* * *

Здесь тоже было темным-темно. Звезды мерцали где-то очень высоко, даже крупные довольно, только когда э это звезды давали достаточно света, чтоб можно было передвигаться без риска свернуть шею? Луны не было. И даже новорожденного месяца тоже не было


Рош!

уходи, лена. уходи отсюда.


Щас. Лена подобрала юбку, с острой тоской вспомнив божественное удобство старых джинсов и еще более божественный технический прогресс в виде фонарика, и осторожно пошла по направлению его мысли. Вот именно так – она чувствовала, откуда пришел его ответ. Конечно, это может быть и километр, и сто километров, ничего, мы, Странницы, уже в пеших переходах натренировались, съедобные корни и плоды отличаем от несъедобных и при необходимости способны на всякие чудеса типа огонь добыть после часа мученья и пыхтенья. Эх, ну почему эльфы видят в темноте лучше кошек? И вообще, почему они – лучше? Такое впечатление, что господь бог шесть дней не мир поэтапно создавал, а тренировался в творении разумных: начал с орков, перешел в гарнам, там к людям и так, постепенно ликвидируя недостатки и увеличивая достоинства, добрался до почти безупречных эльфов. Может, мы, люди, так – промежуточное звено творения или тупиковая ветвь? Только очень уж живучая и легко приспосабливающаяся ветвь. Слиняли себе в миры, лишенные магии, и давай там скоропостижно развивать не себя – еще чего, над собой трудиться, это долго, сложно, жизни не хватит, нам проще не себя привести в соответствие с природой, а природу под себя подогнать… Не умеем проходы открывать? А пофиг, мы паровоз изобретем, самолет, ракету… Не умеем для огненного смерча просить силу у солнца? А зачем себя, любимого, так напрягать, мы пилота за штурвал – и все триста мегатонн сверху хрясь… вот вам и огненный смерч, после которого не остается и пепла, и земля коркой берется, и песок превращается в стекло…

Ладно хоть платье не рвется, от юбки уже клочья по всем кустам висели бы. Но коленки не казенные, свои коленки, поэтому очень, ну просто до невозможности хочется фонарик или хотя бы кошачье эльфийское зрение. Мы вот рождены, чтоб сказку делать былью, а что такое сказка – не знаем, потому как фантазии не хватает поверить, что сказка и так уже быль, только не под носом, а чуточку в стороне. Никакого всеобщего равенства, конечно… Стоп. А почему это – нету, когда очень даже есть? Вот у эльфов. Равнее некуда. И между собой конфликты несерьезные. И власти особенной над ними нету, анархия – она ведь только в головах бывает, а не в обществе. А если в голове порядок, то начнешь соображать, что, сколько бы у тебя ни было свобод и возможностей, у соседа их ровно столько же, и лучше благополучно пользоваться теми, что бесконфликтны, чем драться за какую-то лишнюю и, в общем, не особенно нужную свободу не с властью – нету власти! – а с соседом…

И в то же время плевать на соседа, если на его дом напали, женщин перенасиловали, мужчин в лучшем случае избили… Ну и что? А люди – лучше? «Моя хата с краю» – это не эльфы придумали.

Или правда так: равновесие в обществе неизменно связано с равнодушием общества? Тоже плохо. Еще хуже, чем философ из Ленки Карелиной, которая, сопя и кряхтя, лезет по кустам, расшибая ладони и колени и цепляясь волосами за ветки, и такая умная, такая умная, что даже заплести волосы сообразить не может.

Лена остановилась и торопливо заплела косу, стянув кончик на двадцать раз перекрученной серебряной цепочкой-резинкой. Идти стало гораздо приятнее, потому что когда дерево или куст выдирают из тебя не две волосинки, а сразу приличный пучок – это комфорта не добавляет…

– Ну вот и ты, – услышала Лена голос, автоматически сунула кулачком в том направлении, попала, ушибла пальцы, то ли в доспех угодила, то ли в зубы, но подумать не успела, потому что ей тоже… сунули кулачком, и сразу светло-светло стало… и погасло.

Сначала вернулся слух.

– Скучно, – вещал голос Корина Умо, – насколько же люди предсказуемы, даже эта твоя подружка. Я, кстати, не уверен, что она принадлежит к человеческой расе. Мало ли что похожа. Ты вон тоже похож, однако не человек, хотя мечтаешь. Как можно мечтать стать человеком?

