннокентий — мозги проснулись уже окончательно, и гневная Маргарита Львовна начала смотреть на упомянутого Иннокентия почти дружелюбно. Здоровое желание придавить подушку еще хотя бы на пару часиков тихо скончалось в неравной борьбе с нездоровым любопытством.

Во-первых, с какого это перепугу всегда тактичный Глебов вздумал столь по-хамски прерывать мой безмятежный сон? Ну, положим, насчет безмятежного — это я напрасно, снилось мне, что Ланка с Оленькой держат жертву за руки, а она вопит: «Пустите! Я сама пойду!» — такой сон трудно назвать безмятежным, но все-таки…

Во-вторых, откуда он знает про труп? То есть, откуда — ясно — Ильин насвистел. Но тогда самое главное — когда это они успели пообщаться и чего друг другу наговорили?

Может, я вас спрашиваю, нормальный человек спать, будучи терзаем столь острыми вопросами? Не знаю, как нормальный, я — не могу. Це дило трэба розжуваты — это раз. Два: лапочка Иннокентий — личность хотя и почти совсем безбашенная, но при том весьма и весьма толковая. А потому в моей не совсем проснувшейся голове начала шевелиться любопытная идея: а не заслать ли Глебова — который, кажется, так и рвется совершить очередную порцию подвигов — не отправить ли его, хитроумного, шпионом? Но сначала — вопросы.

— И когда ты нашего свет Игоревича видел? — поинтересовалась я, доцеживая из джезвы последнюю порцию. Глебов поглядел на меня укоризненно — действительно, нельзя же кофе хлестать в таких количествах — забрал посуду и начал готовить опасный для сердца и нервов напиток заново, бросив через плечо:

— А я его не видел.

— Глебов! — возмутилась я. — Прекрати морочить мне голову! Прекрасно ведь понимаешь, о чем я.

— Ну ладно, ладно, — примирительно буркнул Иннокентий, сосредоточившись на кофе. — Докладываю. Ильин позвонил часа полтора назад, мол, сильно надо узнать, дома ли твоя милость, а то телефон не отвечает. Мне нетрудно, спустился, вижу — ты спишь, так и сказал.

Я обалдела:

— И ты три этажа вверх по шнуру возвращался?

— В девять утра? — он покрутил пальцем у виска. — На глазах восхищенных дачников, отправляющихся на любимые участки? Я чего, псих что ли? Через твою квартиру и вышел, подумаешь, сложность — дверь открыть-закрыть. Кстати, Никита, по-моему, удивился, что ты дома, чем-то ты вчера ему не потрафила.

— Глебов, ты прелесть! Никитушка всего-навсего хотел выяснить, дома ли я ночевала — а ты взамен ухитрился вынуть из него такое количество информации. Феноменально! С каких веников он вообще стал тебе про труп докладывать, и про мое к этому отношение?

— Ну… — весьма содержательно ответило гениальное дитя, задумчиво разглядывая кактус на подоконнике. Тьфу, опять нет времени растению жилье поменять, ему ж давно горшок в три раза больше нужен. А Кешка — уникум, я, честное слово, не понимаю, как он из Ильина — тем более по телефону — столько информации выдоил. Кстати, о гениях. Ужасно любопытно: тяга к талантливым людям — признак собственной незаурядности или, наоборот, знак личной бездарности?

— Ладно, оставь свои секреты при себе. Чего он тебе еще — кроме наличия трупа — успел рассказать?

Рассказать Ильин успел массу любопытного. Труп, судя по следам, пришел в студию своими ногами — от ее шпилек даже на Ланкиных плитках царапинки остались. За полотнища, однако, труп сам не заползал — вначале сидел, еще в живом виде, на одном из стульев, потом свалился, и кто-то его в уголок оттащил. Волоком, скорее всего в одиночку. Померла девушка часиков так в семь-восемь вечера, от банального клофелина с водкой, точно скажут после более детального исследования, но неожиданностей вроде не предвидится. Следов борьбы нет, так что никто ее не душил, за руки не держал и отраву в прелестный ротик не вливал, сама употребила. Кстати, и по голове девушку тоже не били. Доза принята изрядная, смерть, по идее, должна была наступить через полчаса-час после «употребления». Хотя со временем возможны варианты. В сумочке девушки Светы имело место быть некое противоаллергическое средство с труднопроизносимым названием. Если она его принимала — а судя по содержимому желудка, фу, какая гадость, но скорее всего да, и практически одновременно с выпивкой — должен был случиться эффект отсрочки. Скажем, на час-полтора-два. Сумочка лежала под правым плечом, я ее со своего места просто не могла увидеть. Сумочка летняя, плетеная, вроде циновки, естественно, никаких отпечатков на таком материале нет. В сумочке, кроме упомянутого средства от аллергии, — обычное дамское барахло: косметичка, кошелек, сотовый телефон, ключи — не от студии, сигареты, зажигалка, какие-то бумажки и прочее в этом духе. Ничего подозрительного. Следы взлома на двери студии также отсутствуют, родным ключом открыли. Оч-чень содержательный рассказ получился.

И тут в светлую мою голову закралась крамольная мысль: Глебов-то, само собой, гений, да? Но ведь и Ильин не абы кто? И вот так, сдуру, вываливает полный мешок фактов?

Должно быть, сомнения отразились на моей физиономии вполне явственно, ибо Кешка влет прочитал не только их наличие, но и содержание.

— Ты что, думаешь, он специально?

Да уж. Телепаторы телепают на расстоянии чего надо и чего не надо. Гений, одно слово. Ответа не требовалось, я лишь кивнула. Обманутый тишиной таракан Бенедикт, что живет у меня в подставке электрического чайника, осторожно высунул вначале один ус, затем второй, затем и голову — видимо, в рассуждении поискать чего-нибудь съестного.

— Ну и наглец, — удивился Глебов, — прям среди бела дня.

Испуганный Бенедикт мгновенно спрятался в свое убежище.

— Может, тебе от Вадима какой отравы для них принести?

— С ума сошел? — возмутилась я. — Это мой домашний зверь, а ты его отравой.

— Да уж, всякое видел, крыс, удавов, даже пауков, но чтобы таракан…

— Кто-то же должен меня встречать?

— Давай, я тебе котенка принесу? — предложил отрок.

Я задумалась лишь на секунду.

— Не, никак. Я личность безответственная, вышла за сигаретами и пропала на три дня, а котенка кормить надо, играть с ним, он же помрет тут с тоски.

— Вот и станешь ответственная.

Мне как-то сразу вспомнились популярные брошюрки по воспитанию, утверждающие, что домашние животные — отличное средство для привития ребенку социальных навыков. Может, мне и не помешали бы лишние социальные навыки, но считать животных средством…

— Не, не хочу.

— Ну и живи с тараканами.

— Не с тараканами, а с тараканом, — педантично уточнила я. — Видишь, он тут один! Не живут они у меня, жрать-то обычно нечего. А этого я подкармливаю. Вон, видишь, ждет.

Бенедикт высунул из убежища нос — если только у тараканов есть нос, конечно.

— Тьфу, гангрена, совсем из головы вон! — Иннокентий извлек из внутреннего кармана джинсовки сверточек размером с первый том «Войны и мiра». В сверточке оказался пакетик, в пакетике — плоская запотевшая пластиковая коробочка с куском еще теплого мясного рулета и пригоршней салатных листьев и укропа плюс две веточки петрушки. Ах, Амалия Карловна, Амалия Карловна! Даже помнит, что я укроп предпочитаю петрушке. А уж ее версия мясного рулета способна соблазнить даже ярого вегетарианца.

— Глебов, мне стыдно, — подытожила я, обозрев все это великолепие. — Как будто я совсем никчемная, сама себя прокормить не могу.

— Вот и корми, — скомандовал гость. — Амалия как увидела, что я с утра пораньше по шнуру ныряю, сразу догадалась, что у тебя опять «сложные обстоятельства». Значит, говорит, опять будет забывать поесть. Вот.

— Сущее неприличие, — фыркнула я, — она же твоя тетушка, а не моя. И вообще, ты же знаешь, с утра не ем, желудок еще не включился.

— Ничего, ты начни, а он включится. Ну вот, опять без хлеба трескаешь…

Под бдительным кешкиным оком я слопала все, что было в коробочке. И ничего страшного со мной не случилось — все-таки человеческий организм обладает невероятными резервами! Глебов в награду налил мне свежего кофе, но потребовал компенсации в виде встречного доклада.

Про Ланкин роман я умолчала — не мой секрет, и вообще, в этом направлении гениальный Глебов все равно ничего сделать не сможет, тут мне придется. Прочее вывалила от и до. Правда, на мою версию обнаружения трупа Кешка фыркнул:

— Ладно-ладно, это ты Ильину рассказывай, а то я тебя не знаю. Да не прыгай ты, это неважно. Если ты убеждена, что твоя подруга ни при чем, так тому и быть. Хотя ты у нас девушка доверчивая…

Но по-настоящему Иннокентия заинтересовало лишь сообщение о Лидусином муже, давным-давно сопровождавшем жертву при известном визите. Кешка тут же пожелал подробностей.

— Да где ж я тебе их возьму? Витьку я и видела-то в общей сложности раз пять в жизни, когда он за женой в редакцию заезжал. Кажется, у него свой автосервис, или гараж, или еще что-то в этом духе. Вроде бы он не то шофер, не то автослесарь, но выбился в люди. Да ты меня не слушай, я сама толком не знаю.

— А Лидуся, значит, у вас в «Городской Газете» работает?

— Работала. По-моему, Витька ее ревновал ко всяким посетителям и заставил уволиться — сиди дома, воспитывай детишек. Как же! Накормить-обстирать — это да, тут Лидуся мастер, а вот чтобы воспитывать — это вряд ли.

— Детишки? Их что, много?

— Три оболтуса, от шести до четырнадцати лет, все мужеска пола, и все очень даже самостоятельные — впрочем, с такой мамой не диво.

Кешка потребовал уточнений:

— С такой — это с какой?

Я погрузилась в размышления, но через пару минут махнула рукой:

— Это безнадежно. Она неописуема.

— В каком смысле?

— В прямом. Ее описать невозможно, надо лично общаться, и то трудно поверить, что такое бывает, — Глебов явно ждал продолжения, а я лихорадочно искала формулировку поприличнее, — знаешь, она такое дитя природы. Хоть дурное, но дитя, — своих слов мне не хватило, пришлось цитировать Филатова.

— Ничего не понимаю, — честно признался Иннокентий.

