Заставь дурака Богу молиться (Рита Волкова - 6)

— Почему «без штанов»? — почему-то уточнила я.

— Дак дырки прям до самого пояса, что ж это, штаны, что ли? Половину попы видать!

И тут через плечо словоохотливой бабулечки я увидела знакомую фигуру. Первая мысль была — быстренько слинять куда-нибудь в сторону. Как же! Если уж я его заметила, так он меня точно разглядел. Только два шага сделать и успела.

— А ты что тут делаешь? — совсем не грозно, а скорее устало спросил Ильин.

Я почувствовала себя внутри зеркала — всего лишь час назад мы с Ланкой обменялись теми же дежурными вопросами. Вот только вопрос Никиты отнюдь не был дежурным.

— Работаю, — несколько погрешила я против истины, поскольку «работа» моя завершилась минут десять назад, и по всему я должна была сейчас уже париться в автобусе. Любопытство сгубило кошку!

— Что-то я не слыхал, чтобы редакция «Городской Газеты» куда-то переезжала, — довольно ехидно заметил он.

Я почему-то разозлилась и огрызнулась:

— Меня в помещении редакции на цепи не держат. Мне там вообще особо делать нечего, основная часть работы… — я махнула рукой, охватив не меньше половины Города.

— Да? И какая же часть работы у тебя конкретно тут? — он кивнул в сторону толпы на крыльце.

— Отдел защиты прав потребителей, хотя это не твое дело!

— А-а… — протянул Никита Игоревич, как-то сразу потеряв интерес к моей персоне.

— Ник… А… кто там? — робко спросила я, хотя была уверена в ответе. Оставалась одна маленькая крошечка вероятности, что я ошибаюсь. А вдруг?

— Натали! — зло бросил всегда вежливый Ильин. — Только я хотел ее тряхнуть посильнее…

Очевидно, разлетевшееся вдребезги «а вдруг» сияло на моем лбу ярким светом, потому что он спросил:

— Ты ее видела, что ли? Когда?

— С час назад, чуть больше, она в подъезд входила. Еще подумала — куда бы это ей понадобилось?

— А никуда! Верхний этаж, правое крыло, две с половиной конторы в том углу размещается. Ни в одну она не заходила.

Я удивилась: час — время небольшое.

— Когда ж вы все успели? И ты тоже, как чертик из табакерки…

— А… — отмахнулся явно сердитый Никита. — Я тут неподалеку был. А это, — он махнул в сторону милицейской машины, — местные, из райотдела.

— Ты чего сердитый?

— Да ну, черт бы их всех тут побрал! Никто ничего не видел, никуда девушка не заходила. И ведь не обманывают: в офисах не по одному человеку сидит, если бы кто соврал, желающие поправить уже нашлись бы. Тьфу! У тебя сигареты есть? У меня кончились.

Я вытащила пачку. Она оказалась почти полной. Отложила себе пару сигарет, остальное отдала Ильину. Мы закурили.

— А может, она и вправду ни в одну из контор не заходила? — предположила я.

— Да скорее всего, так. Только теперь, даже если кто-то что-то и заметил, безнадежно. Одна стояла, не одна, видели ее или еще кого лишнего на этаже… Клещами не вытащишь, упрутся рогом — нас уже спрашивали, никто ничего не знает — и все тут.

— А вахтерша?

— А что вахтерша? — безнадежно отмахнулся майор. — Если кто-то тут встречу назначил, так не надо большого ума, чтоб через главный вход войти. Там такая толпа, что вахтер вообще никого не видит. Зачем сидит — непонятно.

Жалко мне было Ильина — прямо ужасно. Я-то со своим патологическим любопытством лезу носом в каждую дыру по собственному желанию. То есть, хочу — лезу, хочу — ну его на фиг, лучше домой, в душ, к ледяному чаю. А ему тут колготиться по этой жаре, и никуда не денешься — работа.

— Сама она не могла свалиться?

— То-то и оно, что могла, знаешь ведь, какие здесь перила, чуть тронь и айда. Эксперты работают, посмотрим. Но явных следов нет, наверняка на несчастный случай спишут, владельцам здания особое определение вынесут на предмет необходимости ремонта.

— Что значит — явных следов нет?

— Слушай, Риточка, уймись, а? — майор как пить дать хотел отправить меня в туманную даль, но посмотрел на сигаретную пачку, которую до сих пор держал в руках, и вздохнул. — То и значит, что за руки ее не хватали, сама она вроде бы тоже ни за что уцепиться не успела, под ногтями чисто. Но это потом еще посмотрят. Может, на майке что — беленькая, свеженькая, подарок для эксперта. Только я особо не рассчитываю. Там одна секция вообще на честном слове держалась, так куском и вылетела. Если девушка стояла вплотную к перилам, достаточно небольшого толчка и даже не обязательно рукой: плечом, локтем — ищи потом хозяина рубашки, от которой там ворсинки остались. А хозяин, может, в толпе к ней прислонился два часа назад…

— Но ведь… — начала было я, но Никита что-то записывал и меня, кажется, не слышал.

Я вежливо замолчала. Толчок, говорите, небольшой? Может, я и дура, но не настолько же, чтобы элементарную физику не помнить. Если что-то уронить сверху, оно упадет прямо под вами. А если толкнуть, даже чуть-чуть, то и упадет чуть дальше. Впрочем, что-что, а уж это эксперты посчитают.

Я сделала Ильину ручкой и отправилась было восвояси. Но он меня остановил.

— Ритуль, ты уж извини, что нарычал. Видишь, как все складывается. Не обижайся, ладно?

Асфальт под моими ногами заходил ходуном. Ничего себе!

— Ты чего это? Меня обидеть сложно.

— Да знаю, знаю, а у кого получится, тот полчаса не проживет. Только ты все равно не обижайся! — Ильин улыбнулся. Ох, негодяй, ох, смерть моя, мало того, что глаза омутами, так еще и улыбается так, что все отдай, и то мало будет. Однако черта с два я ему об этом скажу!

— И знаешь что? — как-то неуверенно молвила «моя смерть».

— Батюшки! Ты никак снова хочешь меня на ужин пригласить?

— Да нет… — Никита покачал головой, явно думая о чем-то, сильно далеком от романтического ужина. — Ой, извини. То есть, конечно, хочу… только не сегодня, видишь?

Вот и разговаривай с ним после этого!

— Я про другое сказать хотел. Глебов машину нашел.

— Какую машину? — рухнула я с романтических высот.

— На которой Света от лидусиного дома уехала.

— Да ты что! — восторг в моем голосе был абсолютно искренним.

— Да я-то как раз ничего. Это твой Иннокентий. Спроси, он тебе сам про свои подвиги поведает. Света из дома вышла, по телефону поговорила и, вся такая независимая, у фонтанчика на лавочке уселась. А некий вьюнош, потрясенный ее неземной красотой, решил с ней познакомиться. Однако сразу понял, что девочка не из дешевых, и, пока с духом собирался, у нее телефон в сумочке зазвонил. Она минуту поговорила и пошла к дороге. Остановилась машина, Света села и уехала.

— Ну…

— Баранки гну! Обычный левак, девушка проголосовала, он остановился. Повезло, свидетель номер почти целиком запомнил. И не изумляйся, у тебя самой недавно так было, помнишь?[1] Так что нашли мы эту машину без проблем. К нашему делу ни сном ни духом, можешь мне поверить.

— Хоть куда отвез-то? — полюбопытствовала я, хотя подозрения уже ворочались в душе — прямо как стадо бронтозавров.

— А догадайся! — усмехнулся вредный майор.

— К Крытому рынку! — неизвестно почему зажмурившись, выпалила я.

— Ну-у… с тобой прямо неинтересно, — обиженно заявил Ильин, однако бездонные его глаза уставились на меня с откровенным любопытством. Видимо, догадавшись, что сейчас не время и не место вникать в логику озарений непредсказуемой Маргариты Львовны, он лишь подтвердил мое предположение. — Именно к Крытому рынку.

— Постой… Если она звонила со своего телефона…

— Со своего, со своего.

— Входящие, исходящие, а? Можно ведь посмотреть, кому она звонила, кто ей. Ты уже посмотрел, да? Ну?

— Опять «ну», — укоризненно вздохнул он. — Журналистка, стиль твой хвалят, а разговариваешь, как… Ну! Сама все знаешь, а спрашиваешь. Почти ровно в пять она звонила Натали…

— Знаю, та на курсах была и разговаривать не стала. А следующий звонок, входящий?

— А это тебе с твоей Ланой Витальевной лучше знать. По крайней мере, я так думаю. Видишь ли, номер — один из тысячи номеров, подключенных скопом, оптом, как хочешь, называй.

— Служебные?

— Точно! И проверять, кто там есть кто, нам ни в жизнь не позволят. Разве что у тебя или у Ланы спросить… — он довольно долго смотрел на меня, точно ожидал какого-то ответа. — Ладно, работать пора. И тебе, наверное, тоже, ты ведь по вторникам сдаешься?

В другой момент я не преминула бы на этот счет съязвить: о-ля-ля, если мужчина помнит твой, да еще и достаточно необычный, рабочий график — это о чем-то да говорит. Тут надо сразу начинать выяснять — о чем именно. Но Ильин сегодня выглядел таким замученным, да и вел себя более чем непривычно — пожалела. И, кроме того, что это за намеки он тут рассыпал? Ну его, от греха подальше!

20.

Собака бывает кусачей только от жизни собачьей.

Полиграф Полиграфыч

Довольно странно для журналиста, ведущего «рыночную» рубрику, но я не выношу продуктовые рынки. Точнее — крупные продуктовые рынки с километровыми рядами открытых прилавков. Крошечный пятачок возле дома, уставленный лотками и киосками, вызывает во мне самые что ни на есть теплые чувства. Я всегда беру картошку — или рыбу, или молоко — у одних и тех же продавцов, испытывая при этом легкое неудобство перед их коллегами. Покупатель я не слишком крупный — что по объемам покупок, что по собственным габаритам — но «мои» продавцы меня почему-то любят. Улыбаются, здороваются и даже беседуют — по собственной, не по моей инициативе — кто о сквозняках и радикулите, кто о детях в школе, а кто и просто о погоде. Причем радикулита у меня нет и никогда не было, детей тоже, а погода есть погода, чего ее обсуждать? Но если человек желает переброситься парой слов — почему нет? И человеку приятно, и я, глядишь, что-то новое узнаю.

