* * *

Мудростей Лена не дождалась, зато шут действительно раздобыл несколько укромных уголков, а по совету Кариса набрался дерзости и обратился с просьбой к послу. Это было вполне логично: их взаимная неприязнь и осторожность шута в присутствии посла ни для кого секретом не были. И посол легко пошел навстречу, предоставив в их полное распоряжение крохотный охотничий домик в своих владениях, а Карис, в этих владениях бывавший, легко и без портального камня смог их туда переправить… то есть не к самому домику, его еще предстояло искать, но десантировались они примерно в нужный район. Черное платье осталось висеть на гвоздике в комнате в Ларме. В эту глухомань прибыла всего лишь пара горожан. Абсолютно не заинтересовавших ни крестьян в деревне, мимо которой шел их путь, ни даже встретившихся на дороге стражников: посмотрели, кивнули в знак приветствия и проехали дальше. И через минуту забыли. Ну и видели какую-то парочку. Худой мужчина, не шибко худая женщина, не первой молодости оба. Неприметные, она в дорожном плаще, он в серой добротной куртке, а «особая примета» в виде черной собаки с рыжими подпалами носилась по подлеску в стремлении непременно поймать птичку. Или хотя бы мышку. Ну на худой конец ежика облаять.

До домика они добрались только на следующий день, усталые и изрядно промокшие под зарядившим еще с утра мелким теплым дождичком. Дом был и правда мал, но назвать его хижиной было невозможно. Имелось все необходимое для жизни: немного муки, немного круп, соль, засахарившийся прошлогодний мед, очаг в одной комнате и кровать в другой. Шут немедленно занялся хозяйственными делами. Пока Лена переодевалась да разбирала их скудный багаж, он принес дрова и развел огонь, натаскал воды из журчавшей совсем рядом речушки – полтора метра ширины и метр глубины, но рыба водится, едва ведром окуня не поймал.

Наверное, подсознательно Лена ждала какой-то каверзы, какого-то шага братьев Умо или неведомого Кристиана, вообще пакости какой – но ничего не было. Может быть, потому что они с шутом отчаянно хотели, чтобы ничего не случилось. И ничего не случилось. Они прожили в этом домике почти три недели. Шут небезуспешно охотился, а рыбу они ловили втроем, Гару принимал в процессе активнейшее участие, все кидался в воду, едва завидев в воде отсвет от рыбьей чешуи. Тем не менее им удавалось наловить всякой мелочи на ужин. Лена ненавидела запах рыбы, так что чистил и потрошил ее шут, а жарила уж она. Вообще, Лена эти три недели вела себя как самая обыкновенная женщина: варила еду, подметала пол и, пользуясь тем, что шут уходил на охоту, грела воду и стирала не только свои вещи, но и его. Кто б мог подумать, что ей в радость будет тереть руками в корыте мужские рубашки да трусы! Шут разорался было, но Лена пригасила его вопли своей демонстративной кротостью, и он все понял, расхохотался и на следующий день притащил в наспех сплетенной корзинке много-много земляники, и они объелись так, что даже животы поболели.

Было неправдоподобно хорошо. Неправдоподобно. Они и говорили, и молчали, занимались всякими мелкими делами, чувствуя присутствие друг друга, и это было так хорошо, что лучше быть и не могло. Никого и ничего больше не хотелось. Лена честно пару раз звала Гарвина, чтобы доложиться, что все замечательно, и понятливый Гарвин сеансы связи не затягивал: живы-здоровы, и ладно, и без вас дел полно.

Только все равно пришлось возвращаться. Не могли они себе позволить такой жизни. Что-то начинало давить – и на шута, и на Лену, и она свое состояние поняла сразу. Долг, будь он неладен. Казалось бы, что и кому она должна, ежели она Светлая и все просто счастливы лицезреть ее заурядную физиономию… А вот получалось, что должна. Маркусу должна, Милиту, Гарвину. Вовсе никакое не предназначение выполнять, не пророчество самолично осуществлять – если оно истинное, само осуществится и их не спросит, – а быть с друзьями. Они беспокоились, и Лена чувствовала это на расстоянии. Обратно они нахально пошли пешком, а в первой деревне шут купил лошаденку, на которую ни один уважающий себя джигит не сел бы, а им и такая вполне сошла, чай, не Светлая странствовала, а просто пара горожан домой возвращалась… Ушло на дорогу времени изрядно, почти десять дней – и тоже без единого происшествия. Лена основательно пополнила запас лекарственных растений, обнаружив здесь одну крайне полезную травку, которой раньше в Сайбии не видела, не росла она в предгорьях Силира. Так полдня они с шутом ползали на карачках по полю, выискивая травинки должного размера и цвета и приводя в восторг Гару: пес кидался то на Лену, то на шута, заваливал их и падал сверху, чтоб радостно обслюнявить, что под язык попадет. Вечером на привале пришлось учинять солидную стирку, потому что белую рубашку шута и Ленино голубое льняное платье густо покрывали грязно-зеленые разводы. Удивительно, но здешние натуральные ткани стирались обыкновенным мылом и руками в сто раз лучше, чем всякая синтетика в разрекламированном порошке и машине-автомате. И всего через час и рубашка сияла белизной, и платье, не потеряв цвета, стало чистеньким, ну и прочие мелочи сушились по кустам. Белье тут, увы, было сугубо утилитарно, и даже эльфийские лифчики были всего лишь удобны. Собственно, эльфийки и придумали-то их никак не для красоты, у них красоты как раз внутри этих самых лифчиков располагались, а исключительно для удобства: эльфийки были активны, ездили верхом (и не шагом, как Лена), бегали, стреляли из лука и, случалось, махали мечами, вот, чтоб грудь не мешала, ее и удерживали незатейливой конструкцией.