— Не ты один. Только не усложняй, тут лучше упрощать. На самом деле Лидуся — прелесть. Пуп земли. Вот ты можешь себе представить, чтобы меня в ком-то не раздражал ярко выраженный хватательный рефлекс? А в ней не раздражает. Она по-другому не умеет, природой не заложено. Это не от жадности, отнюдь, она скорее щедрая, случайных гостей принимает, как самых желанных людей, но если где-то можно чем-то поживиться, ручки к добыче тянутся автоматически. Мозгов, по-моему, у нее в принципе нет, зато инстинкты развиты сверх всякого вероятия. Рядом с таким чутьем интеллект отдыхает. Лидуся плывет по течению, вечно во что-то влипает, но всегда выходит сухой из любой лужи, потому что абсолютно точно знает, когда и как себя вести, чтобы все получилось по ее хотению. Нормальный человек линию поведения обдумывает — и нередко ошибается, выбирает не лучший вариант. А Лидуся просто знает — ну вот, как дыхание — и все, безо всяких размышлений. Никаких комплексов и еще меньше моральных принципов. За полной ненадобностью. Ну знаешь, Эверест ведь никому не доказывает, что он Эверест, просто возвышается, и все. Кстати, с ней очень приятно общаться, очень. Даже скандалы какие-то натуральные и потому не раздражают. Налетела гроза, потом снова солнышко засияло. Невероятно легкий человек. Да, ты не поверишь, читать очень любит и кроссворды отгадывать.

— И кем это сокровище в редакции трудилось? Ведь на ваши заработки троих детей содержать… — Глебов с сомнением покачал головой.

— Трудилось оно завхозом, а что касаемо заработков — так это неважно. Их Витька кормит, и судя по всему, очень неплохо кормит, а Лидуся работала только чтобы дома не киснуть.

— Интересно…

Ход глебовской мысли был абсолютно ясен: при таком раскладе какая-нибудь «модельная штучка» могла представлять серьезную угрозу семейному очагу и материальному благосостоянию. А от угроз Лидуся избавлялась виртуозно, ускользая от них, как мокрый обмылок из пальцев. Если бы у Витьки появилась вдруг пассия, а Лидусе пришло в голову нахалку ликвидировать — никакие моральные угрызения ее бы не остановили. И проделала бы она все просто и без затей: зазвала бы в гости, накормила крысиным ядом или еще чем столь же полезным, да еще и ужасалась бы потом — ах, такая молодая, и вдруг померла!

И ведь сошло бы с рук, как дважды два, сошло бы, списали бы на несчастный случай или на самоубийство, но Лидусе бы поверили, как всем святым пророкам вместе взятым.

А что у нас? Закрытая студия, от которой ключей раз-два и обчелся, непонятно как попавший туда труп. И это — Лидуся? Накормила соперницу отравой и через полгорода — ну пусть не через полгорода, от ее дома до Дворца минут сорок, но все-таки не ближний свет — отвезла к Ланке в студию? Да не морочьте мне голову! Не говоря уж о том, что откуда бы у Лидуси ключу взяться, — да ей мысль о какой-то студии просто в голову бы не пришла. Максимум, чего от Лидуси можно ожидать — что она жертву из квартиры выведет. Да и то поленилась бы, у нее основной жизненный принцип — не напрягаться.

Но это, знаете ли, мои личные соображения, Глебов Лидусю в глаза никогда не видел, а представить такой персонаж, тем более его поведение в экстремальной ситуации, никакой фантазии не хватит. И объяснять бессмысленно. Да и зачем? Пусть дитя поразвлекается. Глазки вон заблестели, наверняка решил самостийно в сыщика поиграть. Дабы после преподнести Маргарите Львовне драгоценную информацию на блюдечке с голубой каемочкой.

Опасно, говорите? Грешно позволять ребенку такой риск? Ну-ну. Не знаете вы этого ребеночка. Ежели он станет действовать даже против целой команды вредоносных злоумышленников — я-то знаю, на кого в такой ситуации ставить. А злоумышленникам лучше уж сразу поднять белы рученьки и строем маршировать в ближайшее отделение милиции — сдаваться. Оно дешевле обойдется. Право слово.

Пусть действует. Нехорошей Маргарите Львовне — если честно признаться — почти того и надо было. Ведь одно дело, если нездоровый интерес к неудобным обстоятельствам буду проявлять я, и совсем другое — если несерьезного вида подросток. А осторожности у этого младенца на трех меня хватит.

— И что ты собираешься делать? — поинтересовался младенец.

— Тебе честно или вежливо? Если честно, то намереваюсь засесть за ваяние очередной нетленки. У меня, Кешенька, знаешь ли, еще и работа есть, не забыл? Тексты надобно сдавать вовремя, иначе в зеркало на свою физиономию смотреть противно.

На самом деле материалы были вовсе не такие уж срочные, сдаваться надо было не позднее утра среды, я планировала сделать это во вторник после обеда. Казалось бы, времени для писанины — вагон и маленькая тележка. Но кто же знал, что у меня под боком убийство случится? И уж тем более никто не знает, как ситуация будет дальше развиваться: вдруг — стремительно? Кто тогда за меня работу вовремя сделает? Надо пользоваться временем, пока оно есть.

6.

Трудно искать черную кошку в темной комнате. Особенно, если ее там нет.

Юрий Куклачев

Тексты не шли. Ни один. Я собирала их не то что по строчке — по словечку. Я выдавливала из себя идеи, как Чехов — раба. У Чехова получилось, у меня — нет. То есть, на недостаток собственно идей грех было жаловаться. Они не сочились по капельке, они брызгали не хуже теплого шампанского из неаккуратно открытой бутылки. Беда лишь в том, что ни к жилищно-коммунальному хозяйству, ни к системе профессионального образования, ни к проблемам дорожного строительства эти идеи не имели ни малейшего отношения. Мысли текли исключительно в сторону «особых обстоятельств».

Более всего меня смущал выбор средства. Клофелин? Легкодоступный гипотензивный препарат, в сочетании с алкоголем хорошо усыпляет, благодаря чему употребляется девушками определенного сорта для исполнения дивертисментов в жанре динамо. Говорят, ненадежный: то уснет клиент, то сразу помрет. Видимо, снотворная доза близка к летальной, хочешь кого-то усыпить, а получается труп. В общем, клофелин, да еще с водкой — это как-то неинтеллигентно, фу. В смысле — умный человек для убийства другое средство выберет, понадежнее.

Вот если бы сама девушка Света кого-то с помощью популярного препарата на свидание с Карлом Марксом отправила — в этом не было бы ничего удивительного. Ибо она-то как раз к определенному сорту явно относилась, пусть даже продавалась оптом, а не в розницу.

Или искать надо среди Светиных подружек? Но тогда при чем тут Ланкина студия?

Мотив — ладно, мотив можно пока не придумывать, мы их и так уже миллион накидали. И все равновероятны. Например, отличное средство для отпугивания перспективных партнеров.

Первая группа — «гамбиты»: личность жертвы роли не играет, труп в студии — способ создать проблемы Ланке.

Вторая — «кого хотел, того и убил»: Света мешает — Свету ликвидировали. С Ланкиными делами это никак не связано.

Третья группа — «двух зайцев одним выстрелом» — пересекается и с первой, и со второй.

Кто мог использовать труп, чтобы насолить самой Ланке? Да кто угодно! Оленька, бухгалтерша, кто-то из конкурентов, кто-то из покинутых поклонников, кто-то из ревнивых баб, да муж, в конце концов! Хотя последняя версия — самая невероятная. Зачем бы Генке плевать в Ланкин компот? Ведь в случае успеха с заокеанскими коллегами деньги, слава и прочие блага жизни шли бы на пользу семье, так? Значит, в Генкиных интересах — чтобы у супруги все получилось. Насолить ей, если бы уж захотелось, он мог бы и другими способами.

Бухгалтерша? Как бишь ее? Ах да, Лариса Михайловна! Могла иметь на Ланку зуб? Запросто. Но как объект подозрений — неубедительна. Логика людей, занятых финансовыми манипуляциями, для меня темный лес. Но это — логика. По моему скромному разумению, бухгалтерские мозги полны холода и здравомыслия. А вот использовать труп дабы насолить кому-то — такое изобрести может лишь… Лишь кто? Свой брат-фотохудожник? Ревнивая баба? Отвергнутый поклонник? Ага, точно, и непременно из чиновников — они мастера на интригу. Но — клофелин, клофелин.

Оленька вполне могла бы не любить свою работодательницу, например, по причине той же ревности. Существо она достаточно безмозглое, нормальной человеческой логике ее поведение не поддается.

Личные мотивы (то есть, стремление избавиться от самой Светы, персонально) могли быть у миллиона человек. Но этими пусть Ильин занимается, мне известны только Лидуся с мужем.

И все-таки — отравили девушку Свету из-за Ланкиных или из-за собственных дел? Внутренний голос отвечать не пожелал, дрых, должно быть, или обиделся на что. Только буркнул невнятно: да плюнь ты, Маргарита Львовна, на эти мотивы, слишком мало — или, наоборот, слишком много информации, чтобы отвечать на вопрос «почему».

За окном виднелся кусочек мирного майского неба, оживляемый одиноко летящим гусем. То есть, конечно, облаком, но оч-чень похожим на гуся. Очень. Только раз в сто крупнее и, кроме того, настоящие гуси обычно летают головой вперед. У этого же движение возглавлял хвост. Такой вот бешеный гусь. Может, это мне небеса подсказывают, что надо развернуться и думать в другом направлении? Но откуда куда? Хоть монетку бросай: если решка, девушку Свету убили по ее собственным личным обстоятельствам, если орел — убили, чтобы Ланке нагадить. Чем не метод? Бросила.

Когда-то давным-давно один из моих приятелей затеял приготовить некий кулинарный шедевр — не то молочного поросенка, не то фаршированную утку, теперь уже и не вспомнить. От большого ума или от излишней крутизны он вытаскивал жаровню из духовки не прихватками, а обычным кухонным полотенцем. А поскольку в общество огнепоклонников никогда не входил, до подставки ее, жаровню, конечно, не донес, плюхнул на пол. Плюхнул, к счастью, с небольшой высоты, содержимое не пострадало, зато линолеум от жара повело, стык между двумя листами чуть-чуть разошелся, образовав небольшую щелочку — я в нее иногда втыкаю веточки, цветочки и прочие неподходящие предметы. Очень забавно: входишь на кухню, а из пола кустик растет.

В этот раз кустика на полу не было. Брошенная монетка докатилась до отверстия и остановилась. Встала, то есть. На ребро. Заклинило.

Я с минуту обалдело таращилась на это зрелище, монетку трогать, конечно, не стала — буду гостям демонстрировать: эвона я какая необыкновенная, даже монеты у меня на ребро встают. Бешеный гусь к этому времени превратился в скорпиона с крыльями. Я отвесила небесам вежливый поклон — не хотите подсказывать, не надо, займусь обстоятельствами места и времени действия. Особенно места.

Труп в студии мог оказаться по трем причинам: для запутывания следствия — если виновный практически не имеет отношения к студии, по удобству использования — в таком случае ставка на изоляцию и недоступность, и наконец — чисто случайно, потому что так сложилось.