А вот большие рынки — это беда. В ушах звенит, голова кружится, да и подташнивает тоже. Традиционная осенняя ярмарка на центральной площади нашего города способна довести меня до обморока. Мне все время кажется, что в этих рядах, заваленных продуктами «от сохи» — мясом, рыбой, фруктами-овощами — в них как-то особенно гадко пахнет. Именно кажется, я точно знаю. Потому что когда по телевизору или в кино случается видеть панораму очередного «вкусного» рынка, эффект тот же. Хотя видеозапись запахов, конечно, не передает.

Наверное, дело в масштабах. В некоторых учебниках и детских книжках лет двадцать-тридцать назад встречалась «роскошная» иллюстрация к понятию Человек: горы зерна и длиннющие составы с мясом, маслом и молоком, съедаемые им на протяжении жизни. Жуть! Моцарт, Вагнер, Эль Греко, Шекспир, Пушкин — лишь фабрики по переработке еды в «конечный продукт»?!! И вообще: человечество — это одна колоссальная жующая пасть. Бр-р!

А на больших рынках это как-то особенно сильно чувствуется.

Наш Крытый рынок (равно как Городской, Губернский и несколько безымянных) — из того же ряда.

Ясно, почему на поиски бабуси с мочеными арбузами я отправила Глебова. Во-первых, из эмоциональных соображений. Во-вторых, для скорости. Понедельник — это не тот день, когда я готова заниматься сторонними делами. Если во вторник сдаваться — значит, днем раньше сиди и дописывай все, чего не хватает.

В-третьих, в конце учебного года этот оглоед все едино бездельничает. Логика у него непрошибаемая: чего это я буду в толпе сдавать — зачеты ли, экзамены, что там они еще в нынешней школе сдают? — я лучше заранее все хвосты завяжу. Примерно тем же принципам я сама следую в работе: для «рыночного» раздела время сдачи по графику — утро среды, поэтому я, с расчетом на возможные форс-мажоры, стараюсь сдаться во второй половине вторника.

В общем, на Крытый рынок отправился Кешка.

Когда я попыталась обеспечить малолетнего сыщика фотографиями — в основном, из редакционного архива — он страшно обиделся и заявил, что вполне в состоянии надергать нужных снимков с сайтов городской и областной администраций. К тому же распечатает их в одном формате, да еще и в цвете.

Результаты дитя приволокло уже к вечеру, когда я как раз уговаривала себя приняться за очередной этап работы. Результаты впечатляли. Мочеными арбузами торговала и впрямь бабуля — одна на весь Крытый рынок. Она выбрала Максима Ильича — как покупателя «четырех арбузиков» — из полудюжины однотипных снимков. С некоторым сомнением, правда, но на этих официальных портретах господ чиновников я и сама готова перепутать.

Арбузная бабуля, на наше счастье, сидела не внутри рыночного здания — чтоб не отстегивать «бешеных денег» за место — а снаружи, вплотную к одной из огибающих рынок улиц. Это, безусловно, радовало. Я была на двести процентов уверена, что на рынок Света поехала именно ради встречи с господином Казанцевым, иначе зачем бы? — и шансы найти свидетелей теперь выглядели более чем многообещающими. Внутри-то рынка все слишком цивилизованно, плюс шумно и многолюдно, так что продавцы обращают внимание на соседских покупателей редко. Да и темновато там.

Устыдившись кешкиными успехами, я устроила аврал, просидев за компьютером до четырех утра. Зато во вторник, вместо привычного «после обеда», сдалась уже с утра и к полудню была готова отправиться в любую из четырех сторон света. Рынок от моей редакции — почти точно на северо-восток.

Для компании мы захватили с собой еще и Ильина. Ну правда, раз уж он все равно знает про Казанцева.

Откуда знает? Элементарно, Ватсон! Лично я ничего никому, тем более Никите, не говорила — крыша у меня, конечно, едет непрерывно, но не до такой же степени! Столь же глупо думать, что проболталась Ланка — вон сколько усилий мне пришлось затратить, чтобы заставить ее выдать нужную информацию. Еще смешнее предполагать, что каким-то образом «опубликовался» сам Максим Ильич. Кто-то из его команды? Возможно, но, простите, с какой стати майор начал выходить на эту самую команду? Невероятно.

Значит — что? — значит, все же мы с Ланкой были… м-м… неаккуратны. Не фиг секретные вопросы обсуждать по телефону!

Домыслы? В общем, да. Паранойя? Возможно. Но ведь как-то Ильин узнал про Ланкиного аманта. «Жучок» в телефоне — единственный вариант. Я и вопросов задавать не стала, просто приняла к сведению и Ланку предупредила. Хотя ей к этому моменту вся секретность и лояльность была уже до тумбочки, она, Ланка, а не секретность, «хотела знать». Тем лучше.

И раз уж, повторяю, майор все равно в курсе некоторых событий, почему бы и не взять его с собой на обследование рынка. Профессионал все-таки, не помешает.

Он-то и поймал первую «рыбку» — дамочку, через два прилавка от «арбузной» бабули торговавшую укропом, солеными огурцами и маринованным чесноком.

21.

Ты постой, постой, красавица моя!

Лот

— Да, видела, вот эту, да, десять дней назад, в пятницу, точно в пятницу, Милка свое день рожденье отмечала, поэтому запомнила…

«Рыбку» украшали рыженькие кудряшки, разумное количество — хотя и не качество — косметики и очень белые зубки, мелковатые, но идеально ровненькие. Мы с Иннокентием прислушивались к беседе из соседнего ряда — «рыбка» изо всех сил старалась произвести хорошее впечатление на Никиту Игоревича. Если бы она сменила цвет помады (ярко-вишневый при рыжих-то волосах — чересчур экстравагантно) и перестала коверкать падежи — у нее, пожалуй, были бы шансы.

В отличие от нас. Свету «рыбка» запомнила, а вот Казанцева — увы, нет. То есть, не то чтобы совсем нет. По ее воспоминаниям длинноногая яркая девица беседовала несколько минут с элегантным мужчиной. Я, как на грех, не удосужилась поинтересоваться у Ланки костюмом аманта, пришлось уповать лишь на фотографии. Ильин после безуспешных попыток заставить девушку рассмотреть фотографии повнимательнее наконец спросил о «прочих приметах»:

— Какая-то характерная деталь? Или покупки? У этого мужчины вообще в руках что-нибудь было?

После секундного размышления она вспомнила:

— Точно! Я еще подумала, как одно с другим не вяжется. Ему бы осетрину покупать, виноград, ну, корейские салатики в крайнем случае. А у него были моченые арбузы, представляете? Четыре штуки, в пакете, он еще пакет так в сторону держал, чтобы на себя не капать.

Необычная для такого рынка пара — изысканный мужик и «рекламная» девица — беседовали на повышенных тонах, наша «рыбка» даже подумала, что девица — жена. О чем они говорили, продавщица, в общем, не слышала, точнее, внимания не обратила, у нее свои покупатели, тут не до чужих сцен. Девица, кажется, качала права и делала это очень высокомерно, тогда наша собеседница и зачислила ее в супруги.

Ну и что?

Не подумайте дурного — вслух я возопила «класс!» и «Ильин, ты гений, против твоего обаяния ни одна дама не устоит». Но если вдуматься — ну и что? Продавщица подтвердила факт встречи Максима Ильича со Светой — и то не слишком уверенно. Глебов сбегал к знакомой бабуле и уточнил: четырех арбузов в этот вечер не покупал больше никто. Но это, знаете ли, не опознание, приличный адвокат в пять минут камня на камне от такого не оставит. Кроме того, в самом факте их встречи мы были уже практически убеждены — после показаний того левака.

Почти напротив «рыбкиного» прилавка торчало мини-кафе с многозначительным названием «Мираж». Света скандалила с Казанцевым почти у его порога. Но — зашли они внутрь, то есть под «зонтики», или так разбежались — продавщица не заметила. А в самом кафе ни мужика с арбузами, ни длинноногую девицу никто не запомнил. Может, и были, но сюда за день миллион человек заходит.

В общем, Никите я всего этого, конечно, не сказала — мужиков, как детей, нужно лишь хвалить, и чем чаще, тем лучше — но его «рыбка» могла считаться в лучшем случае уклейкой. Явно не сазан, тем более не щука, осетр или хотя бы сом.

Сома поймала я. Лично.

Быть может, отправься я на рынок, как обычно, в джинсах, никаких рыболовных успехов у меня и не случилось бы. Но, во-первых, в такую жару? Во-вторых, мои «мальчики» чуть не силой заставили меня переодеться. Ильин, под кешкиным руководством заехавший за мной в редакцию, заявил, что в такую погоду джинсы есть сущее неприличие, за десять минут доехал до моего дома и приказал сменить форму одежды. И, главное, верный мой Глебов — эка малолетки пошли! — Никиту поддержал.

— Рит, ну, в самом деле, чего ты все в джинсах, а? И жарко, и ноги у тебя классные… А вдруг придется мужиков опрашивать? За такие ноги они все, что хочешь, расскажут…

Положим, ноги у меня действительно ничего себе, но это же не причина, чтобы ими на каждом углу размахивать? Я почему-то разозлилась и натянула юбку, которая заканчивалась почти что там, где начиналась. А сверху — невероятных размеров батистовую рубашку примерно той же длины, что и юбка. Юбка сквозь рубашку: а) просвечивала, б) иногда — внизу — мелькала. Я ожидала от сопровождающих взрыва возмущения, но тщетно. Кешка сложил пальцы в «о кей», Ильин одобрительно махнул рукой и сообщил:

— Совсем другое дело, всегда бы так!

Нет, не понять мне их, мужиков. Ни-ког-да!

Самое ужасное, что пойманный мною сом клюнул, весьма вероятно, как раз на ноги. Звали «сома» Гиви, и до классической формулы «мужик должен быть могуч, вонюч и волосат» ему не хватало лишь соответствующего аромата. Если моему носу можно верить — а обычно можно — Гиви мылся, как положено нормальному человеку, ежедневно, а туалетной водой пользовался приличной, то есть почти без запаха.

Свету он запомнил более чем хорошо, поскольку тщательно за ней наблюдал — ждал, пока она со «своим» разберется, чтобы уж сразу познакомиться, раз «ее» мужик такой идиот. Из пяти фотографий выбрал ее мгновенно, и Казанцева из шести — тоже. И арбузы запомнил, четыре штуки.

Основания для надежд у Гиви были более чем изрядные — девушка явно давала кавалеру полную отставку, сообщая, что замуж выходит, «за чистого и благородного человека, не то что ты, и не смей больше ко мне подходить, и не звони». Заявление про «замуж» Гиви воспринял сугубо философски, справедливо полагая, что если жених отпускает свою невесту гулять без сопровождения, значит, сам дурак. Но увы! «Невеста», выговорив все, что хотела, развернулась и быстро-быстро пошла в сторону проспекта. Мужик с арбузами пожал плечами, сел в серебристую «тойоту» и уехал в противоположную сторону. В кафе они не заходили, ничем мужик ее не угощал, хотя разговаривали долго, минут десять, а то и пятнадцать.