– Я не мечтаю. Я человек и есть. Суть не в крови, а в мировоззрении.

Голос шута был усталым и равнодушным.

– Мировоззрении… – фыркнул Умо. – Слов-то каких нахватался… Дикари. Ничего своего. Ты можешь мне не верить, но все, что есть у людей хорошего, они получили от нас.

– Могу, – согласился шут, – и не верю. А ты можешь верить, что лучше эльфа зверя нет, только вот рискнешь ли сообщить это дракону?

– Что драконы? Сильны, конечно, только ведь им наши миры – всего лишь курятник. Они здесь яйца кладут, что-то в их мирах не годится для вызревания яиц. И если эти яйца не трогать, то и драконы в твою сторону даже не посмотрят. А ни один эльф никогда не прикоснется к драконьему яйцу. Ну скажи, что привело твою подружку сюда? Каким образом она надеялась тебе помочь, а? Что она может против меня? Дракона позвать? А как, если амулет – вот он, недалеко от нее, но не у нее?

– Тебе не понять, что ее привело.

– А ты объясни. Я догадливый.

– Ты хоть раз слышал такое слово – любовь?

– Слово слышал. Хорошее слово. Менестрели поют. Ну вот он, результат любви. Ты у меня, и она у меня. А ты мне нужен только как инструмент. Она на тебя посмотрит – и сразу ласковая-ласковая станет. А ты посмотришь, как она станет любить меня. Ведь муж твоей мамаши смотрел, как ее любят твои отцы?

Лена приоткрыла один глаз. Второй не открывался и болел. Опять синяк и всю морду перекосило. Шут стоял в десяти шагах от нее, привязанный к кресту – не стеклянному, разумеется. Просто столб, к которому приколочена перекладина. Щека разодрана, кровь уже запеклась, куртка в клочья и тоже в крови…

– Очухалась? – Умо ткнул ее носком сапога в бок. Не пнул. Даже не больно. Так, пошевелил, проверил, живая или нет. – И славно. Мне, знаешь, хочется, чтобы ты все прочувствовала, как следует. А потом иди куда хочешь. Вместе с полукровкой своим.

– Не получишь ты от меня силу, – сообщила Лена. – Никаким путем. Ни любовью, ни страхом, ни яростью.

– Ну да? Получу, милочка, непременно получу. Кто тебе сказал, что твою силу нельзя взять? Что нет такого способа?

– Поистратился, бедный? – посочувствовала Лена. Страха не было. Пока. Она потерла не открывающийся глаз – и от открылся. Всего-то кровь, причем совсем немножко. Может, она сама о сучок ободралась. Саднит лоб. Шут смотрел на нее с отчаянием беспомощности. С болью.

Умо ткнул ее посильнее и очень-очень презрительно бросил:

– Вообразила о себе невесть что… Предназначение у них, видишь ли… Равновесие, видите ли, эти суки поддерживают. Одно у вас предназначение – ножки раздвигать, когда магам надо. Не знала? Ну, тебе простительно, ты новенькая, а эти дуры и забыли… Аиллена она, видите ли… Ну и Аиллена – и что с того? Это, радость моя, означает всего лишь количество силы, какое я могу у тебя взять. А я могу много. И от тебя не убудет, и полукровке останется, хотя ему сила и без надобности. Впрочем, проживет дольше. Пусть живет. И ты живи. Ты мне еще сгодишься. Давай, задирай юбку, или я на этого еще одну кошку напущу.

Кошку? Лена приподнялась и увидела кошку. Только не домашнюю. Размером этак с большую рысь. Или маленького тигра, потому что полосатая. Валяется мешком желто-коричневым, словно из матрацовки сделанным, а голова под невероятным углом к туловищу и глаза остекленевшие. Он же ей ногами шею свернул…

– Не получишь ты от меня силы, Корин, – сообщила она. – Пусть ты знаешь какой-то способ брать. А вдруг я знаю способа не давать?

– Вот и проверим, – буркнул он, возясь с пряжкой на ремне. Затейливая пряжка. С крокодилом-самоедом. Извращенцем, с голодухи грызущим собственный хвост. Или по-кошачьи играющим собственным хвостом. – В любом случае, хоть бабу поимею.