Отточенные миллионом прочитанных детективов мозги отказывались верить, что студия оказалась местом нахождения трупа совершенно случайно. Не бывает таких случайностей. Связь есть, только я ее не вижу. Собственно, вариантов всего два: либо девушка Света пришла туда с кем-то, у кого был ключ, либо пришла сама по себе, а «кто-то» там уже находился — либо договорившись со Светой заранее, что идентично первому варианту, либо по причинам, к Светиному визиту совершенно не относящимся.

Начнем с последнего варианта — пришла «сама по себе». Зачем? Да так же, как под Новый Год, скандальчик устроить. И кто же тогда ее убил? Тот, кто занимался там своими делами? А клофелин с водкой откуда? На всякий случай принес? Потому как у девушки Светы ничего такого в сумочке не было.

А если никакого «кто-то» не было? Могла ли девушка Света как-то завладеть ключом от студии? Ну, если бы поставила себе цель, наверное, могла бы. Однако, сомнительно. Значит, хочешь — не хочешь, придется искать таинственного «кого-то», искать среди тех, у кого был или мог быть ключ. Ланка, ее нынешний приятель, Оленька, Лариса Михайловна и… и все. Еще, конечно, комендант, но с тем ключом вроде все ясно. Итак, четыре человека, у которых были свои ключи, плюс какое-то количество неизвестных людей, у которых была возможность сделать с упомянутых четырех ключей дубликаты.

Еще вариант — Ланка, убегая, могла попросту забыть запереть дверь. Тоже сомнительно, но надо спросить: отпирала ли она дверь перед обнаружением тела и — точно ли она ее заперла, когда уходила в пятницу. И — на всякий случай — не теряла ли она когда-нибудь этих чертовых ключей? Хотя я ее так пытала насчет «у кого еще», что про потерю она наверняка вспомнила бы. Да Ланка и не из тех, кто что-то теряет.

Ну вот, четыре человека — я показала язык стоящей на ребре монетке, скорпиону, правда, поостереглась — уже не двадцать пять, все-таки попроще будет.

Теперь что у нас со временем? Чтобы заявиться в студию — ради убийства или по своим личным делам — мало иметь ключ. Надобна еще уверенность в том, что будешь один, никто не помешает. Хотя это уже менее принципиально, зависит от того, что за дела человека в это место привели. Предположим, кто-то пришел к Ланке, ключ есть, а Ланки нет. Ждем, мало ли куда она отлучилась. Тут случайно выясняется, что Ланки и не будет, и никого не будет — очень удобно. Стоп, Маргарита Львовна, ты же решила, что таких случайностей не бывает. В кои-то веки студия осталась пустая, и именно в это время… Оленьку ведь кто-то из студии удалил? Тоже случайность?

Вообще-то оленькина история может и не относиться к делу. Например, это злая шутка одной из ее подружек.

Нет, что-то много совпадений получается. Да, говорят, что идеальное убийство — это спонтанное использование сложившихся обстоятельств. Но, если все случайно сложилось, мы не выясним, в чем дело, если не никогда, то по крайней мере до приезда американцев точно. Времени мало. Придется исходить из того, что в событиях есть логика.

А не могла ли Оленька все придумать? Никто ей ничего не сообщал, все вранье. Ага, а она сама — не Оленька, а Сара Бернар и Фаина Раневская в одном флаконе. Так, значит, еще один вопрос для Ланки — был ли звонок непосредственно перед тем, как Оленька кинулась отпрашиваться. Но что бы там ни было, а Оленька как минимум знала, что в студии никого не будет.

Или нет? Про отсутствие бухгалтерши, конечно, знала, а про Ланкины планы? Вот еще один вопрос: говорила ли Ланка Оленьке о том, что собирается уходить «до завтра»?

Как ни крути, Оленька — подозреваемый номер один. Кроме нее о том, что в студии пусто, железно знала только сама Ланка. Ее приятель, скорее всего, в такие мелочи не вникает. Лариса Михайловна? Могла бы знать, но вряд ли Ланка докладывала ей о своих личных планах, а уж об оленькином «побеге» и вовсе.

Ну и, конечно, есть некоторое количество людей, которые могли, во-первых, знать график работы Ларисы Михайловны, во-вторых, догадываться — а то и знать — о Ланкиных планах на этот вечер, в-третьих, позвонить и удалить из студии Оленьку. Но у этих «некоторых» должны быть ключи. И конечно, одним из этих некоторых — при наличии соответствующих причин — вполне могли бы оказаться и Лариса Михайловна, и Ланкин приятель, и кто-то из его окружения, и кто-то из Ланкиных заказчиков или конкурентов.

Правда, Лариса Михайловна в нужное время была на своей основной работе — интересно, а далеко ли ее «основная работа» от студии, рабочий-то день у нас до шести бывает или даже до пяти. А Максим Ильич был с Ланкой от обеда и далее, что обеспечивает ему железобетонное алиби. Правда, в детективах убийцей всегда оказывается именно обладатель железобетонного алиби…

А вот лично у меня никакого алиби на вечер пятницы как раз нет!

Список опять начал расползаться. Дабы поставить в размышлениях хоть какую-то точку, я позвонила Ланке. Результаты, увы, не ошеломляли. О своем намерении отдохнуть Ланка сообщила Оленьке еще в четверг — а вдруг кто пожелает съемку заказать, так чтобы сразу на выходные или на следующую неделю записывались. Причем сообщила в присутствии Ларисы Михайловны.

Звонок, после которого Оленька кинулась спасать личное счастье, действительно был, номер, к сожалению, не определился. Оленька сразу переменилась в лице и, едва положив трубку, кинулась отпрашиваться. А поскольку она все же не Сара Бернар, видимо, все было именно так, как она рассказывает.

Значит, звонок был либо чьей-то шуточкой, либо и в самом деле инструментом. Воспользоваться «инструментом» мог кто угодно, Оленька жаловалась на свои беды всем подряд, о ее личных делах могло знать полгорода — только не ленись слушать.

Максиму Ильичу бухгалтерский график работы был по некоторым причинам отлично известен, а про очередной оленькин взбрык Ланка рассказала ему непосредственно при встрече.

Ключей она никогда не теряла, и вообще нынешняя ситуация — это единственный раз, когда ключи от студии выдавались посторонним (и то — официальным лицам). Дверь запирала — абсолютно наверняка, да это и не имеет принципиального значения, поскольку с утра дверь была заперта. А замок старый, не английский, без ключа не закроешь и, что еще важнее, не откроешь. То есть, наверное, при наличии определенных навыков, наверное, и откроешь, и закроешь — но эксперты ясно сказали, что пользовались не отмычками, а родным ключом.

Уже собираясь положить трубку, я вспомнила, что хотела поинтересоваться основным местом работы Ларисы Михайловны. Место оказалось неподалеку от ДК, но…

— Зачем тебе? — тут же спросила Ланка. — Ее все равно там в пятницу не было.

— А где же она была? — тупо удивилась я. Воистину тупо — мало ли где может быть хотя и не слишком юная, но и не старая привлекательная дама в конце теплого майского дня да еще и в пятницу.

— Она меня в четверг предупредила, что если вдруг что понадобится, то до понедельника. С утра она собиралась к зубному, потом на дачу.

— На свою?

— Привет, — хмыкнула Ланка, — откуда я знаю, не настолько мы с ней близки, чтобы о личных делах докладывать. Обсуждаем только то, что имеет отношение к работе.

— А ее стоматолог имеет отношение к работе? — это я так попыталась съязвить, но неудачно.

— Более-менее. Мне могла потребоваться очередная консультация по проекту. Кстати, я действительно собиралась поработать с документами, а когда Лариса сказала, что ее не будет, подумала — вот и повод устроить себе небольшой праздник, плюнуть на все дела и отдохнуть. Как раз Максим Ильич из командировки возвращался.

— Ну, значит, спасибо ее стоматологу за твою веселую жизнь, — констатировала я. — Ты, случайно, не знаешь, где она лечится?

— Случайно знаю, в «Улыбке».

«Улыбка» мне была известна. Еще бы — классная клиника, если и не «самая» в городе, то уж как минимум «одна из». Я делала для них кое-какие рекламные тексты и даже рисовала эскизы для логотипа, а Ланка, кажется, в то же время фотографировала директорских детишек и еще кого-то — для плакатов «Улыбайтесь с нами!»

Вообще-то при таком раскладе добавляются еще и знакомые, даже дальние, Ларисы Михайловны, особенно если они вместе работали. Если Лариса Михайловна собиралась к зубному и даже отпросилась с работы, злодею оставалось лишь выяснить планы Ланки — что нетрудно было узнать, например, у Оленьки — и удалить с места будущих событий саму Оленьку.

Господи, как все это сложно! Лучше уж проблемы дорожного строительства, честное слово!

7.

Давайте радоваться нашим успехам так, словно они есть.

Виктор Степанович

По прошествии трех дней ситуация продолжала «висеть» — ни туды, ни сюды. То есть, события, конечно, происходили, но все какие-то не те — пользуясь шахматной терминологией, возле доски, а не на ней.

Столбик термометра понял, что ему наверху хорошо, и опускаться не собирался. Кактус согласился, что подоконник ничем не хуже родной пустыни, и родил бутончик, хотя и не рекордных размеров, но зато абсолютно потрясающего оранжево-алого цвета. Таракан Бенедикт на жару реагировал исключительным повышением жизненного тонуса. Он, кажется, решил, что нехватка у меня конечностей и антенн не есть препятствие для контакта, и повадился сидеть на краю стола, поворачивая туда-сюда голову — наверное, чтобы лучше меня рассмотреть — и поводя усами — не иначе, подавал сигналы. Сигналы я принять не могла из-за отсутствия нужных органов, но Бенедикт не отчаивался. Даже кофе начал употреблять. А ведь раньше терпеть его не мог. Лужицу пролитого кофе огибал по широкой кривой, чтобы даже толика мерзкого запаха не коснулась… интересно, чего? Ноздрей-то у тараканов нет. По-моему.

У Санечки, двуногого редакционного справочника «Кто есть Кто в Городе», по случаю жары обнаружился сдвиг крыши: информацию об окружении Большого Ланкиного приятеля Саня выдал мне совершенно бесплатно. Безвозмездно, то есть даром, как говорила Сова. Явление настолько невероятное, что один из наших репортеров даже прошелся на тему теплых чувств, якобы питаемых Санечкой к моей скромной персоне. Шутка звучала не слишком аппетитно, юношу оправдывало лишь то, что был он молод и восторжен, работал в «Городской Газете» недавно и не успел еще осознать, насколько несовместимы Санечка и теплые чувства. Ненаглядный наш паучок, скорее всего, учуял в моих расспросах намек на возможность скандала, вот и расщедрился.

Особого толку из информации, правда, не вышло. Я ее, конечно, использовала, потыкала палкой в муравейник, но сколько-нибудь ощутимых результатов не наблюдалось. Во всех детективах пишут, что если палкой в муравейник потыкать, злодей, что там сидит, непременно начнет совершать какие-нибудь действия, тут-то мы его и обнаруживаем. Увы. Либо детективы преувеличивают хрупкость злодейской нервной системы, либо я тыкала не в тот муравейник.