Гиви попытался назначить свидание и мне, но я смогла отвертеться, купив несколько пакетиков с приправами и обещав еще «заглянуть».

В общем, круг замкнулся. У Максима Ильича не было, судя по событиям, ни причины, ни возможности назойливую любовницу отравить. Замуж Света собиралась не за него. Судя по лидусиному рассказу, и не за Виктора тоже. И вообще, весь «тот» вечер она, похоже, занималась тем, что всем докладывала о своем грядущем счастливом и успешном замужестве. Хотя на свадьбу не приглашала. Даже Натали.

Мы уселись в торчащем прямо на дороге «Мираже». Хотя «уселись» — это что-то такое основательное, солидное, даже незыблемое. На самом деле мы приткнулись за угловым столиком, причем единственный стул занял Никита — он опять был в светлых штанах — мы же с Кешкой, как люди менее притязательные, устроились на теплом каменном парапете, что очерчивал границы «Миража». В гробовом молчании употребили по стакану сока и по стакану минералки — Ильин заявил, что он за рулем, а Глебов не признает алкоголь в принципе, в любых напитках и концентрациях.

Через десять минут — маловато для полноценного «посидеть», правда? — Никита отодвинул стакан, установил на столе локти и строго оглядел меня с Иннокентием.

— Глупо с моей стороны рассчитывать на ваше послушание, но, надеюсь, хоть какой-то разум у вас есть? Ребятишки, сделайте одолжение, не лезьте больше ни во что, оставьте это профессионалам. Достаточно Натали.

— А что — Натали? — возмутилась свободолюбивая я.

— Риточка, осторожная ты моя, ты что, всерьез полагаешь, что девушка погибла случайно? Готов держать пари на полугодовую зарплату — она попыталась кого-то шантажировать, и вот результат.

— Господин майор, мы разве похожи на шантажистов? — с самым невинным видом спросил Иннокентий, демонстрируя единство формы и содержания или, если угодно, идентичность имени и сущности.

Господин майор устало вздохнул:

— Вы оба, радости вы мои, очень похожи на людей, которые тыкают палкой в муравейник, чтобы поглядеть, что из этого выйдет. Не хочу никого обидеть, настоящий муравейник вы, конечно, не тронете, любители природы, а вот мимо человеческого пройти не в состоянии. Так я вас очень прошу — остановитесь или, по крайней мере, без меня ничего не предпринимайте, а? Мне что, взять отпуск и начать вас пасти?

Фыркнули мы с Глебовым одновременно. Интересно, как Ильин это себе представляет? Он один, нас двое, и оба хитрые и шустрые… Хотя вообще-то Ильин прав. Может, Кешка по малолетству размеров опасности не чувствует — и то вряд ли, он осторожнее меня раз в двадцать — а у меня так уже мороз по позвоночнику. Ясно, что Натали кому-то чем-то пригрозила — хотя кому и чем, трудно представить, не так уж много она знала — хотела за молчание денежек кусочек получить, квартирку поменять, не просто же так она в «Ваш Дом» приходила.

— Ну, так что?

Мы с Глебовым пожали плечами — опять синхронно.

— Никитушка, ты преувеличиваешь нашу с этим оглоедом любознательность, ей-богу.

— Да? — с явным сомнением спросил Никита и недоверчиво хмыкнул. — Ладно, давайте до дому подброшу, да мне работать пора.

— Ну вот, а я-то хотела, раз уж в этом районе оказалась, в «Ткани» заглянуть, знаешь, те, у «Сладкоежки», тут пять минут ходу. Вам же не нравится, когда я в штанах хожу, так уж и быть, сошью что-нибудь романтическое, длинное и с разрезом до самое не могу, годится? По глазам вижу, что годится. Так тряпочку-то купить для этого надо? А Кешенька мне консультантом будет, для контроля — не слишком ли прозрачную тряпочку я выбрала. Так что отправляйся, драгоценный наш, лови своих жуликов, а мы уж сами.

22.

Лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал.

Усама бен Ладен

И мы с Глебовым действительно отправились в «Ткани».

Во-первых, я просто не люблю врать. Умолчать о чем-то, сместить акценты или, не говоря ничего напрямик, воспользоваться возможностями «великого и могучего» и создать у собеседника нужное впечатление — это все ничего, можно. Но поменять местами факты, сказать одно, а сделать другое — нет, как говорил известный герой, «на это я пойтить не могу», воняет. Раз уж сказала, что собираюсь в «Ткани», значит, надо идти.

Во-вторых, сама идея — соорудить себе в соответствии с погодой что-то легонькое — выглядела весьма соблазнительно. Со всех точек зрения. Я, конечно, люблю джинсы, однако, не до такого безумия, чтобы париться в них при тридцати градусах, а мини все-таки не универсальная одежка.

И в-третьих, идею одобрил Глебов.

Тряпочка, которую он выбрал — натуральный лен, между прочим, — радовала глаз нежной кофейно-персиковой расцветкой, но пугала излишней, на мой взгляд, воздушностью.

— Не паникуй, — успокоил меня отрок, — главное, не шить в облипочку, как эти, — он презрительно сморщился, покосившись на двух девиц у соседней вешалки. — Рисунок нравится? Ну вот, значит, резать жалко, сделаешь такой балахон, — он покрутил в воздухе пальцами, как будто в поисках точной формулировки. — Длиной по щиколотку, а вырез побольше, как на футболке. Можно и с разрезом на всю ногу, хорошо будет.

— Балахон? — автоматически удивилась я, хотя ребенок говорил дело. Вот только… пожалуй, для тринадцати лет он чересчур хорошо разбирается в женских нарядах.

— Ну да, балахон, мешок, не знаю, как они называются на самом деле. Такой, весь прямой и на шесть размеров больше, чем надо, вот как эта твоя рубашка. А хочешь, я сам тебе сошью?

— Ты?!!

— А что? Рюкзак и палатку себе сшил, вряд ли платье сложнее.

Вот так живешь, живешь, и каждый день узнаешь что-нибудь новенькое. Да, большинство моих знакомых всего несколько лет назад самостоятельно изготавливали рюкзаки, палатки и спальники (сейчас-то уже и купить что-то приличное можно). Но большинство моих знакомых относится совсем к другой, нежели Глебов, возрастной категории. Нет, ребята, не пропадет Россия, правильное поколение растет, честное слово!

Тряпочку я теребила долго. Да, она таки была хороша. Но и цена была… хороша (а что вы хотите — лен). Утешая себя тем, что носиться платье будет — при таком качестве ткани и универсальности фасона — лет десять, а то и двадцать, а мы не столь богаты, чтобы покупать дешевые вещи, я полезла за кошельком. Оказалось, впрочем, не так и дорого. На том куске, что мне отмерили, с одного края случился дефект — так называемый непропряд с половину моей ладони величиной. Меня дефект, в общем, не волновал, при раскрое он должен был уйти в пройму либо в горловину. Но нет худа без добра. Дорогие ткани уценяют в таких ситуациях мгновенно, так что я оказалась обладательницей достаточного на платье куска элегантнейшей тряпки практически за полцены.

Вы думаете, на радостях мы с Кешкой отправились домой? Как же, как же.

Выйдя из магазина, мы увидели автобус, маршрут которого пролегает мимо Дома Колхозника, — причем автобус почти пустой. Знак судьбы, не иначе. Потому что не все, что выглядит, как несчастный случай, таковым является. Конечно, мы отправились проверять законы физики.

На правом входе можно было попасться на глаза «знакомой» вахтерше, мне не хотелось рисковать. Пробившись сквозь толпу у журнальных лотков главного подъезда, мы прошли вторым этажом до правой лестницы и поднялись на самый верх. Вынесенную часть перил уже заварили тремя громадными железными трубами. Меловой контур и кровавое пятно внизу тоже отмыли, но, когда Иннокентий спустился вниз, то махнул мне рукой — мол, кое-что осталось, давай. Я с удовольствием выплюнула жвачку, которую жевала последние пять минут, и уронила ее вниз. Терпеть не могу жвачку! Но, скажите, что еще, брошенное с такой высоты, не отскочит в сторону, не откатится, а останется на месте?

Глебов присел, достал из кармана маленькую пружинную рулетку и стал мерить.

— Это что ты тут делаешь?!

Хорошо, что вниз пошел Кешка, вахтерша таки, как я и опасалась, бдила. Я стала потихоньку спускаться вниз, на случай, если понадобиться вызволять ребенка из лап суровой сторожихи.

Но моя помощь не понадобилась. Шустрый Иннокентий в ту же секунду, как раздался гневный вопль, нажал кнопочку, рулетка мгновенно смоталась — не зря он предпочитает пружинные — и коробочка исчезла в кармане. Сам Кешка даже не сделал попытки встать, только голову чуть повернул:

— Здравствуйте! Шнурок развязался, — мне показалось, что он даже улыбнулся. Этот бандит, когда надо, умеет выглядеть сущим ангелочком — воспитанник пажеского корпуса, да и только.

— А здесь ты как оказался? — тетка слегка сбавила громкость, но, во-первых, я уже успела спуститься на целый этаж, во-вторых, лестница работала не только как вентиляционная шахта, но и как громадный рупор. Голоса, правда, звучали слишком гулко, но слова разобрать было легко.

— К сестре заходил, — Глебов закончил демонстративную возню со шнурками, выпрямился и даже подпрыгнул, «проверяя» кроссовки. — Она тут работает.

— Это где это — тут? — продолжала допытываться вахтерша. По-моему, это называется запирать конюшню, когда лошадь уже свели. Честное слово, наиболее рьяно люди производят наиболее бессмысленные действия.

Я стояла уже на площадке второго этажа и сделала еще шаг вниз, предполагая, что теперь-то ребенка точно спасать придется. Однако, ребенок и тут оказался на высоте. Не задумавшись ни на мгновение, он с той же готовностью ответил:

— Фирма «Интеграл ПЛЮС», знаете? — и опять улыбнулся.

— Как зовут? — не унималась вахтерша.

— Игорь, а сестру Марина, — послушно сообщил Глебов, невинно улыбаясь и хлопая своими невероятными ресницами.

— А чего это ты на этой лестнице? — опять нахмурилась бабуля.