– Бедненький, – сочувственно сказала Лена. – Бабы от тебя бегают или просто у самого по-другому не выходит? Эх, жаль, виагры в ваших мирах нет. Говорят, так поднимает… настроение…

Шут фыркнул, а болотные глаза Умо налились кровью. Надо же, опять угадала. То ли местное унижение для мужиков, то ли шутка удачнее, чем с Гарвином. Что там Виман говорил? Поставила в глупое положение? Это когда он с голым задом удирал от дракона? Ну а Лена причем, не она же в него огнем плевалась?

– Тебе дракон все-таки что-то подпалил? Очень необходимое, да?

Он пнул ее в ляжку, а Лена, нащупав какую-то палку рядом, что было сил двинула этой палкой ему между ног. Реакция у него была эльфийская, увернулся, но не совсем, и конец палки ткнулся ему примерно туда, куда Лена ударила кинжалом некроманта Крона. Чуть выше мужского достоинства… а жаль, что выше.

Эльф витиевато выругался (а что еще мог произносить мужчина в такой ситуации, кроме ругани? а так как говорил довольно долго, то и получается, что витиевато) и поддал ей ногой еще раз, и уже не в ляжку, а в бок. Лена заорала и вцепилась в сапог, дернула, как могла. То ли он не ожидал от нее активных действий, то ли поскользнулся, но взмахнул руками и приземлился на поджаренное место, тут же извернулся, намотал Ленину косу на кулак и запрокинул ей голову до хруста в позвоночнике. А если он прав и изначально Странницы предназначались именно вот для того, о чем он говорит? А потом то ли от рук отбились, то ли просто магам вполне своих сил хватало и это предназначение стерлось из памяти… не без помощи самих Странниц? А они об этом помнят? Или у эльфа мозги перемкнуло: что, мол, за безобразие, я ее хочу, а она не дается?

– Ты! – прошипел он, вставая и поднимая Лену за косу. Больно было – жуть, слезы сами текли в сто ручьев.

– Я! – сипло согласилась она, вяло отмахиваясь. – А что я еще могу подумать? Я повышенной привлекательностью не отличаюсь, а ты так запал, так запал, что такой вывод напрашивается: никто больше тебе просто не дает. О!

«О!» – это было не от восторга и вообще даже не междометие. Это был звук воздуха, выходящего из легких, и, кажется, навсегда. Умо отпустил косу, зато взял Лену за горло. Мужик, которому не дают, в гневе страшен. На зоне насильников, говорят, опускают всем бараком… Вот бы его туда.

За спиной Корина Умо возникло привидение. Шут, с лицом почти белым и аскетично-суровым, с ртутно-сияющими глазами. Магия прорвалась? Но он совершенно не магически коротко рубанул Корина ребром ладони чуть ниже уха. Болотные глаза сначала разъехались, потом закатились, потом закрылись, и эльф даже не упал – просел внутрь себя, свалился пыльным мешком у ног Лены и притих. Лена кинулась шуту на грудь, и он обнял ее так нежно и осторожно, словно она была хрупким цветком, а не высокой и солидной женщиной.

Так они простояли долго, Умо шевельнулся, и шут, не отрываясь от Лены, поддал ему носком сапога по какой-то точке – и эльф притих.

– Домой пора, Рош.

– Но ты не сможешь, – тихо сказал он, – я чувствую, что тебе больно. Позови дракона.

Он протянул Лене ее пояс с драконьей пряжкой и стеклянным кинжалом. Лена кивнула, надела пояс и встала на колени возле эльфа.

– Он еще с полчаса в себя не придет, – сообщил шут. – Ну, может, четверть часа.

– Это хорошо, – одобрительно сказала она, наматывая на кулак коричневые волосы и обнимая ногу шута. Странница, вероятно, и не может сделать Шаг, если ее напинать. Проблема в том, что Лена не Странница. А Аиллене Светлой это не помеха.

Нет. Помеха все-таки. Вместо того чтоб очутиться в своей комнате возле разгневанного Маркуса, они оказались в проулке между двумя рядами каменных домов. Все равно Тауларм.