Глебов объявился лишь однажды, потребовал фотографию девушки Светы и вновь исчез. Только по телефону ежедневно сообщал, что «жив-здоров, ситуация под контролем, ждите». Приходилось ждать.

Ланка перестала паниковать, сообразив, что вожделенному контракту практически ничего не угрожает — если только кто-нибудь сдуру не брякнет про этот чертов труп, а это вряд ли. Зато роман с Большим Человеком у нее наконец завершился — прямо как иллюстрация к пословице про друзей в беде. На первом же свидании, случившемся после известных событий, Ланка об этих самых событиях доложила. Нежный возлюбленный отреагировал неожиданно и, на мой скромный взгляд, не слишком адекватно: засуетился и засобирался по делам, о которых «совсем, черт побери, забыл». Ланку странное поведение героя почему-то смертельно обидело. Вряд ли она так уж нуждалась в этот момент в «крепком мужском плече», и конечно, в таких обстоятельствах разумно вести себя поосторожнее…

Все правильно. Однако, воистину — больше всего значит не что мы делаем, а как. Тоже мне, жена Цезаря! Черт побери, раз ты уже пришел на свидание к любимой, вроде бы, женщине, неужели нельзя сказать что-нибудь в духе «дорогая, я понимаю, как тебе сейчас трудно»? Пустяк, который займет две минуты. Но — нет!

Образ сильного заботливого мужчины в одно мгновение разлетелся на миллион невидимых глазу осколков. Ланка подытожила ситуацию бессмертным коржавинским «а кони все скачут и скачут, а избы горят и горят»: как бы там ни было, ни присутствия духа, ни чувства юмора она не потеряла. А я, грешным делом, подумала, что оно и к лучшему — Генка, Ланкин муж, мне нравился. Вроде бы приключения жены его ни на волос не задевали, но все-таки…

Нашлись в этой драме и иные плюсы. Ланка не только с удвоенной энергией набросилась на работу, но и потратила часа полтора на общение с вахтершей. С которой Ильин, кстати, побеседовал без малейшего успеха: ничего не знаю, никого не видела, да вы представляете, сколько тут в день народу проходит, я вам не компьютер и даже не фотоаппарат. Ланке же удалось извлечь из цербера довольно ценную информацию: видела она девушку Свету, а как же, полседьмого она явилась, может, в семь, одна, никого с ней не было, нет, не похоже, чтобы плохо себя чувствовала, наоборот, выглядела очень довольной, ну прямо сияла, как кошка после миски сметаны.

С первого взгляда казалось: фактики — пальчики оближешь. Но уже со второго стало ясно, что «ценную» информацию совершенно некуда приложить. Ну, одна, ну, очень чем-то довольная, значит, нужно выяснить, где она была перед тем, как заявиться в студию. Очень просто, да? А вот где угодно! В салоне красоты, на свидании, у портнихи… Даже картинную галерею — сколь бы сомнительной такая идея не выглядела — и то нельзя было с уверенностью исключить.

Попытки вызвонить Лидусю продолжались с нудной безуспешностью: ломкий юношеский голос отвечал, что «мама в Пензе, нет, не знаю, когда вернется». Ну ладно хоть не в Тимбукту, зная Лидусю, можно предположить что угодно. Однако, пусть Пенза и недалеко, хорошего настроения эти сообщения не добавляли.

Даже бесконечно терпеливый Ильин в один прекрасный вечер утомился моими беспрестанными домогательствами (не подумайте дурного, информационными) и вежливо объяснил, что, кроме великолепной, без всякого сомнения, Ланы свет Витальевны, у него есть и другие дела. А следователи тоже не семижильные, и вообще, чего мы, собственно, дергаемся — никто же не собирается вызывать на допрос наших возлюбленных американцев, просто не болтайте лишнего и все.

Впрочем, грех жаловаться. Результатов всяких там обследований он от меня не скрывал. Результаты озадачивали. Про труп, пришедший в студию своим ходом и упавший там со стула я уже знала. С этими передвижениями удалось разобраться без особых проблем, поскольку искомая обувь не только присутствовала, но и имела весьма характерные каблуки. Иные же «посторонние» следы оказалось практически невозможно выявить — слишком много народу проходит ежедневно через студию, так что чего-чего, а следов там в изобилии. Основное внимание, естественно, уделили посуде. Стаканов, рюмок и чашек в студии не густо, отпечатки на них достаточно старые — так что вряд ли их мыли недавно, разве что так, споласкивали. Ни в одной емкости никакого намека на клофелин. Да и водкой даже не пахнет. Еще бы! Больше, чем через полсуток! Спирт ведь. И вода. Все, что не допито, испаряется в момент. Зато есть следы чая, кофе, сахара, пива и любимого Ланкиного мартини. Значит, более чем вероятно, что отраву в свой прекрасный — даже после смерти — организм девушка Света заполучила где-то в другом месте. Поскольку в студию она пришла сама по себе, я не стала предполагать, что убийца принес свой стакан и потом его унес. Хотя… Могли ведь и порознь прийти. Из предосторожности.

Кстати, о предосторожностях. Начал вырисовываться мотив или по меньшей мере намек на него. На вскрытии выяснилось, что девушка Света была на втором месяце. Недель так шесть-семь. А это, знаете ли, уже не просто так. Трудно поверить, чтобы девица определенного сорта залетела случайно, уж о чем, о чем, а о предохранении они знают всё и даже немного больше. Может, хотела окрутить кого-то из покровителей? Он жениться не пожелал, она пригрозила скандалом. Как заткнуть рот глупой бабе? Вот вам и труп. Правда, с чего бы она тогда шла в студию с таким довольным видом? И, кстати, чего ее вообще в студию понесло?

Оленьку я Ильину «отдала» без особых угрызений совести, вот только новая свидетельница в восторг его почему-то не привела. Но мужик он честный и «долг» вернул сообщением о ближайшей подруге покойницы — некоей Натали. Натали! Наташа для них уже слишком вульгарно. Еще и ухмыльнулся, изверг!

Натали выглядела если не ангелом, то как минимум выпускницей Смольного. Золотая коса, бледный румянец на фарфорово-прозрачной коже — неброская и, видимо, безумно дорогая косметика — тихий мелодичный голос. В общем, девятнадцатый век, тургеневская девушка, нежное, абсолютно невинное дитя, которое, правда, изъяснялось не совсем так, как учили в Смольном. За беседу невинное дитя потребовало сто баксов, а когда я восхитилась таким нахальством и пообещала крупные неприятности, дитя скромно опустило ресницы и робко сообщило:

— А у меня память плохая!

Вот прямо так, на голубом глазу. Очи у нее и впрямь были нежно-голубые. Небесные, прозрачные, бездонные. Чистые-пречистые!

Ну что тут будешь делать?

Я позвонила Ланке, объяснила ситуацию, Ланка мгновенно прониклась важностью момента и пригласила в студию, пообещав бесплатную фотосессию. Тургеневская девушка размышляла недолго. Ясно было, что сто баксов ей от меня вряд ли обломятся, а сессия у хорошего фотографа стоит куда больше ста баксов. На том и порешили.

8.

Куда-нибудь ты обязательно попадешь. Если достаточно долго идти.

Агасфер

Операцию «Лучшая подруга» пришлось проводить в три приема — дабы ни у кого не было возможности устроить «динамо». Особенно у невинного создания. Договорились так: сначала Ланка делает снимки, затем невинное дитя рассказывает нам про девушку Свету, только после этого Ланка снимки печатает и созданию вручает.

Пока они там занимались художественной фотографией, я оставалась совершенно не у дел. Конечно, если бы там был приличный диван, можно было бы предаться прекрасному безделью: в потолок посмотреть или даже книжку почитать. Но книжки, как на грех, у меня с собой не случилось, да и приличного дивана в обозримом пространстве не наблюдалось. Даже неприличного не было. Ужасное упущение со стороны администрации.

Впрочем, нет худа без добра. Для начала я обследовала дверь черного хода — очень мне в прошлый раз не понравилось, что она вдруг была открыта. В этот раз дверь стояла запертой. Совсем нехорошо, подумала я и двинулась на поиски потенциальных свидетелей.

Сперва в мою изобретательную голову явилась почти гениальная идея — прикинуться пожарным инспектором. Корочки «Городской Газеты» выглядели вполне внушительно — если не слишком присматриваться. Но после недолгого размышления мне подумалось, что нет надобности что-то усложнять, и я прикинулась сама собой — ну, почти собой — глуповатой исполнительной журналисткой, которая честно готовит репортаж о противопожарном состоянии Дворца Культуры. В свете некоторых событий, случившихся за последнее время в стране вообще и отдельно взятом конкретном Городе в частности, легенда выглядела вполне правдоподобно.

В первом же помещении обнаружилась орава крепких молодых людей, нещадно избивавших несчастную боксерскую грушу. То есть, избивал-то один, остальные производили всякие другие, столь же осмысленные физические действия. Двое, к примеру, висели вниз головой на шведской стенке. Почти такая же, только поменьше, в одну секцию, украшает мою прихожую — между прочим, это гораздо удобнее обычных вешалок, к тому же создает хозяйке славу спортивной личности. Иногда, правда, все накопившееся на перекладинах барахло летит на пол — это означает, что хозяйке вздумалось ликвидировать или хотя бы уменьшить разрыв между легендой и реальностью. У ребятишек в зале наблюдалась одна сплошная реальность. Черный ход их не интересовал: с какой стати, тут до основной лестницы два шага. Ну да, им-то, может, и два шага, а как по мне, так это не коридор, а вполне марафонская трасса.

Следующую комнату загромождали кипы каких-то брошюр и листовок. Их довольно бесцветная не то владелица, не то распорядительница согласилась со мной в ту же секунду, как только поняла, о чем речь: конечно, безобразие, что черный ход всегда закрыт, всегда-всегда, не сомневайтесь, уж и с администрацией ругались, все без толку, а если вдруг и вправду пожар, люди, может, и успеют, а это все нипочем не вытащить, и как хорошо, что вы пришли, может, хоть четвертая власть поможет решить проблему. Пролистав две-три брошюрки, посвященные возрождению национального самосознания и тому подобным великим миссиям, я обрела непоколебимую убежденность в том, что несколько тонн бумаги загублены совершенно напрасно, и на всем земном шаре не найдется человека, который захотел бы спасать эту макулатуру от пожара. Кроме «распорядительницы», разумеется.