— Тут к автобусу ближе, — ответил Кешка, совершенно не проявляя стремления сбежать или хотя бы нагрубить. Просто стоял и отвечал на вопросы — такой весь воспитанный мальчик из хорошей семьи. Образцовый ребенок — каких в реальной действительности, по правде сказать, и не бывает.

— А почему я не видела, как ты заходил? — не унималась вахтерша. Ну знаете, это уже чересчур!

— Я с главного входа шел, — тут Глебов слегка вывалился из роли идеального ребенка. — Хотел книжки на лотках посмотреть, но там такое барахло, ужас! Я пойду, ладно? Мне пора.

— Иди, сынок, иди, смотри, на дороге осторожнее, — окончательно растаявшая бабуля даже погладила «Игоря» по голове. Обычно нетерпимый к вторжению в личное пространство Глебов даже не дрогнул.

Ну ясно, мне тут лучше не ходить. Я прогулялась по второму этажу, спустилась к другому входу и, остановившись под козырьком, который, впрочем, не давал ни пятнышка тени, стала медленно обозревать окрестности в поисках своего гениального «напарника».

«Напарник» сидел на парапете примыкающего к Дому Колхозника скверика, рядом стояли два стаканчика — ну надо же, опередил меня всего на пять минут, а уже напитки раздобыл! Впрочем, в пяти метрах дальше виднелась спина красного «водолаза». Ходят у нас по городу такие рекламные мальчики и девочки от «Нескафе»: на боку обойма стаканов, за спиной — «акваланг», то бишь, термосы. Налетай, народ честной, халява!

— Наш пострел везде поспел! — восхитилась я. — Я уж думала, тебя спасать придется.

— Вот еще! — фыркнул «пострел».

— Ага, вот еще! А если бы она завопила «что за «интеграл плюс-минус»?

— Обижаешь, Маргарита Львовна! Уж компьютерные-то фирмы городские я как-никак знаю.

— Что, вплоть до персонала? Может, нет там никакой Марины?

— Ну, какая-нибудь девица там наверняка есть, почему бы не Марина, не всех же вахтерша знает.

— А если в этой фирме ее племянница работает?

И чего я, в самом деле, докопалась?

— А если бы у меня выросли рога, я стал бы троллейбусом, — невозмутимо буркнул Кешка. — Не мешай, — длинным прутиком он рисовал под ногами картинку, прямо из учебника физики для восьмого класса, раздел «Механика». — Сто восемьдесят семь сантиметров от жвачки до пятна, даже если кровь из-под головы текла в сторону входа, что-то далеко, — со вздохом сообщил экспериментатор. — От мела там почти ничего не осталось, но тоже примерно так получается: центр тяжести сдвинулся от вертикали где-то на метр тридцать, метр сорок. Многовато… Хотя черт его знает! Ну-ка, встань.

Я поднялась с парапета и чуть отшагнула назад. Кешка склонил голову набок и смерил меня взглядом.

— Так, ну, центр тяжести понятно, где…

— Но-но, попрошу без хамства! — возмутилась я, пытаясь усесться так, чтобы юбка оставалась юбкой, а не превращалась в набедренную повязку.

— Какое хамство, леди? — Кешка изобразил самый невинный из всех своих взглядов. — Уж у тебя-то с фигурой все в порядке… но это же не значит, что центр тяжести отсутствует или сдвинут куда-то в другое место. В голову, например? Мозги, они таки да, тяжелые… — Глебов гнусно хихикнул. — У голого скелета центр тяжести будет малость повыше, у живого человека, ну, сама понимаешь, на каком уровне. В твоем случае — и не надо выливать на меня кофе, буду липкий и противный, как домой поедем? — в твоем случае это где-то метр пятнадцать от пола, так? Она выше тебя была?

— Повыше, да. Сантиметров на десять.

— Вот я и говорю, что далековато она упала. Даже если я не совсем точно померил, сантиметров десять как минимум лишних выходит.

— Глебов, может, домой все-таки поедем? — взмолилась я. — Дома душ, вентилятор и чай из холодильника. Со льдом! А тут жарко, мозги плавятся и ни фига не соображают.

— Это у тебя-то они не соображают? Ну-ну. Кому другому лапшу вешай, мне не надо. А насчет поехать домой, в этом есть резон, действительно, жарко.

Подарки вроде давешнего автобуса судьба преподносит не часто. Так что я уже приготовилась к тому, чтобы час трястись в душном автобусе или, на крайний случай, в маршрутке, если повезет, но Иннокентий, выразительно фыркнув и красноречиво дернув тощим плечом, велел приступать к ловле такси. Или «левака». А когда я попыталась намекнуть, что после посещения замечательного магазина «Ткани» у меня не очень густо с наличными, изобразил взрыв возмущения.

— Маргарита Львовна! Я же тебе чуть не полгода назад уже объяснял. Я у себя в доме мужик один, так?

Что верно, то верно. Кешкины родители вот уже который год заколачивают длинный доллар не то в Египте, не то в Бразилии, не то в Канаде. В общем, где-то далеко. И связь с любимым отпрыском и тетушкой Амалией Карловной поддерживают исключительно почтой — как правило, электронной — или, в крайнем случае, по телефону. Плюс шлют деньги — то есть, слали до определенного момента. С год назад, когда Иннокентий, с моей, хотя и очень скромной, подачи, начал зарабатывать, Амалия заявила старшим Глебовым, что они тут и так теперь неплохо устроились, и пусть родители лучше откладывают в какой-нибудь приличный банк — ибо держать валюту в чулке ей, Амалии, претит, а искать в России приличный банк — она не до такой степени наивна. Так что, мужик Иннокентий в собственном доме и впрямь единственный.

— Ты же понимаешь, — с самым серьезным видом продолжал «единственный мужик в доме», — что при таком дамском воспитании, без твердой мужской руки, у меня все шансы вырасти изнеженным мамочкиным сынком. И кому это надо? Вот и не возникай.

Положим, чтобы при Амалии мог вырасти «изнеженный маменькин сынок» — на этот счет у меня имелись серьезные сомнения. Но «возникать» я перестала. Раз у мальчика проснулось стремление к самостоятельности плюс он сам зарабатывает на такую возможность — да Бога ради, пусть самоутверждается.

23.

Если весь мир против тебя, значит, у него мания величия.

Геннадий Андреевич

Дома я сразу вспомнила о своих подозрениях. Ткнула пальцем в сторону телефона и утащила Кешку на балкон. Не сказать, чтобы это было слишком умно. Если я предполагала, что душка Ильин меня «слушает», так на балконе это сделать ничуть не сложнее, чем в любом другом месте.

Но, во-первых, я «грешила» только на телефоны, причем подозревала больше студийный, чем свой. Во-вторых, раз сама Ланка решила наплевать на секретность, то уж меня-то репутация и вообще судьба господина Казанцева и вовсе ни на волос не беспокоили. Будут у него сложности — ну и черт с ним! Ланкины пристрастия — ее личное дело, мое же глубочайшее убеждение — мужик, который терпит, что его положение настолько зависит от его брака, не стоит дружеской поддержки.

А самое главное — чем таким могу я сейчас Максиму Ильичу повредить? Он, судя по обстоятельствам, в ситуации ни сном ни духом, ну, кроме кратковременной связи со Светой, но с ней, похоже, не крутил только ленивый. Во всяком случае, замуж она собиралась не за этого Большого Босса. Против него лишь Светин последний телефонный разговор — ну и что? Натали говорила про бежевую «тойоту», а у господина Казанцева серебристая, вряд ли он ее с тех пор перекрасил. Свидание на рынке, кстати, отлично объясняет последний разговор — истеричная девица, даже если всегда подозревала, что тут ей не светит, желала дать любовнику отставку публично, театрально и все такое. Вообще складывается впечатление, что в свой последний вечер Света только и делала, что всем докладывала про свою будущую свадьбу — вот, любуйтесь, как хорошо у меня все складывается! А Максим Ильич отсутствовал ровно столько времени, сколько нужно съездить на рынок и обратно. Так что отпадает.

В общем, логики в моей паранойе не было ни грамма — но ведь на то она и паранойя? На балкон, на балкон, на балкон, а то мало ли!

— Кешенька, ты у нас маг и волшебник, можешь проверить мой телефон — или даже не только телефон, не знаю — на предмет посторонних деталей, а?

Глебов понял меня мгновенно, однако, изумился крайне.

— Ты чего, Маргарита Львовна? Откуда вдруг такая шпиономания?

Я доложила ему свои резоны: мол, откуда-то Ильин узнал ведь про Казанцева, иначе что за намеки? Вполне мог «жучка» поставить. Иннокентий тяжко вздохнул и постучал себя по лбу.

— Ну, ты даешь! Никогда бы не подумал! Тебя же развели, как последнего лоха, поймали на пустой крючок. Ну, почти пустой…

— То есть как это?

— Маргарита Львовна! — простонал Кешка. — Все, что у Ильина было — это номер телефона, по которому Света звонила, остальное ты сама ему сообщила. Пусть даже не нарочно. И не делай больших глаз, неужели ты думаешь, что он и в самом деле не знал, чей это номер? С официальным подтверждением, конечно, были бы проблемы, а сама по себе информация не бог весть какая недоступная. Дальше он сложил два и два: ясно, что ты покрываешь Лану Витальевну, а она еще кого-то. И кто же этот «кто-то»? Наверняка какие-то слухи в фотографических кругах ходят. Вывод очевидный, хотя и бездоказательный. Чистые предположения! Вот Никита Игоревич о своих предположениях тебе и намекнул.

— И что?

— И все. Дальше ему достаточно было посмотреть на твою физиономию, чтобы убедиться в собственной правоте. Ты же врать не умеешь совершенно. То есть, извини, умеешь, когда у тебя есть время приготовиться. А если неожиданно, то у тебя все мысли и соображения на лице нарисованы. Да ладно, не переживай, ничего нового ты ему не сообщила.

— Ты думаешь, наши телефоны чистые?

— Плохо же ты майора знаешь! Не станет он тебя подслушивать. Но если хочешь, я проверю, конечно. Исключительно для твоего душевного спокойствия. Подожди немного, технику кое-какую притащу.

И усвистал. Благо, живем мы рядом, наши дома стоят вплотную. Однако, не зря говорят, что хуже нет — ждать и догонять. И «немного» — понятие сугубо субъективное. Я попыталась потратить время ожидания на какую-нибудь полезную деятельность, при этом уронила две табуретки, основательно приложилась лбом о дверцу навесного кухонного шкафчика и, наконец, попытавшись сварить кофе, опрокинула сахарницу.