Шут огляделся, опустил глаза, сообразил, что Лена обхватила его ноги, словно вымаливая что-то (штаны были разодраны кошачьими когтями и пропитаны кровью) и опустился на колени рядом с ней, крепко-крепко обнял, не забыв попутно сунуть согнутыми пальцами Корину Умо куда-то в область ключицы. Сколько они простояли, обнявшись, прижимаясь друг к другу, как когда-то в лесу, после выяснение отношений, сто лет назад? Вечность? или целую минуту? Время субъективно.

Перл мудрости Аиллены Светлой. Где писари, чтоб начать ее жизнеописание с этой гениальной мысли? А разве не так? Сколько ж лет Ленке Карелиной – тридцать восемь? Или тридцать восемь плюс пятнадцать минус хороший цвет лица плюс седина минус классные эльфийские кремы? Сколько лет Рошу Винору – тридцать три или тоже плюс пятнадцать минус настоящие друзья плюс год бродяжничества плюс разочарование в тех, кому верил, минус любовь? Сколько прошло времени – пятнадцать лет или пятнадцать минут? Время – субъективно!

– Ох и наподдаю я тебе! – пообещал Гарвин.

– Мечтай, – разрешила Лена, неохотно отцепляясь от шута. – Знакомься – Корин Умо. Надо?

Гарвин свистнул громче Соловья-Разбойника. Прискакали эльфы, начали вязать собрата, поднимать Лену и поддерживать весьма ободранного шута…

Маркус не начал драться. Обнял так, что ребра захрустели, голову ее к плечу прижал и замер. Что Лене оставалось? Правильно – ответить тем же.

– Я тебя так люблю, Маркус.

– Дура, – пробормотал Маркус ей в волосы, – ну какая же ты дура… Разве можно так – одной в никуда? А случись что, мы б ведь ничего и не узнали…

– Тебе так хочется умереть со мной вместе?

– За тебя, дура. И уж точно – раньше тебя.

Гарвин помогал шуту раздеваться, тот, морщась – и тут же морщась от того, что гримаса тоже причиняла боль, стянул куртку, рубашку. Гарвин снял с него сапоги, вытряхнул из штанов и восхищенно произнес:

– Хорош! Аиллена, только не в обморок! Не помрет. Можно даже не исцелять. Тут крови больше, чем ран. Ты что, брат, с кошкой дрался?

– С кошкой, – признался шут, – размером с рысь. Полосатой. Этот меня придушил сразу. А там, у себя, руки врастяжку к кресту привязал… А ноги не стал. Так что я отпинался…

Гарвин присвистнул:

– Со связанными руками от мангата отбился? Уважаю… У него ж зубы что ножи.

– Зубами не достал. Когтями только. Я ему шею свернул. Ногами захватил в «ножницы» и свернул. Ой. Гарвин, больно.

– Конечно, больно. Предлагаешь не трогать совсем? Может, хотя бы промоем раны? Водичкой?

– Не издевайся, – смущенно улыбнулся шут – Я так…

Лена высвободилась и начала деятельно помогать Гарвину, и пропомогала ровно до того времени, пока он не увидел у нее кровь на лице, то есть целую минуту. Все внимание мгновенно переключилось на нее – тут же сняли платье, не стесняясь большого стечения народа, но не обнаружили ничего, кроме трех синяков – на ляжке, на боку и на животе. На лбу обнаружилась ссадина, которая могла образоваться и от удара, и от невовремя подвернувшегося сучка… Тем не менее Лену тут же затолкали под одеяло, предварительно вымазав ее же собственными бальзамами, и только потом приступили к излечению шута. Лене ужасно хотелось, чтобы его исцелили, но Гарвин с Арианой, исследовав царапины, решили, что все это ерунда (конечно, куда страшнее, когда у Светлой лобик поцарапан и пара фингалов да ободранные коленки), помазали в четыре руки, перевязали, напоили лекарством и уже только потом Ариана аккуратненько тонкой иглой зашила три глубокие раны: на щеке, на голени и на предплечье.

Маркус сел на край кровати.

– Даже шрамов не останется, – утешил он, – это магическая мазь. Правда. Ты не волнуйся, Ариана знает, что делает.

– Заступайся за нее, – проворчала Лена, – знаю я вас, за свою бабу немедленно заступаться начинаете… А тут хоть умри.