Хозяйка следующей комнаты, оборудованной под небольшой офис, честно призналась, что дверь черного хода она открывала лично… Три месяца назад, когда привезли кое-какое конторское оборудование. И сама же ее закрыла. Мои сомнения по поводу разумности этого поступка с точки зрения противопожарной безопасности в душе хозяйки отклика не нашли. Хозяйка боялась воров, вдруг придут и все вынесут. Тем более, что дверь эта со стороны коридора еще худо-бедно закрывается, а со стороны лестницы, может, один раз из десяти. Зато изнутри отпирается плохо. Так что, пусть уж лучше всегда будет закрыта. Во избежание. Возражать не хотелось. По мне, так закрытая или открытая дверь черного хода на сохранность имущества не влияет. По внутренним лабиринтам ДК можно без проблем вынести десяток концертных роялей, а уж оборудование небольшого офиса — даже не смешно. Вот только кому бы это было надо? Есть более доступные и гораздо более привлекательные объекты.

Стены следующей комнаты украшали результаты творческой деятельности ее обитателей: рисунки, вышивки, аппликации и прочее в этом духе. Обитатели исподтишка косились на меня, но от создания новых художественных ценностей не отвлекались. Даже самый старший не разменял еще второго десятка лет. Попечительница этого детсада излучала радушие, но идея открыть черный ход привела ее в ужас — а сквозняки? дети могут простудиться! а ведь мы тут еще и танцуем, и в подвижные игры играем…

Следующие три комнаты занимали какие-то мелкие фирмы с невнятными названиями, в общем, очередные офисы. Их хозяева вообще не знали о черном ходе, то есть им просто никогда не приходило в голову, что тут имеется что-то такое.

Через полтора часа изысканий я пришла к выводу, что никто из обитателей этажа в День Х к злополучной двери не прикасался. Эх, надо было и с нее отпечатки поснимать, а сейчас-то наверняка поздно уже. И снова все стрелки сходились к Ланкиному небольшому коллективу — или по меньшей мере к кому-то, в этот коллектив вхожему. С тем я и вернулась в студию.

Процесс подходил к своему завершению. Натали изображала испуганную пейзанку, пытающуюся прикрыть обнаженное тело охапками сена. Очаровательная сцена и обворожительно-соблазнительная героиня. Художник и модель были в восторге друг от друга.

— Ой, да Светка всех ненавидела! — протараторила «выпускница Смольного», натягивая платье. — Подумаешь, герцогиня! Почему это ее на главные роли не приглашают или хотя бы на Гавайи? Нужна она кому, на Гавайях!

Страшная гибель «лучшей подруги», похоже, не явилась для Натали трагедией.

— Да как ее еще раньше кто-нибудь вгорячах не пристукнул! — она вольготно раскинулась на стуле, отхлебнула чая и поморщилась. — А покрепче ничего нет? Глотку дерет, как ежиков наглоталась.

В шкафчике нашлась бутылка настоящей «Массандры». Нежное создание махнуло стакан благородного напитка одним глотком. У Ланки только бровь слегка приподнялась. Впрочем, в студии было и впрямь суховато.

— Почему же ее должны были пристукнуть? — вернула я беседу в нужное русло.

— Да вечные претензии ко всем, вечно какие-то невозможные требования. Идиотка! Если ей чего надо, вынь да положь сию секунду, — невинное дитя захихикало. — Правда, говорят, в койке была неподражаема, — дитя фыркнуло. — Достоинство, конечно, но кто же из-за этого женится?

— А она хотела замуж?

— Как ненормальная! Все что угодно сделала бы для этого, по трупам бы пошла.

Мне подумалось, это заявление в создавшейся ситуации звучит по меньшей мере некорректно, девушка Света не только не пошла по трупам, совсем наоборот, стала трупом сама. Или уж отчаялась добиться своего — отчаялась прямо до смерти?

— И что, была уже кандидатура в супруги?

— Была! Как же! Целых десять! — Натали опять фыркнула, она часто это делала, как зверек. — Смешно, да? Сто человек вокруг, а замуж выйти не за кого. Это Светка думала, что была. Ну кандидатура.

— А на самом деле?

— А на самом деле любому нормальному мужику Светкины претензии до лампочки.

— Какие претензии?

Взор и интонации, которыми в ответ одарило меня неземное создание, заставил меня испытать серьезные сомнения в собственных интеллектуальных способностях (короче, подумалось, что я, должно быть, совсем тупая):

— Не знаете, что ли? Обрюхатил — женись! С чего она взяла, что он из-за этого женится? У него своих не то двое, не то трое.

Стало ясно, что неземное создание говорит о ком-то вполне конкретном. Ну то есть, покойница свои «претензии» предъявляла не вообще, а какому-то определенному человеку.

— А вы, Наташа, его хорошо знаете?

От обращения на «вы» она аж остолбенела и уставилась на меня, как на привидение. Сидела и тупо молчала, переваривая услышанное. Наконец в чистых глазах мелькнуло более-менее осмысленное выражение, Наташа пожала плечами.

— Мужик как мужик, солидный, все при нем: костюмчик версаче, часики лонжин, тачка нормальная.

— Какая именно?

Наташа задумалась.

— Не помню… Ясно, что не наша, но какая-то такая… Не сильно крутая. Может, «тойота»? Хотя нет, не «тойота», — возразила сама себе Натали после недолгого, но весьма сосредоточенного размышления — очаровательные бровки нахмурились, выдавая напряженную работу мыслительного аппарата.

— Цвет хотя бы какой?

— Бежевый металлик, — не задумываясь, ответило неземное создание. — Или кофе с молоком... Не помню. Да я его всего раз видела, и то случайно. Они все такие осторожные, ужас! В баньку — милости просим, а на людях показаться — это фигу.

— И давно вы этого… кандидата видели?

И вновь ответ прозвучал почти мгновенно:

— Еще снег кое-где оставался, в апреле, наверное.

— Как его звали, не знаете?

Наташа снова задумалась.

— Вообще-то она говорила… похвастаться хотела, какого крутого мужика зацепила. Еще бы не зацепить, на такой работе. Звали его… — Натали опять старательно задвигала бровями, изображая напряженную мыслительную деятельность. — Не, не помню, мне ж без разницы было. Что-то короткое. Ну не Константин, не Владислав, — она еще подумала и добавила, — не Александр.

Мы с Ланкой переглянулись.

— Может, Виктор?

— Может, и Виктор. Да не помню я, это сто лет назад было!

Я предприняла еще одну попытку:

— А замуж она именно за этого солидного собиралась, или у нее еще кто-то был на примете?

— Да откуда я знаю! — фыркнула Наташа. — У нее их миллион был. Хвасталась, что каждый вечер с другим.

— Как же так? Собиралась замуж, и каждый вечер с другим?

— Да мне-то что! Своих забот хватает. И какая разница, за кого она собиралась, все равно он ее послал.

— Как послал? — хором спросили мы.

— Вы чего, совсем?! Как посылают? Далеко. Денег на аборт дам, и прости-прощай, чтоб я тебя больше не видел и не слышал. Я ее в кегельбане встретила, злая была, как сто чертей, шары как попало швыряла, я думала, она дорожку расшибет. Посидели, она и давай вываливать. Гад, сволочь и все такое, — Натали опять фыркнула. — Был бы сволочь, сказал бы «я тебя вообще не знаю», а он еще и денег на аборт обещал. Ну, овца… — нежное создание дополнило характеристику еще одним распространенным словом. — Берет мужика за глотку и думает, что он обрадуется. После трех стаканов, правда, успокоилась, и тут уже наоборот пошло: не хочет жену с детьми бросать, не то что кто-то, если бы согласился, был бы гад, потому что потом и ее так же бросил бы, а он наоборот верный.

Чем-то все это напоминало Оленьку. Может, у двадцатилетних вообще мозги штампованные?

— Давно? — спросила я на всякий случай.

— Чего? — девушка явно не поняла моего вопроса.

— Давно это было?

— Неделю назад. Сейчас… В четверг, точно, после моего бассейна.

— В четверг?! — я аж на стуле подпрыгнула. — То есть за день до ее смерти?

— А… Ну да, в самом деле, — довольно равнодушно согласилась «лучшая подруга». — А что?

Интересно, она в самом деле такая дура или прикидывается? Света «берет мужика за глотку», а через день становится трупом. Ничего себе совпаденьице!

— И больше ты с ней не виделась? — от полного обалдения я и не заметила, как перешла на «ты».

— Нет, — после небольшой паузы ответила Наташа.

После паузы? Либо виделась, либо нет — о чем тут думать?

— Может, по телефону говорили?

— Ну… — после долгих размышлений нежное создание наконец сообщило, — мы не говорили, мне некогда было.

— То есть она тебе звонила? Что сказала? Когда? Почему некогда? — я выпалила целую обойму вопросов на одном дыхании (вообще-то говорят, что это абсолютно непрофессионально — ну и пусть, я в следователи не нанималась, так, прогуливаюсь). Что ж это такое? Клещами, что ли, из нее тащить?

Видимо, до тургеневской девушки дошло, что отвертеться не удастся, и она кратко доложила:

— У меня во вторник, пятницу и воскресенье курсы французского, с пяти до девяти. Светка позвонила как раз в пять, ну примерно. Только я собралась телефон отключить, а то могут и с занятия выгнать, тут звонок. Она довольная была, как три танкиста. По-моему, помирилась с этим, своим. А может, еще кого доломала. Опять про замуж говорила, вроде как все у нее решилось, я ей сказала, что некогда, звони после девяти и телефон отключила.

9.

Кто ищет — тот всегда найдет! Правда, иногда совсем не то, что искал…

Христофор Колумб

— Врет. Как пить дать, врет.

Проводив «гостью», мы попытались подвести хоть какие-то итоги.

— Конечно, врет. Знает, кто это, только говорить не хочет, — согласилась Ланка.

— Вот только почему?

— Да мало ли! Но костюмчик и часики определила, а машину — нет? «По-моему, «тойота» — фу! И сразу — «нет, не «тойота». Все она отлично помнит, а врать не умеет. Небось, на бедность попросить хочет.

— И не боится? Так ведь можно и подруге компанию составить.

— Ну… можно ведь и подстраховаться, — предположила Ланка.

Мне вспомнился миллион историй про конверты с внушительной надписью «Вскрыть после моей смерти». В детективах такие конверты обычно хранятся у никому не известных адвокатов и появляются в самый напряженный момент, обеспечивая неожиданную развязку. Может, девушка Света, невзирая на свою явную глупость, тоже такое послание оставила? Не у адвоката, конечно, а, к примеру, у Наташи. Это многое объясняло бы, в частности, наташину скрытность. Не все она нам рассказала, ох, не все. Но тогда у кого должна оставить такую же «страховку» сама Натали? Очень любопытно.

— Ну дай-то ей Бог, а то не хватало нам еще одного трупа, — подытожила я с неким подобием облегчения. — Знаешь, у меня получается, что Светик начала давить на «счастливого» будущего отца, права качать, а он придумал, как все проблемы одним махом решить. Наобещал ей сорок бочек арестантов, вот она, довольная, в мышеловку и кинулась.

— Да похоже, — кивнула Ланка, — только почему в студии?