Ну и ладно! Что мне, заняться больше нечем? Достала из сумки купленную тряпочку и принялась крутиться перед зеркалом, прикладывая ее то так, то эдак. Дома тряпочка выглядела еще лучше, чем в магазине, и вообще, с учетом ширины тут не только «балахон» выйдет, но еще и длинный романтический шарф. Я начала вспоминать адрес ближайшего ателье, где мне смогли бы обработать края, дабы не утяжелять их подгибом…

Через пять минут таких интеллектуальных упражнений мне уже стало казаться, что труп в студии мне попросту приснился, что же до Натали, то она вообще не имеет ко мне отношения, мало ли в городе происходит несчастных случаев, что ж теперь, над каждым голову ломать? И тут зазвонил телефон.

В трубке я с удивлением услышала голос Игоря Глебовича. Крупный специалист, по его словам, полчаса назад вспомнил некий «пустяк», решил Лане Витальевне о нем сообщить, позвонил в студию, но Лана Витальевна пробормотала что-то вроде «это ужасно неудобно» и велела рассказать все мне. Видимо, своими «жучковыми» подозрениями я ее основательно напугала. Меня-то саму глебовские рассуждения почти успокоили, но именно, что «почти». Паранойя — штука упрямая. Нет уж, лучше подождать, пока Иннокентий даст полную гарантию.

Чувствуя себя полной идиоткой, я с преувеличенным почтением извинилась и крайне настоятельно попросила перезвонить через полчаса. Что там себе подумал про двух ненормальных теток Игорь Глебович, я боюсь даже предполагать. На часах сияло 16 часов, 23 минуты, 15 секунд.

Следующий звонок вежливого экономиста раздался ровно в 16-53. К этому моменту Кешка успел вернуться, заглянуть в телефон, потыкать какими-то штуками по разным другим углам, фыркнуть «я же говорил, что у тебя мания» и снова исчезнуть — поскольку Амалии Карловне от него потребовалась какая-то помощь. Я же начала потихоньку закипать от нетерпения.

Пустяк, забытый Игорем Глебовичем, заключался в следующем. Докладывая нам с Ланкой об использовании в посторонних целях студийных реквизитов, он почти ничего не сказал о сроках «сворачивания» левой деятельности. Совсем недавно — и все. Попросту счел это неважным.

Ну да. Если мне сообщают, что сосед наконец-то перестал кататься на моей машине — так какая разница, прекратил он свои развлечения вчера, позавчера или неделю назад, главное, что прекратил. Однако если эта машина как раз позавчера кого-то сбила — тут уж время приобретает значение почти первостепенное.

Но откуда было Игорю Глебовичу про это знать? Он и позвонил-то лишь потому, что подумал: вдруг Лана Витальевна решит надавить на своего бухгалтера — тогда знание хотя бы некоторых точных деталей может оказаться весьма полезным в смысле психологического воздействия. Одно дело сказать: мужик, ты на моей машине катался, он пожмет плечами и ответит, что тебе померещилось, совсем другое — мужик, ты конкретно позавчера в тринадцать-двадцать ездил конкретно туда-то и туда-то.

В нашем случае конкретная деталь была, к сожалению, всего одна: последние подчистки бухгалтерских файлов (тех, что нельзя было привести в первозданный вид удаленно, вроде «один эс» и тому подобных) производились около шести вечера в ту самую пятницу. Для Игоря Глебовича «та самая» пятница была самой обычной, он просто назвал день и время.

В свете сложившихся обстоятельств забытый пустяк вырастал до размеров как минимум пирамиды Хеопса, а то и целого Эвереста, ибо железно доказывал, что около шести часов вечера в пятницу Лариса Михайловна была в студии. При этом на ключе от черного хода ее пальчики, а вахтерша ее не видела — то есть, человек прокрался на рабочее место потихоньку.

Примерно в то же время или немногим позже, если вахтерша не врет, в студию явилась девушка Света. А вскоре — во всяком случае, не позднее девяти — Света уже не подавала признаков жизни.

Так почему? И по какой причине? И какой из этого следует вывод?

24.

Yesterday love was such an easy game to play,

now I need a place to hide away.

Саддам Хусейн

За полчаса до полуночи мы с Ланкой все еще сидели в студии и в который уже раз слушали одну и ту же диктофонную запись. Качество, правда, оставляло желать лучшего, зато количество — то есть, насыщенность содержания информацией — с избытком компенсировало все хрипы, свисты и шорохи. Правда, что с этим самым содержанием делать — было совершенно непонятно.

Позвонила я Ланке сразу после беседы с Игорем Глебовичем. Она была в студии, Лариса Михайловна — тоже. Довольно нахально я потребовала:

— Не выпускай ее!

— Как это? — не поняла Лана Витальевна. — Связать, что ли? Или запереть в туалете?

— Если понадобится, и то, и другое. Надо, чтобы она оставалась на месте до моего приезда, хочу ей несколько вопросов задать. Для собственного удовлетворения. До того, как в нее Ильин вцепится.

Несмотря на шило, засевшее у меня в известном месте после беседы с Игорем Глебовичем, дорога от дома до Дворца съела на восемь минут больше, чем в то незабвенное утро, с которого все началось. Не по моей, впрочем, вине. Ранний вечер вторника (то есть, самый конец рабочего дня) — отнюдь не субботнее утро. А проспект имени Выдающегося Государственного Деятеля — это вам не восьмирядное европейское шоссе. Ни шириной, ни качеством покрытия он похвастаться не может. Пустеет лишь ночью, а в остальное время суток — это сплошное автомобильное месиво, уплотненное вдобавок автобусами, троллейбусами и маршрутками. Лавировать в этой каше способен разве что Поль на своей «кисоньке» или немногие ему подобные, прочие вынуждены ползти в общей массе со средней скоростью… одним словом, небыстро.

По дороге, дабы не жечь попусту нервы (оттого, что я буду психовать, транспорт быстрее не поедет), я мечтала, как разбогатею и заведу себе личный вертолет. Маленький-маленький и очень шустрый. Наверное, к тому времени, как мои финансовые обстоятельства позволят мне приобрести что-нибудь летающее, у нас в Городе как раз оборудуют и взлетно-посадочные площадки в стратегических местах. Я представила, как приземляюсь «под левым каблуком» Выдающегося Деятеля, развеселилась и тут обнаружила, что дорога наконец-то закончилась.

Обстановка в студии выглядела полной идиллией: Лана Витальевна копалась в куче каких-то снимков, Лариса Михайловна раскладывала на четыре или пять стопок официального вида бумажки, хотя мне показалось, что этот процесс ее не слишком увлекает.

Но, в общем, присутствующие занимались полезными делами.

И тут, понимаешь, является Маргарита Львовна…

— Быстро ты добралась… — Ланкино приветствие звучало абсолютно естественно, хотя бурной радости по поводу моего визита она и не продемонстрировала.

Да, какая уж тут радость при таких обстоятельствах. Но ведь даже не спросила, что, собственно, стряслось, чего я панику устраиваю.

Лариса Михайловна отреагировала еще безразличнее: немного повернула голову и равнодушно кивнула: дескать, я вас заметила и как воспитанный человек не могу не поздороваться, но вообще-то… ходят тут всякие.

Я шепотом спросила у Ланки, много ли им еще осталось работы. Не хотелось, чтобы долгожданный американский контракт сорвался из-за каких-нибудь бухгалтерских недоделок.

— Да практически все закончили, — был ответ.

Чувствуя себя последней идиоткой, я набрала побольше воздуха — и «нырнула»:

— Лариса Михайловна?

— В чем дело? — с истинно королевской надменностью поинтересовалась Лариса Михайловна.

Ну уж дудки! Королевской надменностью нас не проймешь! Я улыбнулась самой милой из всех своих улыбок и очень вежливо спросила:

— Вы стакан зачем разбили? Или он сам?

— Стакан?! — с брезгливым недоумением вопросила она: таким тоном, должно быть, отвечала бы какая-нибудь королева, если бы ее спросили, как повидать младшую судомойку.

Вопрос я, конечно, задала дурацкий. Но надо же было с чего-то начинать.

— Ну как же! — совершенно ненатурально воскликнула я. — Стакан, из которого погибшая девушка пила. В пятницу. И осколки так неаккуратно убрали…

— Что вы несете?! — вопрос сопровождался презрительным фырканьем, однако, надменности в голосе поубавилось.

— Ну мне же интересно, — продолжала я играть идиотку. — Вы ведь были в студии как раз в то время, когда сюда явилась Света…

Я хотела добавить, что она последняя, кто видел девушку живой, но не успела.

— Какая чушь! — возмущенный возглас, казалось, сорвется на визг, однако нет, удержался на грани. — Вам кто-то что-то насплетничал, и вы теперь позволяете себе… Меня вообще в это время в городе не было! Лана Витальевна! Что здесь происходит?! Я что, должна терпеть эти… эту… эти…

— …эти вопросы, — вежливо закончила я, поскольку Ланка молчала как партизан, хотя, по-моему, уже догадалась, что за камушек я принесла за пазухой. — Вы, наверное, думаете, что ключ узкий, отпечатки пальцев с него не снять, а если и снять, то неизвестно, когда они оставлены? Это верно. Однако есть весьма квалифицированный свидетель, который где угодно и вполне аргументированно подтвердит, что в момент Светиной смерти вы, Лариса Михайловна, находились в студии. Именно вы и именно в студии. Более того. Вот за этим самым компьютером. Вахтерша вас, конечно, не видела — вы ведь на это рассчитывали, да? Зато все остальные свидетельства абсолютно неоспоримы…

Мне миллион раз приходилось читать и слышать, что кто-то от потрясения «потерял дар речи». И вот впервые в жизни наконец узрела, как это выглядит. Сказать, что Лариса Михайловна побледнела — ничего не сказать. Она побелела. Но явственнее всего на «королевском» лице читался гнев.

Строго говоря, то, что я говорила, было некоторым преувеличением. Единственным «свидетелем» был Игорь Глебович, а он сообщил лишь, что в нужное время происходили последние интересующие нас изменения в бухгалтерской документации — а это вовсе не означало личного присутствия Ларисы Михайловны. Теоретически ковыряться в компьютерных файлах мог кто-то посторонний, вот только верилось в такую теорию слабо. Да и пальчики на ключе от черного хода… Разумеется, они, как я и сказала, могли быть оставлены и раньше — но с какой стати?

С полчаса в студии бурлили эмоции. Лариса Михайловна требовала оградить ее от моих отвратительных инсинуаций, я давила на психику и ежеминутно поминала «соответствующие органы», Ланка сохраняла нейтралитет и явно чувствовала себя не лучшим образом.