Маркус засмущался, конечно, малость демонстративно, однако что-то этакое Лена в нем задела. Может, простое мужское тщеславие: ну как же саму Властительницу «своей бабой» назвали. У самого-то Маркуса язык бы никогда не повернулся: он был истинным уроженцем Сайбии, где уважение к женщине воспитывалось в любом сословии – от бродяг до королей. Но лестно ему было Не каждого ж сама Ариана дарит своим вниманием! И вообще не так чтоб вообще кого дарит-то! Ну и что что не любовь? Не дети. Оба, что важно. Лена прижала его голову к груди и чмокнула в макушку.

– Где Умо?

– Ты б лучше спросила, где Владыка, – неприятно хмыкнул Гарвин.

– Ясно. Вообще-то я его тебе обещала.

– Не здесь же, – огорченно вздохнул эльф. – не поймут. Ну, ты пришла в себя? Чем тебя – ремнем или розгами? Выбирай, я сегодня добрый.

– Ладно тебе, – проворчал Милит, беря руку Лены в свои. – Она сделала то, что должна была.

Лена вдруг подпрыгнула, приведя всех в замешательство.

– Рош! Но ты же был привязан!

Шут посмотрел на свои запястья, покрасневшие, стертые, с кольцом ссадин – он пытался вырваться, он повисал на руках, отбиваясь ногами он дикой кошки. Он не мог порвать веревки. Корин Умо был кем угодно, но не идиотом.

– Пошли вон все, – вдруг металлическим голосом скомандовал Гарвин, и, что удивительно, даже Милит с Маркусом безропотно вышли. Гарвин поводил ладонями вокруг головы шута, начал медленно опускать руки, словно сканируя его тело, и перестал, остановившись взглядом на гномской цепочке. На пустой цепочке. Амулета на ней не было. Шут, с интересом наблюдавший за его манипуляциями, вопросительно поднял глаза. Гарвин выглядел ошеломленным. После недолгого молчания он прищелкнул пальцами – и воцарилась жуткая космическая тишина. Шут оторопел:

– Что? Что я такого сделал?

– Амулет где?

Шут посмотрел вниз и удивленно ответил:

– Не знаю.

Гарвин поднял с пола его окровавленную рубашку, которую еще не успели выбросить (даже рачительные эльфы не брались за починку изодранной в клочья одежды), вывернул ее наизнанку и понимающе кивнул.

– А вот он. – Он продемонстрировал им более темные пятна. Словно поверх крови сажей запачкано или пеплом. Шут склонил голову и выразительно не понял. Гарвин сел на стул и устало произнес: – Ты удивил меня так, как я не удивлялся никогда. Ты даже не понял. Даже не заметил. Ты разнес в пыль амулет, который убивал твою магию.

– И что это значит?

– Только одно – ты маг. Случилось то, чего я опасался, стихийный выброс магии. Веревки, которыми ты был привязан, наверняка просто испарились, как вода с раскаленной плиты.

– Но ты говорил, что это нечто страшное.

– Потому я и удивлен. Ты не только жив, ты даже… Что ты сам помнишь?

– Что очень хотел оказаться рядом с Леной и дать по шее этому эльфу. Ну и… оказался и дал.

– Как?

– Как дал – помню. Как оказался – не очень. Просто вдруг раз – и стою у него за спиной.

– Аиллена, у него глаза были какие?

– Какие надо! – сообщила Лена. – Расплавленное серебро. Ртуть.

– Расплавленное? – вмешался в из разговор голос Лиасса. Ну да, что ему защита Гарвина.

– Расплавленное. Живые. Они будто кипели.

Лиасс подвинул стул, сел рядом и обыденно сказал:

– Ну что, Аиллена, твои Пути пока откладываются. Пора учить твоего полукровку. Магия прорвалась.

– А… – начал шут и замолк. Переваривал. Неужели на щеке останется этот шрам? Нет, ей-то он с любыми шрамами сойдет, но все равно, жалко, не вояка он, ему не нужны рубцы на лице.

– Пройдет, – успокоил Гарвин, снова догадавшись, о чем она думает. – Не останется следов. Сотрутся со временем. Ариана взяла магическую мазь. Это лучше всего при не самых серьезных ранах.