— А где? Ты сама подумай. Дома? В кафе? Везде всегда есть масса потенциальных свидетелей. В кафе посетители и, главное, обслуга, а у них взгляд острый, профессиональный. В любом жилом доме мильён любознательных старушек, тоже все видят, все знают. А здесь хоть стадо слонов приведи, никто не заметит.

— А сам что, святым духом просочился? Видели-то только ее.

— А черный ход на что? Зря, что ли, он открыт был?

— Как — открыт? — изумилась Ланка.

— Так и открыт. Не знаю, как в тот самый вечер, а на следующее утро, когда я в студию приехала, — точно. К тому же никто из здешних его не открывал, это я уже сегодня выяснила. А одна дама к тому же сообщила любопытнейшую вещь: эта дверь с лестницы плохо запирается, а изнутри плохо отпирается. Вкупе с тем фактом, что твою дверь открывали родным ключом, наводит на нехорошие размышления.

Ланка нахмурилась:

— Мы же решили, что это должен быть лидусин муж.

— Нет, Ланочка, этого мы как раз не решили, по крайней мере я. Это было только предположение. Но, суди сама, все вокруг студии крутится. А чтобы у Виктора были от нее ключи — да еще и от черного хода — это уж такое дикое совпадение получается. Где Крым, а где Рим. Да и мозги у него по-другому устроены. И, главное, огласки он не боится. Подумаешь, скандал! Лидусю он кормит-поит-одевает, так что она никуда не денется, для бизнеса, чем бы он там не занимался, никакие беременные девицы не помеха, может на всех площадях орать, какая он скотина, ему от этого ни жарко, ни холодно. Чужая душа, конечно, потемки, совсем его сбрасывать со счета не стоит, но по моему скромному разумению это не он.

— А… кто? — с запинкой спросила Лана свет Витальевна.

По-моему, ей пришло в голову то же, что и мне: наиболее уязвим для каких бы то ни было угроз Большой Человек. Тут и политика, и дела семейные сразу. Но я только пожала плечами.

— Будем думать. Кстати, а у тебя-то в студии ключ от запасного выхода есть?

— Конечно, — она вскочила, обрадовавшись возможности сделать хоть что-то.

— Покажи-ка мне его на всякий пожарный случай.

Ланка нырнула в один из ящиков оленькиного стола, покопалась в его недрах, вытащила совсем, еще покопалась и растерянно повернулась ко мне:

— Он всегда тут лежал.

Почему-то я ничуть не удивилась:

— Очень мило. Не могли его случайно в другое место положить?

Ланка растерянно водрузила ящик себе на колени, продолжая бессмысленно «перемешивать» его содержимое.

— Да мы им не пользуемся, кому понадобилось его перекладывать.

— Может, все-таки посмотришь?

Ланка решительно сунула ящик на место и обвела взглядом студию. Да, зря я попросила, «посмотреть» тут может продолжаться неделями.

— Ладно, оставь, — остановила ее я. — Пустяк, конечно, но пустяк странный. Давай дальше думать.

Мы стали «думать дальше». Молчание продолжалось минуты две.

— А… Рит, а может, это вообще не счастливый отец? Мы же не знаем, кому еще и какие претензии она могла предъявлять?

— Это мысль и, между прочим, близкая к гениальной, — высказалась я более-менее честно. — Меня все смущало, что возле студии ни одной более-менее подходящей кандидатуры не наблюдается. Кроме этого твоего, уже бывшего.

— Ты с ума сошла!

— Пока нет. Да не пугайся ты так, мне и самой эта идея кажется весьма и весьма сомнительной. Не клюнул бы он на такую… м-м… дешевку. Хотя, конечно, черт их, мужиков, разберет. Тело-то у нее и в самом деле божественное было. Да не бледней ты, тебе не идет. Сама сказала, он тебя от Дворца забрал сразу после трех, и дальше вы вместе были. Алиби железное! Ты чего вздрагиваешь? Он у меня так, для очистки совести, просто потому что я не люблю железных алиби.

— У меня тоже такое же, — почти прошептала она.

— Ты, дорогая, исключаешься отнюдь не из-за алиби, а по совершенно иным причинам. Кстати, его окружение, скорее всего — тоже пустой номер. Я тут на свой страх и риск предприняла кое-какие провокационные действия…

— Рита! — Ланка трагически всплеснула руками, даже уронила канцелярский прибор, стоявший на оленькином столе.

— Да что ты сегодня какая нервная? — я поставила прибор на прежнее место и собрала рассыпавшиеся скрепки, карандаши и прочие конторские причиндалы. На дне стакана для карандашей что-то звякнуло. Совершенно автоматически я заглянула туда, скрепкой извлекла звякающий предмет и продемонстрировала его Ланке:

— Этот?

— Ой, а что он там делал? — ее изумление было неподдельным.

— Лежал. Ну, этот?

— Похож. Думаешь, я помню, как он точно выглядит? Смотри сама, — она извлекла из сумки свою связку ключей и положила рядом с находкой ключ от студии. Похожи они были почти как близнецы, только зубчики на бородках разные. Я одолжила у Ланки подходящую коробочку и убрала в нее драгоценный ключик. Конечно, все сегодня умные, все знают, что надо действовать в перчатках, но если ключ даже не удосужились положить на место, так может и следы какие найдутся?

Как ни странно, Ланку мои манипуляции не слишком заинтересовали: ну, ключ, ну, оказался не на месте, непонятно, но какая разница? Гораздо больше ее беспокоили мои провокации в окружении «бывшего».

— Брось, расслабься, все было медленно и печально. Аппарат у твоего Большого Человека отнюдь не гигантский. Я всего лишь аккуратно повыясняла, кто где был в нужное время, и осторожненько намекнула, что информация не совсем соответствует действительности.

— Ну?

— Ничего, — для убедительности я помотала головой. — Все убеждены, что Максим Ильич из командировки вернулся в субботу утром, про пятницу знаешь только ты. Хотя на самом деле остальным вообще наплевать. Никто не пытался меня ликвидировать, никто не пытался меня купить, никто вообще ничего не пытался сделать. Даже сказочек про плохо работающие телефоны не рассказывали. В общем, никого там не беспокоит, что их собственным времяпрепровождением в ту роковую пятницу интересуются. Более того. Никто, кажется, и не подозревает, что пятница была роковой. Так что остаешься ты, которая заведомо ни при чем, Казанцев, которому ты обеспечиваешь железное алиби, Оленька и твоя Лариса Михайловна. Или еще кто?

— Ну… заходят многие. — Ланка задвинула-выдвинула злополучный ящик, сунула в стакан откатившийся в сторону карандаш. — Но тогда получается ужасно сложно. Слишком сложно. Добыть ключи, выяснить про пустующее помещение… Мы ведь особо не докладываем, все привыкли, что в студии всегда кто-то есть. А зачем Оленьке или Ларисе Михайловне?..

— Оленькиных резонов нам с тобой не понять, даже и не пытайся. Тебе отомстить, оградить ненаглядного от посягательств очередной пиявки, да все, что угодно. Но тогда придется предположить, что она — великая актриса, переплюнувшая Сару Бернар и Комиссаржевскую, вместе взятых. Мы же обе на ее истерику любовались — невозможно так достоверно сыграть. Не верю. А вот Лариса Михайловна — это любопытно. Я тут давеча демонстрировала чудеса хитрости, врала, как целое стадо сивых меринов, и в итоге выяснила — в «Улыбку» она была записана на одиннадцать утра, я, между прочим, даже с врачом побеседовала, в кресле Лариса Михайловна сидела с одиннадцати до начала первого. Дальше — аут. Где дача, какая дача, чья дача и, главное, когда дача? У нее случайно не было возможности за твоей спиной чего-нибудь химичить, ну там, со счетами, дебет-кредит, прибыль-убыль, не знаю, я ничего не понимаю в бухгалтерии.

Ланка грустно усмехнулась:

— Я, к сожалению, тоже. Но при чем тогда эта девица? Она-то, наверное, в бухгалтерии понимала еще меньше?

— В бухгалтерии, может, и меньше, зато у нее обширные и разнообразные знакомства, в том числе, не исключено, что и среди финансовых работников. Могла случайно что-то узнать…

Ланка отреагировала на мое рассуждение бессмертным:

— Черт побери!

В общем, не хватало только гипса и бриллиантов.

10.

Друзья мои, прекрасен наш Союз!

М. С. Горбачев

Бриллианты ждали дома. Сразу два. Точнее, двое. Право, это не частная квартира, а какой-то проходной двор! Ну ладно, Кешка, свой человек, когда он не появляется, даже скучно. И ему всегда можно сказать «Глебов, брысь, а?» — исчезнет без всяких обид. Тактичный. Вот и сейчас выродил нечто, похожее на извинения:

— Рит, ты не сердись, что мы вот так, если мы не в тему, только скажи! Но… обсудить-то надо… — и добавил совсем уж жалобно. — Я тебе еды принес, вот, — он протянул мне коробочку. — Рыбка… Вкусная… Еще теплая…

Можно ли на него сердиться?!

А вот наглый Ильин даже бровью не повел. Он что, думает, раз он мне замок менял, теперь можно этот замок открывать, когда захочется?

— А я-то считал, здесь рады гостям… — задумчиво молвил Никита, слегка улыбаясь.

Но Маргариту Львовну голыми руками не возьмешь!

— Гости, дорогой мой, стучат в дверь и незваными не ходят. Иннокентий, не слушай, к тебе это не относится, ты тут не гость, а вполне полноправная личность. В крайнем случае за хлебом отправлю или компьютер чинить посажу.

Глебовская физиономия явственно отразила стремление немедленно бежать, причем сразу в двух направлениях. Победил, конечно, компьютер.

— А… что… что-то не работает?

Я вернула его на место.

— Да сиди ты, все в порядке, даже хлеб есть, это я так, чтобы некоторые немного в чувство пришли…

«Некоторый» шевельнул под столом ногой, и прямо на меня выкатился… арбуз. В мае месяце?!!

— Откуда? — глупо пискнула ошарашенная я.

Наглый гость повел плечом.

— Было трудно, но мы достали.

Если чье-то сердце способно в такой ситуации не дрогнуть, значит, его, сердца, там просто нет. Вот и весь сказ. Не устаю цитировать некоего неизвестного мне мудреца: счастье — это мягкий-мягкий диван, большой-большой арбуз и «Три мушкетера», которые никогда не кончаются. Насчет «Трех мушкетеров» — дело вкуса, а в остальном — гениальная формула. Правда, в свете последних событий я, пожалуй, добавила бы еще одно условие: никаких убийств в реальной жизни, только в книжках! Но, видно, такая уж у меня карма — на каждом шагу о трупы спотыкаться.

— И, кстати, я думал, ты новости узнать захочешь, — все так же невозмутимо протянул Ильин.

— Ну?! — вскинулась я.

— Э нет, ladies first, — дорогой гость сделал широкий приглашающий жест.