О своих ощущениях мне лучше умолчать. Да, я иногда умею быть очень… негуманной. Вот только чувствую себя при этом отвратительно. Не помню, кто сказал, что «порядочный человек — тот, кто делает гадости без удовольствия». Слабое утешение. Но — куда мне было деваться?

В общем, эти полчаса вряд ли можно отнести к самым приятным воспоминаниям моей жизни.

Может, не стоило упоминать про юного жениха и домик в деревне?

Лариса Михайловна как-то осела, поникла, нежно-розовый румянец поблек. После двухминутного молчания, занятого перекладывания все тех же бумажек она наконец еле слышно прошептала:

— Сколько вы хотите?

Вот это да! Вот это — бухгалтерский подход. Вроде как деньгами любую проблему можно разрешить — даже проблему «с летальным исходом».

После первого восторга мне, однако, подумалось, что тут что-то не так. Не давало покоя одно пустяковое на вид обстоятельство.

— Лариса Михайловна, скажите, пожалуйста, какое у вас давление?

— Какое давление? — она в недоумении уставилась на меня. Недоумение выглядело очень натурально.

— Обычное давление, артериальное. Систола, диастола…

— Сто десять на семьдесят, кажется… Вы что, издеваетесь?

Нет, я не издевалась, но «обстоятельство» действительно не давало мне покоя.

Ладно, медики сомневаются, когда была принята отрава: за полчаса или за три часа до смерти. Но, простите, клофелин — это что, нормальная принадлежность дамской сумочки (если, конечно, дама не гипертоник)? Предположим, Лариса Михайловна решила от Светы таким простым способом избавиться. Замечательно. А клофелин просто лежал себе в карманчике, ждал, когда понадобится, да? Если же госпожа бухгалтер запланировала все заранее, в том числе договорилась со Светой о встрече — так какого дьявола делать это в студии и вызывать огонь на себя? Огонь подозрений, то есть.

Нет, господа, чего-то не вяжется. Что бы там ни было, а купить Свету было проще, чем убить. А если из-за «жениха», то опять же — почему в студии?

И самое главное — Натали. Она-то явно погибла потому, что попыталась кого-то шантажировать. Чем? Только подозрением в убийстве, так?

И откуда в таком раскладе взялась Лариса Михайловна? Даже я со своей богатейшей фантазией, подобную ситуацию придумать не могу. Бред. Но говорить всего этого я, конечно, не стала, а сказала совсем другое:

— Ланка, тут денег предлагают! И ведь наверняка мало, а? Нас с тобой уж точно дороже встанет купить, чем Свету. А Свету предпочли убить…

На Ларису Михайловну было жаль смотреть. Уже не бледная, а какая-то зеленая, так что мне подумалось — не померла бы еще и она, грешным делом. Голос дрожит, губы трясутся — ужас!

— Я ее не убивала…

— Ага! — радостно подхватила я. — Она сама тут пришла и померла, другого места не могла выбрать. И Натали сама с лестницы свалилась…

— К-к-ка-кая Н-натали? — «железная леди» тихонько пискнула, сжала кулаки и… разрыдалась.

Это было так натурально, что я поверила. Ланка, по-моему, тоже. Рыдала госпожа бухгалтер очень убедительно. Ну не Сара же она Бернар!

Мы не стали звонить Ильину.

Мы разбили еще два стакана.

Мы заставили Ларису Михайловну выпить чуть не полпузырька валерьянки — короче говоря, справились с истерикой всего за десять минут. Явный рекорд. Жаль, что от Гиннесса никого рядом не было. Но нам и так хватило.

По версии Ларисы Михайловны события происходили в следующем порядке. В четверг, узнав, что Ланка собирается устроить себе выходной, она «одолжила» ключ от черного хода. В пятницу, часа в два, позвонила Оленьке, притворилась Машкой и наговорила всякой чепухи. Примерно в половине четвертого, убедившись, что в студии пусто, прошла черным ходом и принялась за «работу», то бишь за уборку «финансового мусора». К шести часам вечера «работы» оставалось еще минут на двадцать.

И тут явилась Света.

Лариса Михайловна в тот момент и не вспомнила, кто это такая, лишь подосадовала на помеху. Девушка объявила, что ей немедленно нужно поговорить с Ланой Витальевной — договориться о свадебной съемке, почему-то ей обязательно надо было, чтобы ее свадьбу фотографировала Лана Витальевна, иначе «никакого удовольствия». Услыхав, что Ланы Витальевны сегодня уже не будет, незваная гостья вначале не поверила, затем явно огорчилась, затем махнула рукой и сообщила, что «сойдет и завтра».

Лариса Михайловна, естественно, обрадовалась, но гостья, вместо того, чтобы немедленно удалиться, вдруг плюхнулась на ближайший стул, заявив, что ей «надо немного отдышаться», и попросила воды.

Выпить воду она уже не успела: после двух глотков выронила стакан, вылив на себя большую часть содержимого, и сползла со стула. Сперва Лариса Михайловна решила, что это обычный обморок — жара все-таки — и порядком разозлилась. Не к месту, не ко времени и вообще с какой стати?

Ни хлопанье по щекам, ни брызганье водой, ни ароматические эффекты результата не давали.

Минут через пятнадцать Лариса Михайловна забеспокоилась, что обморок какой-то слишком долгий.

Еще некоторое время спустя она поняла, что незваная гостья уже не дышит.

И впала в панику.

Проще всего было вызвать «скорую»: мол, пришла незнакомая девушка, потеряла сознание и никак в себя не приходит. Легче легкого было сказать, что в студию госпожа бухгалтер забежала по пути на дачу — за чем-нибудь забытым. Но… Перспектива обнаружить свое нелегальное тут присутствие Ларису Михайловну настолько пугала, что мысль о «забытом зонтике» ей просто-напросто не пришла в голову: казалось, все немедленно догадаются, зачем она сюда явилась.

Уже почти ничего не соображая, она оттащила тело за полотнища, собрала осколки стакана, нашла в себе силы, чтобы подчистить остатки «финансового мусора», выключила компьютер, протерла мышку, клавиатуру и дверную ручку. И — сбежала. Так быстро, как смогла. Забыв только положить на место ключ от черного хода. Единственное, что она не забыла сделать — запереть входную дверь.

Даже с трех прослушиваний я не нашла в этой истории ничего неправдоподобного. Ланка же, по-моему, и не пыталась прислушиваться.

Выпроводив Ларису Михайловну, я еще пыталась что-то обсудить:

— А если и врет, этого все равно не докажешь. И про Натали она явно не знала. Положим, Натали мог ликвидировать этот, «жених», но это уж совсем за уши притянуто.

Но Ланке, по-моему, все эти страсти уже просто стали поперек глотки.

— Рит, поехали по домам, а? Завтра американцы приезжают, не до того уже…

— Как — завтра? — обалдела я. — Ты же говорила — две недели? А завтра…

— Ну, почти две, — отмахнулась она. — Хватит пока, ладно? Лариса, конечно, дрянь, да и черт с ней. Давай по домам.

Я согласилась, конечно. А что мне оставалось делать?

По дороге домой я все пыталась выстроить хронологию той роковой пятницы и чуть раньше. Получался сущий бред. В четверг Света бьется в истерике, ибо ее верный и благородный — о да, благородный, хотя крутит со Светой прямо при жене и при детях — возлюбленный почему-то не считает беременность достаточно веской причиной для свадьбы.

В общем, мужики — сволочи, а жизнь не удалась.

Однако уже на следующий день Света сияет от счастья и всем рассказывает — да не просто так, а объезжает ради этого всех более-менее важных знакомых — о предстоящей свадьбе. Причем жениха не называет. И, по правде сказать, никого, кроме нее самой, сообщение о грядущем счастье особенно не интересует.

График передвижений будущего трупа был вполне ясен — включая промежуток времени между Крытым рынком и Дворцом Культуры (то бишь, студией). Как ни прикидывай, его хватило бы только, чтобы добраться от одной точки до другой.

И вот где в таком случае Света получила отраву? На свидании с Максимом Ильичом? Бессмысленно. Выслушав страстную речь о «благородном женихе», Казанцев должен был вздохнуть с облегчением, ибо проблема (если она и была) исчерпалась сама собой. Никаких причин избавляться от Светы у Ланкиного аманта не было.

Оставался «благородный жених» — неизвестно, кто он и где его искать — который, возможно, подвозил Свету к ДК и, не исключено, по дороге ее и отравил.

Впрочем, за сорок минут, что потребовались мне на дорогу, я успела отказаться от версии «будущий муж» (по причине полной ее туманности) и придумать взамен три других, несравненных по своему идиотизму. Согласно первой из них Света покончила с собой (а после, вероятно, вернулась с того света за Наташей). Две другие были еще дурее: одна затрагивала жену господина Казанцева, другая и вовсе Ланку. Додумать все сочиненные версии я собиралась уже дома.

Добравшись до подушки, я опять вспомнила Лидусю…

Утром — хотя какое там «утром», проснулась почти в полдень — мои вечерние рассуждения выглядели более чем забавно. Хотя отчасти и любопытно — вот ведь до чего может довести человека неуемная фантазия, сдобренная усталостью.

Еще смешнее было то, что для полной ясности требовалось всего-навсего выспаться.

Головоломка сложилась вся. Воистину, глупее не придумаешь. Дело было лишь за доказательствами.

25.

«Спартак» — чемпион!

Старик Хоттабыч

— Батюшки! То не дозовешься, то сама без звонка является, — таким вот приветствием встретила меня Лидуся. Вот что мне в ней ужасно нравится — тут можно не ломать голову, а не врут ли тебе из… м-м… вежливости. В этом смысле Лидуся честнее швейцарского банка: либо да, либо нет, а изящные манеры пусть на гвоздике повисят. Здесь можно не придумывать оправданий своему появлению — дескать, была рядом по делам или еще что-нибудь — пришла и пришла. Ежели ты не в тему, так и скажут, мол, отправляйся в туман. Зато уж если тебя принимают, можешь не сомневаться — тебе и в самом деле рады.

— Может, я не ко времени?

— Заходи, чего на пороге стоишь! — она втащила меня в прихожую. — Времени навалом. Витька сегодня поздно будет.

Мне сразу вспомнилось знаменитое «до пятницы я совершенно свободен». Но, чтобы вернуться к «той» пятнице, пришлось приложить немало усилий.

Устроились мы в «зале», так что я наконец удостоилась счастья лицезреть знаменитый стол. Стол был и впрямь хорош: большой, круглый, темное стекло столешницы заставляло вспоминать о лесных озерах и глубоких омутах, может быть, даже тихих. И ездил, и крутился он совершенно беззвучно.