Заодно Лена и Гару выстирала с тем же мылом: он умудрился залезть в болотце и извозился в тине, как леший, и сами они вымылись в теплой речной воде.

Они сидели у костра, ждали, когда дожарится какой-то зверек, которого шут притащил уже ободранным (на кошку непохоже, и ладно), любовались закатом и молчали, когда заворчал и взъерошился Гару. Шут подобрался и оглянулся, Лена тоже повернулась. На холме совсем рядом стояла здоровенная собачища, красивая, статная, и смотрела на них. А они смотрели на нее, и шут почему-то был напряжен.

– Ну что, псина, – спросила Лена, – случилось чего? Или есть хочешь? А фигушки, сам иди лови, это тебе не пригороды Новосибирска, тут зверья – ленивый поймает.

Псина склонила голову, пошевелила ушами и неторопливо направилась к ним. Гару зарычал, что не вызвало вообще никакой реакции. Лена прикрикнула на охранника – ишь, ревнивый какой выискался! – и протянула сухарь псу. Тот старательно обнюхал угощение, деликатно взял и схрумтел в две секунды.

На шкуре запеклась кровь.

– Он ранен, Рош, – сообщила Лена, вытаскивая «аптечку», – и вот ведь умница, к людям пришел. Ну сейчас я тебя полечу, псина.

Вообще, то, что она сделала дальше, было более чем странно. Рана на плече была явно не от зубов – ровный и глубокий разрез, то ли кинжалом кто полоснул, то ли мечом рубанул, но Лена этот разрез зашила. А собака вытерпела. Конечно, Лена и мазью обезболивающей и дезинфицирующей смазала, но все равно, собака ведь, не человек, Гару бы извертелся весь, его б оба эльфа не удержали, а этот даже головы не повернул.

Пес пролежал рядом до утра, Гару пришлось смириться, хотя шерсть у него на загривке стояла дыбом и периодически Лену будило его утробное ворчание, да и шут почему-то почти не спал. Утром Лена осмотрела рану – вроде воспаления никакого не намечалось, смазала ее заживляющей раны мазью, понимая, что толку мало, что все равно слижет, да не беда, не яд, может, и так немножко подействует. Пес снова с достоинством выдержал процедуру, посмотрел на Лену долгим внимательным и понимающим взглядом и неспешной трусцой направился по своим делам. Шут перевел дыхание.

– Рош, неужели ты боишься собак? – спросила Лена, снимая с веток высохшую одежду. Надеть платье или все-таки практичнее в юбке идти? Опять на четвереньках придется походить, опять платье зазеленится. Юбку. Проще. Тем более что юбка хорошая, и блуза тоже удобная, и даже Лене весьма к лицу…

– Я не боюсь собак, – медленно ответил шут, – но думал, что ты все-таки способна отличить собаку от волка. А падать-то зачем? Попу отшибешь. Да, это был волк. Причем матерый.

– А… – слабо квакнула Лена. – А чего ж он подошел? И не стал нас есть?

– Волки не нападают на людей, особенно летом, когда они сытые. А почему подошел… Я не знаю. Слышал я, что есть люди, которых никакое дикое зверье не боится… Вот ты, наверное, из таких. Ты будешь кашу? Впрочем, зачем спрашиваю, все равно больше ничего нет, остатки вчерашнего ужина Гару уже… сзавтракал.

Лена все-таки думала, что это собака. Не боятся ее дикие звери – это правильно, чего ее бояться, если она даже не вооружена, ни зубов, ни когтей не имеет и вообще, наверное, достаточно вкусная. Но вот чтоб волк подошел и позволил себя полечить – это уже по части небылиц. Надо Гарвина спросить, да поехиднее, нет ли там в его пророчествах места волку. А зачем ехидничать, если он сам к своим видениям относится более чем скептически?


Загрузка...