Тьфу, инфекция! Даже приготовлением кофе отговориться не удалось, заботливый Глебов уже снимал с огня джезву, увенчанную шапкой вздыбившейся пенки. Ну, раньше сядешь — раньше выйдешь. Изложив высокому собранию факты, извлеченные из Натали — про Светино стремление замуж, про злость, про радость и весь прочий идиотизм — я получила в награду почти восхищенный взгляд обожаемого майора:

— Как тебе это удалось? У нее ведь на все один ответ: да я не помню…

— Было трудно, но мы достали, — ответила я той же фразой из анекдота.

Долго наслаждаться триумфом мне не пришлось, Ильин уточнил:

— Ты думаешь, она в самом деле не помнит, что за машина у этого, у покровителя?

Хороший вопрос. На «тойотах» у нас ездит чуть не полгорода, но все больше на серебристых да еще на синих. Прочие цвета встречаются почему-то редко, а бежевых и кофейных — тем более, а чтоб еще и «металлик» — я, кажется, и вовсе не видела. Впрочем, пусть Никита сам ищет эту бежевую «тойоту». Натали знает явно больше, чем говорит, но как это из нее вытянуть? Так что свои соображения я предпочла оставить при себе, ответив формально:

— Фрейд ее разберет. Вообще-то девушка не производит впечатления гиганта мысли.

— Слушай, Маргарита Львовна, тебе не кажется, что в этой истории слишком много дурочек? Покойница, судя по всему, особым интеллектом не отличалась, Оленька, теперь еще и эта Наташа, — не унимался майор.

Мне подумалось, что Ильина можно пожалеть — дурочек ему, видите ли, многовато. А он ведь еще с Лидусей не общался. Вслух же я попыталась его успокоить. Хотя, кажется, не слишком удачно:

— Не всем же быть умными, это ж полный кошмар был бы.

— Истину глаголешь! Тогда мужикам осталось бы только повеситься, — на удивление покладисто согласился Никита.

— Вот именно. Должны же быть на свете простые нормальные девушки, рядом с которыми мужчина может чувствовать себя великаном, который все знает, все умеет, все помнит и вообще самый крутой.

Никита только вздохнул:

— Умеешь ты сказать человеку приятное. Кстати, я вчера забыл сказать: на полу в студии осколки стакана. На том самом месте, с которого тело оттащили в угол.

— Как же я не заметила?

— Да там чуть-чуть, крошки, крупные осколки, если и были, все убраны. Вот только ни Лана твоя, ни Оленька не помнят, чтобы за последнюю неделю какой-нибудь стакан разбивался.

— А раньше?

— Не думаешь же ты, что там пол никогда не моют. Скорее всего, осколки свежие.

— Клофелин? Водка? — с надеждой вопросила я. С надеждой — потому что помнила, что ни на одной студийной емкости следов клофелина не обнаружилось. Так, может, это как раз тот стакан, в котором…

— Только вода, — покачал головой майор.

— А стакан студийный?

— Похоже, что да, — он повел плечом. — Но ты же понимаешь, стакан могла разбить уборщица, кто-то из посетителей и так далее. И совсем не обязательно это имеет отношение к делу.

— Действительно. Трудно предположить, что девушка выпила из упомянутого стакана отраву и целый час сидела на стуле, дожидаясь, пока отрава подействует. Дождалась, потеряла сознание, уронила стакан, который, заметь, весь этот час продержала в руке, и упала со стула. По-моему, это не имеет никакого смысла. Но у меня есть кое-что поинтереснее. В ДК девушка Света пришла одна, без сопровождающих — это раз. Выглядела при этом невероятно довольной — это два. Дверь запасного выхода была открыта — это три.

— Ну и что, мы видели, — перебил Игоревич. — На то он и запасной выход, чтобы быть открытым, на всякий пожарный случай.

— А вот и нет! — я показала язык и, для большей убедительности, еще и глаза выпучила. — Он всегда закрыт — это раз. Никто из обитателей этажа его не открывал — это два. А самое главное — дверь изнутри плохо открывается, а со стороны лестницы плохо закрывается. А вот это, — я торжественно извлекла из рюкзака коробочку с ключом, — тот самый ключик. Удивительный предмет, между прочим, сам передвигается. Всегда лежал в дальнем углу секретарского стола, а сегодня вдруг оказался в стакане для карандашей. Можешь обследовать, для тебя принесла, руками не хватала.

— Рита! — Ильин смотрел на меня почти с ужасом. — Ты вообще соображаешь, что творишь?

— Иногда. А в чем, собственно, дело? — удивилась я.

— Когда эти чертовы американцы приезжают?

— Через неделю. При чем тут американцы?

— При том, что твоя подруга сейчас — один из основных подозреваемых, а ты еще и добавляешь. Все же сходится на студии.

— Ну и что? — я решила добавить к списку дурочек еще и свою персону. — В студии бывает миллион человек.

Кешкин взгляд источал сочувствие. Майор же тяжко вздохнул и устало прикрыл глаза:

— У этого миллиона человек, жемчужинка ты наша, во-первых, было крайне мало возможностей добыть ключи, особенно ключ от черного хода, который, как ты сама сказала, валялся в дальнем ящике оленькиного стола. Во-вторых, крайне маловероятно, чтобы кто-то из этого миллиона знал о том, что студия будет пуста, и в-третьих, этот, как ты выражаешься, миллион, в студии бывал по делам фотографическим.

Самое смешное, что на всем протяжении этого страстного монолога глаз Ильин так и не открыл.

— Ну?

— Баранки гну, — на этот раз Никита Игоревич таки соизволил одарить меня взором, однако голос его по-прежнему был безнадежно никаким, без интонации. — В основных подозреваемых — все, кто был связан и со студией, и с покойницей. Она — не пешка, которую пожертвовали, чтоб насолить твоей Ланке.

— Почему ты так решил? Ты же сам сказал, что в этой истории слишком много дурочек, так почему бы всей истории не быть глупой?

— Но не до такой же степени! Никто не сжигает курятник, чтобы отведать яичницы. А главное, я за последние три дня поговорил как раз примерно с миллионом человек из этих кругов. Ты не поверишь, но к Лане Витальевне все очень прилично относятся. Как всегда, кто-то лучше, кто-то хуже, но в целом на удивление хорошо. Если бы кто-то таил такую гигантскую злобу, это обязательно где-то проявилось бы. Это тебе не политики, которые хотят одного, думают другое, говорят третье, а делают четвертое, и кто как к кому относится, даже в рентгеновский аппарат не разглядишь. А у этих творческих личностей все «люблю» и «ненавижу» на поверхности. Кто-нибудь да знал бы. Про ненависть забудь.

— Я что, спорю? Мне тоже кажется, что вероятнее всего дело в самой девушке Свете. Но людей, которые могли бы добыть ключи или знать, что в студии пусто, наберется человек десять. Чего ты в Ланку-то уперся?

— Да я не уперся, — он поморщился. — Со следователем вам не повезло. Я-то как раз думаю, что твоя подруга ни при чем.

— Почему? То есть, не «почему ни при чем», а почему ты так считаешь?

— Теперь еще и из-за ключа. У твоей подруги была масса возможностей положить его на законное место. А в основном из-за той одиннадцатичасовой съемки.

Подумать только! Ведь я Ланке объясняла, почему убеждена в ее непричастности почти такими же словами. Он подслушивал! Он там под стулом сидел!

Я представила сидящего под стулом Никиту с оттопыренным ухом так ясно, что не вынесла и расхохоталась. Да так, что и остановиться не могла. Ильин с Глебовым сунули мне одновременно по стакану с водой, от чего я развеселилась еще пуще, так что стаканы пришлось наливать заново, а Кешка понесся в ванную за половой тряпкой.

Мужики, кажется, решили, что у меня истерика, и прыгали вокруг в полной растерянности. И напрасно. Это был самый обычный смех, хотя и близкий к гомерическому. Вся эта история вдруг показалась мне таким верхом идиотизма, поневоле расхохочешься.

— Ладно, хорошего помаленьку, — смогла я произнести минут через несколько. — У Ланки есть знакомые. В самой студии, кроме Ланки, работает еще два человека, у них тоже есть знакомые, некоторые достаточно близкие, — в этот момент майор почему-то хмыкнул. Но промолчал, и я продолжала. — Ты, кажется, хотел мне какие-то новости сообщить. Мои кончились.

— Новости не так чтобы великие, с твоими не сравнить. Но кое-что есть. Про осколки я тебе рассказал. Дальше. Ты знаешь, что Лариса Михайловна в ту пятницу отпросилась со своей основной работы?

— Знаю, — гордо доложила я. — С одиннадцати до четверти первого ей лечили зубы. Потом она собиралась на дачу. Сразу сообщаю: куда, к кому, на какую дачу — мне неизвестно. Мне даже неизвестно, отправилась ли она именно на дачу или в иное место.

— На дачу, на дачу, — подтвердил Ильин. — Но дача у Ларисы Михайловны в черте города, а видели ее там только после десяти вечера. Улавливаешь?

— Улавливаю, чего ж тут не уловить: времени у нее было достаточно, чтобы упокоить хоть десяток Свет. Только… Знаете, если бы я сама поехала куда-то на природу после визита к зубному, то для успокоения нервной системы бухнулась бы спать, а не демонстрировала бы свое присутствие соседям.

— Возможно, — вздохнул Никита. — Однако, недоказуемо. Ни то, ни другое.

— Но зачем бы ей? Ланка сказала, что Лариса могла бы за ее спиной для собственных целей оперировать со счетами и всякой прочей мутью, ибо в бухгалтерии Ланочка ни уха ни рыла. Но даже если девушка Света что-то о бухгалтерских махинациях и разузнала, проще было ее купить, чем убить. Мотивчик довольно хлипкий.

— Можно и поосновательнее найти, если постараться. У Ларисы Михайловны есть приятель, к которому она очень… — Никита сделал выразительную паузу, — тепло относится. Причем взаимно, они даже собрались сочетаться законным браком. Однако жених на двенадцать лет моложе избранницы.

— И как на грех познакомился с обворожительной Светой, — догадалась я.

— Кто ж его знает, — майор развел руками. — Может, познакомился, может, нет. В Светином магазине его, таки да, помнят, но вот насчет самой Светы — пробел. Однако любопытно, что упомянутый жених вторую неделю безвылазно торчит в деревне у родителей, помогает дом ставить.

— На чем «жених» ездит, случайно, не скажешь?

— Разве что случайно… На серебристой «тойоте». А что, есть идеи?

— Подозрительный ты, Никита, сверх всякой меры. И вообще средневековье из тебя лезет. Дикарь. Ах, баба мужика на двенадцать лет старше, какой пассаж! Лично мне знакомы три аналогичные пары, в одной разрыв даже больше, очень прочные, кстати, пары, по прошествии уже долгих лет по-прежнему нежно друг друга любят. Хотя, — я немного сбавила темп нападения, — всяко бывает. Можно было заранее сказать, что больше всего оснований не любить девушку Свету — у ревнивых баб.