Минут сорок мы трепались ни о чем, пока, наконец, мне не удалось свернуть беседу в нужную сторону.

— Брось, Ритка, зачем тебе это надо? Умерла так умерла! Давай лучше выпьем! — Лидуся схватилась за бутылку, но я ее остановила, сообщив самым проникновенным тоном:

— Надо, Лидусик, поверь, в самом деле надо.

— Делать тебе нечего! — кратко оценила мои старания Лидуся, но, вздохнув, «уточнить несколько моментов», согласилась.

— Вы здесь сидели или на кухне?

— Здесь, конечно, на кухне месяц назад раковину меняли, до сих пор порядок навести не могу.

Сколько помню, порядка на лидусиной кухне не бывало никогда, независимо ни от каких ремонтов. Удивительно, что она в таком хаосе ухитряется невероятно вкусно готовить. Или все дело именно в хаосе? В конце концов от кулинарии до колдовства расстояние микроскопическое.

— Где Света сидела, а где ты?

— Ты на ее месте сидишь, я в этом кресле была, оно мне больше всех нравится, — она поерзала и развалилась повольготнее.

Должно быть, не очень приятно занимать место покойника, но мне почему-то было все равно. Гораздо интереснее, что сидели мы с Лидусей практически друг против друга. Так я и думала.

— Закуски на столе много было?

— Вот еще! Было бы кого угощать! — возмутилась Лидуся. — Конфеты она принесла, я эту коробку и поставила, хватит с нее!

О как! Значит, сегодняшние тарелочки с сыром-колбасой-огурчиками и прочими заедками — это ради меня? Лестно.

— А рюмки какие?

— Да эти же, — фыркнула она, — какие еще, думаешь, у меня посудный магазин? Ты прямо как следователь! — Лидуся неодобрительно покосилась на мою полную рюмку, плеснула себе, опрокинула, подцепила с тарелки сразу сыр и колбасу, добавила к ним ломоть яблока и начала сосредоточенно жевать этот странный мини-бутерброд.

— Пока сидели, ты никуда не выходила? — задала я наконец самый главный вопрос.

— Вот еще! — буркнула она сквозь бутерброд. — Час как приклеенная сидела, да? На кухню ходила, в туалет, в ванную, дверь открывала, Нинка за сахаром заходила.

Нинку-соседку я как-то видела и общение их наблюдала. Насыпая ей сахар, Лидуся наверняка проболталась в прихожей не меньше десяти минут.

— А Света так и сидела, пока тебя не было?

Лидуся опять фыркнула:

— Книжки она разглядывала! Представляешь? Ну ты — ладно, тебя хлебом не корми, а эта? Грамотная! Может, стянуть чего хотела, да я в стенке ничего такого не держу.

Пресловутый «зал» невелик, метров двадцать, не больше. Слева от входа, вдоль длинной стены, диван, знаменитый стол посередине комнаты почти упирается в темного дерева стенку, на полках которой, помимо рюмок, бокалов, вазочек, статуэток и прочей неисчислимой белиберды, торчит десятка два книжек. Основные книжные запасы у Лидуси хранятся в коридорном шкафу, причем запасы на удивление изрядные, в стенке — сущие пустяки, и чего тут рассматривать?

Два кресла у торцевой стены справа от входа, одно — у дальнего торца, между телевизором и балконной дверью. В нем сейчас сидела Лидуся.

Я встала около стенки. Между моей спиной и столом места оставалось немного.

— Так?

— Ну да, я, когда на свое место проходила, чуть стол из-за нее не своротила, отклячила свою задницу, читательница, тоже мне!

Вот оно!

— Как это? Покажи, — попросила я.

Лидуся показала. Даже повторила на «бис», хотя и с первого раза было ясно: протискиваясь между стоящим у стенки человеком и столом, не зацепить стол невозможно. А стол вращался от малейшего прикосновения. Пришлось, конечно, шею вывернуть напрочь, чтобы что-то углядеть, но углядела.

— Лидочек, прости мою наглость, ты можешь показать то же самое еще одному человеку?

— Ну ты вообще! — возмутилась Лидуся, но махнула рукой — мол, давай.

Ильин приехал через пятнадцать минут. Посмотрел на реконструкцию событий — аж два раза — почтительно поклонился хозяйке, поблагодарил за содействие и гостеприимство, даже ручку облобызал — после чего сообщил, что Маргарита Львовна своей дырявой головой совершенно забыла, что у нее через полчаса важная встреча.

Лидуся, настроенная на теплые посиделки, порядком огорчилась, но разве с Ильиным поспоришь?

26.

Чтобы носить очки — мало быть умным.

Надо еще плохо видеть!

Мартышка

Рыжий драндулет стоял впритык к подъезду. Никита легким толчком отправил меня внутрь и за всю дорогу до моего дома не произнес ни слова. Доехали, впрочем, быстро — минут за двенадцать.

Когда Ильин доставал из машины свою сумку, она — сумка, а не машина — явственно звякнула. Я промолчала. Не сговариваясь, мы свернули к ближайшему киоску, где майор купил двухлитровый пакет апельсинового сока и минералку.

Звякал, как оказалось, коньяк.

— Извини, токайского не завезли, но я думаю, и так сойдет, — меланхолически заметил Никита, сосредоточенно смешивая в высоком стакане коньяк, апельсиновый сок и минералку. Прямо бармен, честное слово! Я опять промолчала.

— Ну, докладывай, — потребовал «бармен», едва я успела снять пробу. — Как догадалась?

— А черт его знает! Все упиралось в то, что Света никому, по сути дела, не мешала. Это ей все мешали. То есть, она явно должна была быть убийцей, но никак не жертвой.

Ильин покачал головой:

— Ты давай по порядку. Я сравнить хочу. Жаль, я этого стола раньше не видел, не мучался бы так.

— Как же, мучался ты! Сравнить надо — так я и поверила! Да ладно, расскажу, мне не трудно. Поправь, если где не так. У девушки Светы имелся идиотский бзик на тему «замуж». Очень хотелось и очень старалось, но все никак не получалось. Уж не знаю, специально она залетела или случайно — на ситуацию это не влияет. Все так глупо, что не удивлюсь, если случайно. Но это, так сказать, преамбула. Теперь сама история. Девушка Света решила, что беременность — это самое то, что нужно для достижения желанной цели. Но в четверг нежданно-негаданно случилась трагедия — возлюбленный заявил, что ее брюхо вместе с содержимым его, возлюбленного, не очень касается, хотя по доброте душевной он готов помочь деньгами на аборт. А уже в пятницу она такая счастливая и всем рассказывает про будущую свадьбу. Значит, что? Либо уломала будущего папашу — слишком примитивно, и вообще не очень похоже на правду — либо сама что-то придумала.

— И что же?

— Сам знаешь! — огрызнулась я. — Раз девушка Света была убеждена, что ее амант такой весь благородный и именно благородство мешает ему семью оставить — значит, надо семью ликвидировать.

— Что, всю? — испугался Ильин.

— Зачем всю? Логика железобетонная: ежели жена помрет, понадобится для сыновей другая мамочка, а тут пожалуйста, уже есть. Из Светы, конечно, мамочка, как из кирпича рояль, но ей такая мысль и в голову не приходила.

— То есть, Света решила отравить Лидусю?

— Конечно! Можно было уже по клофелину догадаться, кто тут главный деятель. Ну, а дальше пошла легенда. Приходим к Лидусе — ах, я так перед тобой виновата, давай помиримся и все такое…

— Лидуся ведь могла ее просто с лестницы спустить…

— Не спустила же. Да и вообще вряд ли. Ты Лидусю видел, разговаривал, сам подумай — захлопнула бы она дверь или решила послушать, чего разлучница скажет?

— Решила бы послушать, — согласился Никита.

— Вот-вот. Да я думаю, что Света о таких тонкостях вообще не задумывалась. И все сработало. Раз бутылка принесена, значит, она будет выпита, так? Остается лишь дождаться, пока Лидуся куда-нибудь из комнаты выйдет, и налить ей в рюмку клофелин. Ампулу можно заранее приготовить. Надежнее, конечно, глазной вариант, там концентрация выше. Но эту технику ты лучше меня знаешь. А дальше делаем вид, что мы тут вообще ни при чем, книжки на полках разглядываем. И, естественно, видеть не видим, что, когда Лидуся возвращается на свое место, стол поворачивается. Заметить это опосля невозможно — стол круглый, рюмки одинаковые, бутылки Лидуся всегда на пол ставит, на столе, кроме рюмок, только коробка конфет, к которой никто не приглядывался. Так что, когда стол повернулся на сто восемьдесят, картинка практически не изменилась. Вот и все. Итог: у Лидуси — обычная водка, а отравленная рюмка — у самой отравительницы. Если бы не это дурацкое средство от аллергии, Света свалилась бы уже через полчаса-час, прямо на улице. А так действие яда растянулось на вдвое больший срок, так что Света успела и с разными людьми пообщаться, и в студию визит нанести.

— Ты не перескакивай, по порядку давай, — одернул меня Никита. Вообще-то я терпеть не могу, когда мне замечания делают, а тут и в голову не пришло обидеться. Хотелось уже закончить всю эту пакость, и поскорее.

— Да по порядку я, по порядку. Увидев, как Лидуся выпила отравленную рюмку — то есть, это Света думала, что там отрава, — девушка решила, что все теперь в полном шоколаде, страшно обрадовалась и начала с удовольствием доигрывать свою легенду. То есть, рассказывать всем ближним и дальним про счастливое замужество. Чистая демонстрация! Обрати внимание, кого она в качестве конфидентов выбрала: все сплошь люди, на которых она давно зуб точила. Так что умерла она счастливой.

Ильин взялся за коньячную бутылку, покрутил и поставил обратно.

— А может, это все-таки Лидуся твоя рюмки-то зарядила?

— Не-а. Во-первых, Лидуся врать не умеет. Она, когда врет, такой бред нести начинает — хоть святых выноси. Во-вторых, до такой конструкции ей в жизни не додуматься. Но главное — зачем? На самом-то деле это Витька боится, что у нее очередной взбрык обернется чем-то серьезным. А сама она кожей чувствует: при всех своих загулах никуда Витька от нее не денется.

— Что, так любит? — усмехнулся Никита.

— Ну, можно и так назвать. Наверное, любит… Да ты сам посуди — куда он от детей? Три сына, это вам не хухры-мухры!

— Действительно, три сына — это серьезно, — согласился удивительно покладистый сегодня майор. — А Натали? Или ты думаешь, что она тоже сама по себе упала?