Шут встал со своего кресла, ничуть не смущаясь, что абсолютно гол (трусы у него тоже были в крови, натекшей с глубоких царапин на боку), неверной походкой добрался до кровати и влез под одеяло, пояснив:

– Холодно. А чему вы собрались меня учить?

– Сущей ерунде, – фыркнул Гарвин. – Умению управлять магией.

Шут прижался к Лене, очень осторожно, чтоб не дай бог, синяка не разбередить, обнял. Его била дрожь, и Лена сильно предполагала, что вовсе не от холода.

– Знаешь, Гарвин, – пожаловался он, – мне отчего-то вовсе не смешно. Это, что ни говори, слишком большая перемена.

– Ты привыкнешь, – пообещал Гарвин. – И тебе понравится. Это так замечательно… Я не смеюсь над тобой, понимаешь. Я за тебя радуюсь.

Шут утомленно прикрыл глаза. Через минуту Лена поняла, что он спит, сделала страшные глаза – и ее поняли, замолчали, ушли оба, правда, вместо них приперся Гару, обиженно поскулил – не пускали на законное место! – и разлегся меховым ковриком у кровати. Шут спал, нервно вздрагивая во сне и тут же расслабляясь, и его мерное дыхание в конце концов усыпило и Лену.


Мало того что монумент уродливее не придумаешь, так ведь и окружающие строения не лучше. Ну обозвать мэрию памятником архитектуры – это уж совсем сюр. Лучше уж любую хрущевку-панелку. Или сто лет не ремонтированную «книжку» приборостроительного завода имени главной фигуры монумента. Или родной институт – что сталинка, что послесталинка, одно безобразие. Или вот Совнархоз – уж такие там колосья на фронтоне весомые… или там не колосья. Забыла. Начисто забыла за столько лет. Или, скорее всего, никогда не знала. Из серии холмсовского: «Сколько ступенек в этой лестнице, Ватсон?» Примелькавшегося не замечаем. Имеется там какая-то чудовищная лепнина над колоннами, а в те времена что лепили – плоды да колосья в окружении звезд и сельхозорудий – серпа, например…

Не самый плохой город, обычный, нормальный, без единой стоящей достопримечательности, разве что вот Оперный, шумный город, грязный, серый, только все равно не плохой. И не хороший. Как те колосья – привычный, все равно никуда не денешься, да и стоит ли – деваться. Конечно, скажем, Питер во сто крат красивее, да тамошним аборигенам и расстреллиевские дома – что сибирякам хрущобы. Обыденно.

Заурядный российский город. Глубинка, претендующая на местную столичность. Третий по населению. Третий по размаху – чисто площадному размаху, бестолково раскинулся на огромной территории. А нам что, у нас, известно, такая ширь, куда ни глянешь – все Сибирь, места хватает, что уж нам тесниться. Зато теперь – точечная застройка, элитным жильем, но столь же убогим снаружи: то кирпич облицовочный белесыми разводами покрывается, то красивенькая импортная пластиковая обшивка покрывается толстыми слоями несмываемой грязи и сажи…

Заурядность – главная характеристика. Интересно, другие Странницы из таких же городов? Не из ярких столиц, не из славных былым полустолиц, не из совсем уж захудалых Задрюпинсков, а из таких вот больших серых и обычных городов? Каковы города, таковы и сами.

И это – свое? Это родина? Она самая, зараза… Забытая, но незабываемая. Ностальгию не выдумали, но возвращаться, чтоб полюбоваться покрытым пылью Ильичом или свежепокрашенным, но уже посеревшим новым «офисным» зданием с зеркальными стеклами – только вот так, во сне. А кстати, зеркальные стекла или нет? Взяли моду…

Сон. Сплю и вижу. И знаю, что сплю, но все равно с места не сойду, даже во сне. На всякий пожарный случай… А что все-таки сколачивают там, возле монумента, что невнятно искрится в воздухе…


Фу… и правда только сон. Даже не кошмарный.

Губы шута коснулись ее плеча.

– Почему не спишь? – напустилась на него Лена. – Скажешь не устал? Или чувствуешь себя хорошо?

– Устал, – удивился он, – только я уже выспался. Честное слово. И чувствую себя хорошо, хотя не должен. Раны-то пустяковые, конечно, но надоедливые…

Лена внимательно исследовала его обклеенный эльфийскими пластырями торс, перевязанные руку и ногу. Кровь нигде не проступала. Нет, не хочу, чтобы у него на щеке был шрам. Придает какой-то недобрый вид.