Глебов как-то странно закашлялся. Никита с поклоном отодвинулся от стола:

— Прошу, сударь, ваш выход.

Иннокентий посмотрел на меня взглядом виноватого кролика.

— Рит, я ему сказал про Лидусю и ее мужа.

— Да бога ради! — воскликнула я, быть может, излишне пылко, потому что Ильин покосился на меня с явным подозрением. — Чего там? У Виктора алиби нет, что ли? Где он, кстати, был в нужный нам момент?

— Виктор в нужное нам время играл в боулинг. В «Альтаире». Что подтверждается и обслугой, и игроками с соседних дорожек. Правда, если ты себе представляешь «Альтаир», то поймешь, что алиби отнюдь не железобетонное.

«Альтаир» я представляла. При тамошнем освещении — на дорожках свет, рядом мрак кромешный — слона можно не заметить. Равно как и его отсутствия. Поэтому согласилась моментально:

— Алиби, конечно, дохлое. Только я совершенно не могу представить, откуда бы у Виктора могли появиться ключи и нужная информация. Да и мотивчик, по правде сказать, так себе. Подумаешь, у бабы амбиция случилась замуж за него выйти! Это ж не угроза для средней руки бизнесмена. С какой стати убивать? Но если это вправду Виктор — скатертью дорога. Он мне не сват, не брат, даже не приятель. Тем более за убийство, кажется, сажают без конфискации? Значит, автосервис или что у него там еще, Лидусе останется, с голоду детишки не помрут. Ладно, Глебов, ты вроде чего-то накопал? Докладывай. А то я до Лидуси дозвониться не могу, в Пензу ей вздумалось свалить.

— В пятницу она была еще здесь, — грустно сообщил Кешка.

— Ну и что? — я изумилась совершенно искренне. Ну… почти совершенно.

— Часов в пять к ней в гости заявилась Света.

— Ни фига себе! — вот тут уже «почти» было бы неуместно. — Это точно?

— Абсолютно. Правда, время плюс-минус квадратный километр, могло быть и четыре, и семь. Но сам факт железный. Детишки, конечно, не свидетели, но Ванька, средний, из нескольких фотографий ее выбрал, и даже одежду описал более-менее.

— О-ля-ля! Вот это новости! И Лидуся ее с лестницы не спустила? Долго Света у нее была?

При более благоприятных обстоятельствах из меня мог бы высыпаться еще десяток настолько же умных вопросов. Не успела. Кешка одновременно покачал головой и пожал плечами — мол, не знаю.

— Похоже, Света явилась с официальным визитом: бутылка, конфеты, все как полагается. Конфеты Ванька тем же вечером сам доедал, так что с лестницы ее, видимо, не спустили.

11.

У обыкновенной женщины ума — как у курицы. У необыкновенной — как у двух куриц.

Конфуций (и это чистейшая правда!)

Назавтра пришлось с утра пораньше лететь в редакцию — срочно потребовалось добить каким-нибудь информационным мусором две рекламные полосы, которые, что хуже всего, еще и понадобилось править — это убрать, это добавить, это причесать, это заострить, фу!

Почему-то самые гениальные идеи по поводу собственной рекламы приходят в головы заказчиков в последний момент. Как правило. Ну, а я девушка терпеливая, к подобным капризам отношусь сугубо пофигистически: хотите с бантиками, будет вам с бантиками, хотите в цветочек — да пожалуйста, сколько угодно, хоть с бубенчиками. А законы хорошего вкуса могут хоть застрелиться.

Но самое главное — я правлю быстро, почти мгновенно, только скажите, чего изволите. Иногда моя дурно воспитанная персона даже начинает этим гордиться, ровно каким талантом, хотя гордиться тут особенно нечем. Если кто-то быстрее всех бегает или лучше всех играет на флейте, значит, он тренировался, как проклятый или как сумасшедший. А у меня в голове прямо от природы какая-то машинка встроена. Она неясным мне способом в нужный момент включается — а может, и вовсе никогда не выключается — щелк-щелк, и готово, нужные слова стоят в нужном порядке. Главное, чтоб задача была внятно поставлена, а дальше оно «само». Никакой личной заслуги в том нет, так уж звезды распорядились, чем тут гордиться?

Около четырех полосы ушли, наконец, в корректуру, так что появилась возможность ненадолго прервать творческое горение, и я отправилась в ближайший магазинчик, который носит нежное имя «Елочка». Никаких елочек в радиусе как минимум трех километров не наблюдается, да и торгует магазинчик отнюдь не пиломатериалами. Обычный продуктовый набор: от хлеба и молока до консервов и алкоголя. Быть может, колбаса там и из опилок, не знаю, не пробовала. А у стойки торчит кран, из которого наливают вполне приличное пиво.

Я взяла себе «кружечку» — на самом деле дурацкий пластиковый стакан — и устроилась во дворике на останках каменной лестницы, которая никуда не вела, зато была вся залита солнцем. Хотелось погреть косточки после нашего подвала. Там ни-ког-да не бывает жарко. Входишь с раскаленной улицы — хорошо, прямо кайф. А уже через час начинаешь дрожать мелкой дрожью и мечтать о какой-нибудь Сахаре.

Сахара — не Сахара, но все шесть полуобвалившихся ступенек подо мной были теплыми. Пиво, наоборот, холодным. Аврал, в основном, завершен. Хорошо…

Мозги, настроенные предыдущей деятельностью на «вылавливание блох», автоматически продолжали работать в том же режиме. Сменился только объект «обследования». Целый день я про убийство не вспоминала, имею право развлечься?

Наиболее странно выглядел «летающий» ключ. Было бы гораздо понятнее, если бы он просто пропал. Но если тот, кто его взял, имел возможность вновь оказаться в студии, почему не положить ключ на прежнее место? Итак, ключ — это Странная Вещь Номер Один.

Странная Вещь Номер Два — открытая дверь запасного выхода. Если ей воспользовался убийца, почему сама Света шла через вахту? Или они встретились в студии случайно? Как рояль в кустах?

Тогда само появление Светы в студии придется считать Странной Вещью Номер Три. Если она с кем-то договорилась там встретиться, это еще можно как-то понять. Почему именно в студии — непонятно, но не Странно, мало ли какие у людей бывают причины (например, повидаться она собиралась с Оленькой, Ларисой Михайловной или самой Ланкой). Если же Света явилась в студию сама по себе — это очень Странно. Особенно после того зимнего скандала.

Еще более фантастично выглядит ее визит к Лидусе. Хотела убедить ту отпустить супруга «в новую жизнь» (безотносительно к тому, что сам Виктор туда вовсе не стремился)? Вообще ни в какие ворота не лезет. Люди совершают массу идиотских поступков, но не до такой же степени!

Или, может, Лидуся сама ее пригласила? Зачем? Сообщить, что из соображений вселенского гуманизма и вообще благородства решила отпустить блудного мужа на все четыре стороны? Невероятно.

К тому же перед самой Светиной смертью. Как ни крути, а визит к Лидусе — это Странная Вещь Номер Четыре.

Звонок Оленьке вряд ли можно отнести к Странным Вещам. С ним все вполне понятно: либо звонок не имеет никакого отношения к делу, чистое совпадение — что крайне маловероятно, но возможно — либо он явился способом «очистить поле битвы». Не очень понятно, кто именно это сделал, но ничего странного в этом тем не менее нет.

Странная Вещь Номер Пять — стакан, который никто не разбивал. Разбили раньше и забыли? Может, и так. Но Ланка успела сообщить, что уборщица приходит по понедельникам, средам и пятницам. С утра. Значит, утром в пятницу пол был вымыт, и вряд ли после этого там могли оставаться какие-то осколки, ну разве что совсем микроскопические. Ильин прав, могла разбить и уборщица (но тогда она же их и ликвидировала бы), могла вообще осколки случайно занести из другого офиса. Могла, разумеется. Но чем-то мне этот стакан не нравился.

И, наконец, Странная Вещь Номер Шесть — невероятно довольный вид девушки Светы в тот роковой вечер. С чего бы взяться довольному виду после визита к жене своего «покровителя»? Если с Виктором Света уже рассталась, чего к Лидусе ходить? А если нет, откуда взяться «глубокому моральному удовлетворению»? Что ей такого радостного Лидуся сообщила? Единственная версия — что с Виктором разводится. Ага, а Гамсун, Бергман и авторы бразильских сериалов отдыхают. Все сразу в одном флаконе.

Обозрев еще раз получившийся список, я почувствовала себя Белой Королевой, которая ухитрялась до завтрака поверить как раз в шесть невероятных вещей. Все это собрание фактов было не просто Странно — странности категорически не сочетались друг с другом, ну вроде как мороженое с горчицей. Или — собираешь некий механизм, привинчиваешь одну детальку к другой, а получается гибрид велосипеда и швейной машинки. Мало того, что выглядит жутко, так ведь и не шьет, и не едет. Черт-те что и сбоку бантик!

Причем бантик можно было видеть воочию. Почти перед самым носом. Двумя ступеньками выше меня. Что за притча? Потрясла головой, видение не исчезло: действительно, бантик. Небольшой, черненький, аккуратненький. Рядом еще один.

Ну все, досиделась, напекло голову. И бантики чернявые в глазах…

Да уж. Не столько голову напекло, сколько переработала. Бантики шевельнулись и оказалось, что они украшают пару босоножек. Босоножки, ясное дело, были на ногах. Ноги принадлежали — я подняла глаза…

Тьфу, пропасть, Лидуся! Легка на помине. И, что характерно, тоже со стаканом пива.

— Привет! Так и знала, что ты здесь, — Лидуся устроилась рядом, отхлебнула изрядный глоток и сразу приступила к делу:

— Чего там у Великановой стряслось?

Опаньки! Я чуть не свалилась со ступеньки. Способности Лидуси узнавать новости превосходили всякое воображение. Ей были всегда известны все мало-мальски значимые сплетни, причем она виртуозно отфильтровывала достоверную информацию от шедевров «сарафанного радио». Вот, пожалуйста! Только явилась из Пензы и на тебе!

— А… что такое? — осторожно поинтересовалась я.

— Да брось, ты же там была. Какую-то девицу пристукнули.

— Ну…

— Ритка, не томи! Хочешь, я тебе еще пива куплю?

— Да не надо, я и сама в состоянии.

Я задумалась о причинах такой щедрости. Как правило, мы платили каждый сам за себя, разве что у кого появлялись совсем уж шальные деньги, провоцирующие на купеческое «я угощаю».

— Ритка, не спи! — Лидуся дернула меня за рукав.

— Чего ты от меня-то хочешь?

— Когда ее?.. это?..

Невероятно! Лидуся чего-то не знает!

— В пятницу вечером, — сообщая это, я не выдавала никакой тайны, так что совесть и не ворохнулась.

— Вот …!