— Вот чего не знаю, того не знаю. Это уже ее собственная история, к светиным экзерсисам почти не относящаяся. Единственная связь в том, что если бы Света была жива, у Натали не было бы возможности дергать за усы бешеных тигров. Сам знаешь — не буди лихо, пока спит тихо. Тут, конечно, бабка надвое сказала: сама Натали с испугу или от неловкости на эти перила оперлась или ее подтолкнули. Но законы физики подсказывают, что упасть ей помогли.

— И кто же, по-твоему?

— Думаю, что тот же, кто и по-твоему. Почему Натали вообще пришлось умереть? Потому что решила с Большого Дяденьки денег потребовать. Что обидно, денег-то хотела немного — буквально за день до смерти посещала риэлторское агентство на предмет улучшения жилищных условий, все предложенные варианты укладывались в десяток тысяч баксов. В общем, достаточно скромно. Ведь чем она могла шантажировать? Только подозрением в убийстве, так? Не аморальным же поведением! Света мертва, так что аморальное поведение кого бы то ни было можно лишь повесить на гвоздик и любоваться. Только обвинение в убийстве, не иначе.

— Погоди, — нахмурился Ильин, — но как она могла кого бы то ни было шантажировать обвинением в убийстве, если сама в этот момент со Светой не встречалась?

— А кто об этом знал? Она просто сочинила правдоподобную историю о встрече с лучшей подругой — или даже о телефонном звонке лучшей подруги — и наехала на того, кого это максимально напугает. Ей плевать было, на кого наезжать, понимаешь? Светиных приятелей Натали, несмотря на «ах, плохую память», знала, конечно. Если не всех, то большинство. Но среди них единственный человек, которого вообще можно было напугать, — господин Казанцев. Все остальные послали бы это милое создание в дальнюю даль, поскольку ничего им не грозило, кроме небольших неудобств, связанных с милицейскими расспросами. Нечего бояться было. И только Казанцев боялся не милиции, а собственных родственников: жену со всем ее семейством. И терял он больше всех. И доказать свою непричастность не мог. Как только начали бы копать, сразу бы всплыло, что из Москвы он вернулся в пятницу, а не в субботу. И алиби его такого рода, что лучше бы его вовсе не было. Только Казанцеву было неважно — действительно ли Наташа что-то видела, слышала, знает или она все сочинила. В общем, он единственный, кого можно было шантажировать.

— А откуда Натали вообще про него знала? Про других понятно. Но если он такой скрытный. Света похвасталась?

— Может, так, а может, Натали сама вычислила. Я же тебе рассказывала про бежевую «тойоту» и крутого поклонника.

— Рит, в Городе не зарегистрировано ни одной «тойоты» цвета «бежевый металлик», — с искренним огорчением сообщил Ильин.

— Ничего удивительного, поскольку она была вовсе не бежевая, а серебристая.

— Она соврала про цвет? А ты-то как догадалась?

— Натали про крутого поклонника рассказывала на бешеной скорости, поэтому вряд ли соврала, мы бы заметили. Нельзя говорить, говорить правду, потом соврать, потом опять правду — и чтобы голос не выдал. Так что я решила, что она не врет. Но она же сказала — где-то в апреле, еще снег местами лежал.

— Ну и что?

— Ох, горе мое, а еще милиционер! Ты никогда не замечал, что весной и осенью в городе резко возрастает количество бежевых, рыжих и коричневых машин? Я больше чем уверена, что, если взять гаишную статистику ДТП, по свидетельским показаниям это будет очень заметно.

— Не понял… — майор даже головой помотал от недоумения.

— Да я сама как-то раз совершенно случайно заметила. Дороги у нас сам знаешь, какие, тем более весной и осенью. Пока машинка по основным трассам ездит, еще ничего, а стоит полчаса дворами покататься — все, считай, перекрасили, особенно, если быстро ездила, уляпывается от колес до крыши, ну, может, на крыше грязи и поменьше будет, так кто разглядывает-то? Так что «тойота» была серебристая, только доказать ты все равно ничего не докажешь. Хотя можешь попробовать — если, кроме телефонного номера, у тебя еще хоть что-то в загашнике есть. Обидно, если так и сойдет.

— Ты не поверишь, но есть микроследы — одна и та же ткань прикасалась и к наташиной одежке, и к перилам. Ворсинки остались на перилах, на том куске, который вместе с Наташей упал.

— Не густо, конечно. Мало ли кто там рядом прислонялся. Да и выкинул он давно ту одежку, с которой ворсинки. А впрочем — дерзай, я за тебя пальцы накрест подержу.

27.

Если голова болит — значит, она есть.

Колобок

Через неделю после подписания злополучного договора со злополучными американцами мы с Ланкой сидели в том же кафе, что и в ту злополучную субботу. Денек, правда, был не столь жаркий, но столь же пасторальный: те же мамаши с детишками, те же отроки на роликах, те же воробьи и тот же серый котяра, якобы спящий. Лишь целеустремленного людского потока к рынку на этот раз не наблюдалось. Переулок, отделяющий фруктово-овощные ряды от кафе, решили обновить: он дымился свежим асфальтом, по которому сосредоточенно ездил довольно разбитый каток, за которым столь же сосредоточенно наблюдала троица в оранжевых жилетах. Покупателям приходилось достигать вожделенного рынка с другой стороны, нам — вдыхать аромат горячего битума. Впрочем, не скажу, чтобы запах был неприятный, скорее просто непривычный.

Зато внутрь мы употребляли более привычные напитки: Ланка — любимый мартини, я — за полным отсутствием токайского — банальную «Избу». С минералкой, естественно.

Я попыталась убедить Ланку, что все могло сложиться гораздо хуже — если бы она не умотала на свидание, то девушка Света скончалась бы именно на ее глазах, а не перед Ларисой Михайловной. Отбрехиваться тогда было бы гораздо сложнее. Ланка, которая благодаря рубенсовским габаритам сохраняет трезвость мысли дольше, чем я, резонно возразила, что если бы она не умотала на свидание, то Лариса Михайловна не стала бы удалять Олечку из студии — и значит, погибель девушки Светы наблюдали бы два человека. А это уже гораздо проще.

— В таком случае, ты сама, подруга, виновата! — подытожила я. С трезвых глаз, разумеется, никаких «виновата» мне и в голову бы не пришло. А уж на язык — тем более.

— Это как это?! — возмутилась Ланка. — Я их, что ли…

— Я и не говорю, что ты в чьей-то смерти провинилась. Исключительно в своих собственных сложностях, ни в чем больше. Вольно ж тебе романы все в высшем эшелоне заводить!

— Так где других-то взять… — количество жидкости в ее стакане уменьшилось наполовину. — Нынче до меня слухи нездоровые дошли, вроде с Казанцевым жена разводится…

— Да что ты говоришь? — довольно ненатурально изобразила я полное изумление. — Давай проверим?

Забрав у Ланки мобильник, я с первой же попытки нашла Санечку — как и ожидалось, он торчал в редакции — и задала ему примерно тот же вопрос. Ну то есть, насколько слухи нездоровые? Санечка посопел в трубку и поинтересовался:

— А ты откуда знаешь? Ты же чиновниками не занимаешься. По крайней мере, такого уровня…

Вот змей! Ну, никак не может не ужалить!

— Одна птичка насвистела, — весьма доходчиво объяснила вежливая я.

На это Санечка заявил, что «тогда без комментариев», и отключился. А все-таки он редиска! Я ему такую информацию слила — про шуры-муры Большого Человека с продавщицей из сувенирной лавки — а он, жадюга, пустяком поделиться не желает! Ну и ладно, ну и перебьюсь!

— Что ж, можешь считать, что дыма без огня не бывает, — сообщила я. — То есть, насколько я знаю Санечку, он только что дал почти официальное подтверждение твоим нездоровым слухам. А тебе это до сих пор важно?

Стакан опустел, затем сразу вновь наполнился. Ланка почесала бровь.

— Да, в общем, не особенно. Все мы бываем идиотками. Просто хотелось, чтобы он хоть чем-то заплатил. Привлекать-то его ведь не станут, да?

— Привлекать не станут, — согласилась я, — ибо не за что.

Ланка со звоном отодвинула стакан.

— Не за что?! Ты серьезно думаешь, что эта… Натали сама упала?

Принято считать, что лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Но, с другой стороны, что значит «лучше»? Еще Чистяков (был такой русский художник, к сожалению не слишком популярный в широких кругах) говаривал, что «правда, кричащая не на месте — дура!» Ланка — девушка сильная. Но каково ей будет помнить, что бывший амант оказался убийцей? И зачем это надо? Пусть уж будет просто слизняк.

Так что я пожала плечами и ответила максимально обтекаемо:

— Мало ли что я думаю… Вообще-то все так глупо сложилось, что могла и сама. Ну, представь: ты разговариваешь с человеком, которого шантажируешь, он делает шаг к тебе, ты, естественно, шаг назад — вот и все. Перила там, сама знаешь, какие. Вполне могло произойти то, что именуют «трагической случайностью».

Она постучала зажигалкой по исцарапанному пластику стола.

— И ты в это веришь?

— Верю — не верю. Я не знаю, Ланочка. И никто, кроме самого Максим Ильича, этого сейчас не знает. Могло быть так, могло быть эдак, — теперь уровень жидкости резко понизился в моем стакане. Не хотелось грузить подругу лишними переживаниями. — Ну вот, давай сейчас решим раз и навсегда, связалась ты с убийцей или сама себя зря изводишь? И — забудем, договорились?

Она кивнула. Я достала из кармана монетку покрупнее и подбросила ее повыше, успев сказать:

— Орел — убийца, решка — несчастный случай, годится?

Ланка опять кивнула и повернулась в ту сторону, куда упала монетка.

Да вот беда — монетка, упав на асфальт, покатилась. Влево, вправо, прямо, опять влево, отскочила от бордюра, вот, вот, сейчас упадет, и поглядим…

Ланка ахнула. Я — нет. Наверное, именно такого исхода я и ожидала.

Пропутешествовав метра полтора, монетка выкатилась на свежее покрытие, уже покинутое асфальтоукладчиком, и… застыла в нем вертикально. На ребре.

Эпилог

Когда женщине нечего сказать, это не значит, что она будет молчать

Валерия Новодворская

Надо полагать, что все — или почти все — уже догадались, кто именно были те трое, что фигурировали в прологе.

Примерно в один и тот же момент одни и те же проклятия рассылали Лариса Михайловна, Лидуся и Света. Только проклятия Ларисы Михайловны относились к Ланке, а Лидуся со Светой проклинали друг друга. Забавно, не правда ли?

А если кому-то интересно, кто такой (такая) Зяма — это уже совсем другая история.

[1] См. «Очевидное убийство».

Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/