– Я слушал, как ты спишь, – сообщил он. – Лучше музыки – твое дыхание в тишине.

– Ты правда ничего не почувствовал, когда…

– Когда магия вырвалась? Нет. Просто я был у этого столба, и вот я уже около эльфа. Даже подумал, что это игра воображения. Я и сейчас ничего не чувствую. Зря они говорили, что магия другая? Может, как твоя? Ты ведь тоже ничего не чувствуешь. Как ты? Больно?

Лена прислушалась.

– Нет. То есть вообще.

Шут откинул одеяло, внимательно осмотрел никуда не девшиеся, но заметно сменившие цвет синяки и глубокомысленно предложил:

– Давай будем считать, что я чувствую себя хорошо благодаря твоей силе, а ты себя чувствуешь хорошо благодаря неизвестно чему. То есть моей якобы магии.

Лена хихикнула, и он тоже.

– Не якобы, Рош, у тебя и правда глаза… Я была на руднике, видела, как серебро кипит. Похоже.

– Булькало? – очень серьезно осведомился шут. – Не могу я в это верить. То есть вроде и верю – зачем бы мне врали, а? Только это происходит не со мной.

– Ну так и я все еще несу документы на подпись… Нет, целоваться не будем, у тебя щека разорвана.

– Зашита уже, – обиженно проворчал шут. – Зато мы Корина Умо поймали. Все равно Владыка с ним ничего не сделает… Ты ведь хотела не просто в Путь, а куда-то в определенное место? Туда, где была война? Где Олег?

– Ага. Но либо ты учишься у Гарвина, либо мы сидим здесь.

Шут долго усердно думал: морщил лоб, тер висок и зачем-то вращал глазами. Чтоб смешнее было.

– Сначала сидим здесь, потом меня учат Гарвин и Милит. Хотя из Милита учитель… Он меня бить будет.

– А Гарвин не будет?

Шут обреченно вздохнул.

– Гарвин меня будет драть розгами, а Милит – в челюсть… А если серьезно, из него учитель никакой. Вспыльчив, во-первых, не способен объяснить то, что ему кажется простым, во-вторых. Лена!

– Что?

– Главное – что я тебя люблю. Остальное – чепуха. Лишь бы мы были вместе.

Он повторял это так часто, словно пытался кого-то убедить. Самого себя?

– Нет, – словно подслушал он, – я в этом как раз уверен. Это истина.

– Значит, ты уговариваешь меня?

– Нет, – подумав, ответил он, – ты тоже это понимаешь. Просто мне хочется об этом говорить. Или даже орать. Выйти на главную площадь Тауларма или Сайбы, попросить Кариса усилить голос и завопить, чтоб все на полдня пути вокруг услышали.

– Всего на полдня?

– А если дальше, то самые ближние могут оглохнуть. Ты есть не хочешь? Мне кажется, я умру от истощения. В животе даже уже не бурчит. В нем чавкает. Он начал есть сам себя. Я сбегаю на кухню?

– Вместе сбегаем, – решила Лена. Они встали – вот сейчас бок заныл. И аппетит пропал при виде синяка посреди живота. Но Лена приказала себе вести себя хорошо и не капризничать, силу воли воспитывать и немедленно пойти хотя бы чаю с пряником… или с двумя… нет, лучше с тремя пряниками…

Она надела первое, что попало под руку, – старое-престарое зеленое эльфийское платье. Старое оно было годами, а по виду еще вполне ничего. Здорово, что здесь мода существенной роли не играет. Ну модно в нынешнем сезоне голубое, а не зеленое, и пояса не узкие, а широкие и с бантом посередь пуза, или шаль на плечи набрасывать – вообще визг и писк… А покрой платьев тот же – облегающий верх, свободный, не стесняющий шага низ, у кого шире, у кого уже, но чтоб верхом можно было ехать и ногами сверкать не выше коленок. А уж мужчины и подавно…

Шут натянул последние свои штаны и предпоследнюю рубашку, осторожно заправил ее в штаны и застегнул ремень с кинжалом в ножнах. В доме Владыки. Демонстрация, однако. Близнецы обидятся смертельно, хотя, может, ему вооруженному просто спокойнее?

Дом в основном спал. Солнце, конечно, уже встало, но, во-первых, оно вставало очень-очень рано, а во-вторых, здесь не фермеры жили. Конечно, черные эльфы провожали их взглядом из-под полуприкрытых век, промчался куда-то юноша-гонец – значит, Лиасс уже встал… или еще не ложился.

Кухня располагалась в полуподвале, и там еще тоже никого не было, только, отчаянно зевая, разводила огонь повариха, готовившая еду на всех – у Владыки не было персональной кухарки и персонального питания не было, он ел то же, что и гонцы, охранники, уборщицы и все прочие обитатели этого дома. Лена и шут разжились вчерашним хлебом и холодненькой простоквашей и тут же, на краешке огромного стола, уничтожили добытое. Шут слегка повеселел. А ведь и Гарвин с Милитом после применения серьезной магии отличаются повышенным аппетитом. Им выдали еще несколько пряников и кувшин со свежевыдоенным молоком, но это пить Лена отказывалась категорически, поэтому они вернулись к себе и она начала возиться с чаем и как раз сожалела об отсутствии чудесных самоотключающихся чайников, закипающих за три минуты, когда пришел расхристанный Владыка и, мимоходом прикоснувшись к чайнику, обеспечил Лену кипятком. Сам он предпочел парное молоко. Не ложился. Растрепан (что удивительно при его послушных шелковых волосах), утомлен и рубашка из штанов местами выбилась. К тому же босиком.

– У нас неприятности, – возвестил шут с набитым ртом, – надо полагать, Корин Умо сбежал.

– Сбежал, – кивнул Лиасс. – Точнее, исчез из закрытой охраняемой комнаты.

– Слышал я, некоторые маги умеют открывать проход… Прости, Владыка.

Под взглядом Лиасса и Лене стало неловко. И она не сообразила, что от магии комната тоже… охранялась.

– Это Кристиан, – сообщила она. – Не спрашивайте, кто он такой, что из себя представляет, как выглядит, но именно он обучил Умо некоторым штучкам.

– Это ничего, – улыбнулся Лиасс, и поежился даже шут, – ему пока затруднительно будет воспользоваться своими умениями.

– Ты можешь что-то сделать с чужой магией?

– Я очень многое могу. Поверь наконец.

– А если Кристиан…

– Аиллена, у Умо магия несколько иная, отличается от моей, но Умо – эльф. Изначально его магия эльфийская. А Кристиан не эльф.

– А надолго ты его… кастрировал?

Лиасс хохотал так, что разбудил Маркуса. Тот просунул всклокоченную голову в дверь, прошлепал к столу, решительно налил полную кружку молока, выхлебал ее всю и спросил:

– А мне посмеяться можно?

– Хорошее выражение, – одобрительно кивнул Лиасс. – Лишить эльфа магии… таким образом – это и правда все равно, что кастрировать. Нет, шут, ненадолго. Лет через пять-семь она начнет возвращаться. Исходная, эльфийская. А та, другая, осталась при нем. Только она вовсе не такая мощная, потому что искусственная. Чуждая.

– Теперь он точно постарается тебя убить.

– Ну тогда магия не вернется к нему никогда. Некому будет поддерживать заклятие. И он это знает.

– Сбежал? – дошло до Маркуса. – И почему я не очень удивляюсь?

– Потому что ты умный.

– Я? – удивился Маркус, вызвав у Владыки еще один приступ буйного веселья.

– А ты выглядишь не очень, – сказала Лена. – Вот круги под глазами и вообще…

– Сказать тебе, чем я был занят последние два часа? – покосился на нее Лиасс. – Или сама догадаешься? Шут твой тоже не всегда по утрам бодр и свеж.

– Ты знаешь, что такое Кристиан? – дотошно прищурился шут. – И нам, конечно, не скажешь.

– Я скажу, – проворчала Лена. – Есть некая раса, которая превосходит эльфов примерно, как эльфы превосходят людей. Правильно?

– Раса такая есть, только я имел в виду драконов, а не Кристиана, – улыбнулся Лиасс. – Ну что, Рош Винор? Пора начинать становиться магом? Закрой рот, пожалуйста, Маркус Гарат. Я думаю, ты имеешь право знать.


Загрузка...