Знахарь IV

Глава 11

Я не спал.

Последний черенок красножильника вошёл в землю в четвёртом часу ночи, когда биолюминесцентные наросты на ветвях уже начали тускнеть, теряя зеленоватое свечение. Горт держал факел, пока я утрамбовывал грунт вокруг ризоидов, обкладывая их влажным мхом из грядки, и его лицо в красном свете казалось старше, чем было на самом деле.

— Лекарь, — Горт стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. — Мне мазь обновить на южных брёвнах? Или подождать до утра?

— Подождать. Мазь держится восемнадцать часов, мы обновляли в полдень. Запас прочности ещё есть.

Он кивнул и ушёл к дому, шаркая подошвами по утоптанной земле. Я остался у южной стены, прислонившись спиной к частоколу. За досками была тишина. Двадцать восемь обращённых покачивались в тридцати шагах от стены, как деревья без ветра, и ни один из них не копал, не скрёб, не тянулся к брёвнам. Маскировка держала.

Но эта маскировка… Она не лечит и не защищает. Она просто покупает время, и оно утекало, как вода сквозь угольный фильтр, и на выходе оставалось всё меньше.

К рассвету я всё-таки задремал, привалившись к столбу навеса у колодца. Проснулся от голосов.

…

На крыльце Аскера было тесно.

Я пришёл последним, если не считать Варгана, который появился чуть позже, палка стучала по земле за два дома до крыльца, и этот звук действовал на присутствующих как камертон: все подтянулись, выпрямились, замолчали. Аскер стоял у перил, как всегда.

Бран сидел на нижней ступени, вытянув ноги. Кирена стояла у столба навеса, молчаливая, как статуя, с топором, прислонённым к бедру. Лайна — у дальнего края крыльца, бледная, с синевой под глазами. Тарек — на земле, скрестив ноги, копьё поперёк колен.

Аскер начал без предисловий.

— Загон, — произнёс он, и одно это слово вобрало в себя всё: тридцать с лишним больных людей за тонкой стенкой из брёвен, снаружи периметра. — Двадцать три зелёных. Двенадцать-тринадцать жёлтых. Девять красных. Все за стеной. Когда подойдут колонны, загон окажется между нами и ними. Каждый, кто умрёт там, станет ещё одним обращённым.

Он помолчал, давая словам осесть.

— Вопрос один — переносим лагерь внутрь или нет?

Бран встал.

Он поднялся со ступени одним движением, и его тень легла на двор — длинная, массивная, как тень дерева, которое не гнётся.

— Нет, — сказал он. — Не весь.

Он обвёл взглядом присутствующих, задержался на мне, перешёл к Варгану, вернулся к Аскеру.

— Зелёные — да. Они здоровы и нужны нам. Жёлтые — может быть. Если лекарь ручается, что ни один из них не обратится в ближайшие трое суток. — Он повернулся ко мне. — Ручаешься?

Я покачал головой.

— Не могу. Мор ускоряется. Женщина с тромбоэмболией перешла из жёлтой в красную за двенадцать часов. Раньше на это уходило трое суток.

Бран кивнул, как будто именно этого ответа и ждал.

— Вот, — произнёс он, и в этом коротком слове звучало не торжество, а горечь. — Жёлтые теперь под вопросом. А красные… — Он сделал паузу. — Староста, я скажу то, что никто не хочет говорить, но все думают. Подросток с чёрными руками. У него зубы выпали вчера. Пальцы до локтей, как хренов уголь. Мицелий жрёт его изнутри, и мы оба знаем, чем это кончится. Не через неделю, не через три дня. Может, сегодня ночью или вообще прямо сейчас.

Он шагнул к перилам и положил на них обе ладони.

— Если мы впустим его внутрь, мы впустим маяк. Узел сети. Прямо в центр деревни, за стены, которые мы два дня обмазывали бальзамом. Вся маскировка — коту под хвост. Одним телом.

Он выпрямился.

— Зелёных внутрь. Жёлтых внутрь, под надзор лекаря. Красных нужно оставить за стеной. Запереть ворота. Это не жестокость, староста. Мы просто хотим выжить.

Тишина. Пальцы Аскера замерли на перилах.

Лайна отделилась от дальнего края крыльца.

— Если не впустить, — сказала она, и её голос был ровным, почти бесцветным, — они умрут за стеной. Все девять. И обратятся.

Она посмотрела на Брана.

— А потом подойдут колонны. Пятьдесят четыре с юго-востока, сорок один с запада. Плюс тридцать семь у стен. Сто тридцать два обращённых, кузнец. Не девять, а сто тридцать два.

Бран повернулся к ней, и в его глазах было что-то тёмное.

— А если один из красных обратится внутри? — спросил он негромко. — Ночью, в темноте, среди спящих. Что тогда, целительница? Твоя, как ты говоришь, арифметика, мать её дери, учитывает панику? Учитывает, что обращённый в двух шагах от ребёнка — это не цифра в столбике, а конец?

— Учитывает, — ответила Лайна. — Потому что мы будем дежурить. Посменно. Я, Дагон, лекарь. Красных поместим в отдельный отсек, за перегородку. Первые признаки обращения я сразу вижу. Лекарь видит. Мы успеем.

— Успеете что? Убить?

— Изолировать. Вынести. Сжечь, если нужно. Но не раньше, чем человек умрёт. Пока он дышит — он человек, кузнец.

Бран открыл рот, закрыл, сжал челюсти так, что на скулах вздулись желваки. Я видел, как он борется с собой, и понимал почему: Лайна права, и он это знал, но правота Лайны означала, что ему придётся спать в двадцати шагах от людей, которые в любой момент могут перестать быть людьми.

Палка ударила о доски.

Варган сел на верхнюю ступень. Положил палку рядом. Обвёл взглядом каждого — медленно, без спешки, как охотник осматривает поляну перед тем, как выбрать место для засады. Когда его глаза остановились на мне, я почувствовал тяжесть этого взгляда почти физически.

— Лекарь, — сказал он. — Сколько из красных обратятся в ближайшие сутки?

Я ответил честно.

— Не знаю. Мор ускоряется нелинейно. Но если бы мне пришлось ставить на это, я бы сказал, что двое-трое из девяти. Подросток почти наверняка.

— А если они останутся за стеной?

— Обратятся все. Без лечения это вопрос трёх-четырёх дней. Те, кому я ещё могу давать гирудин, протянут дольше. Те, кому не могу, быстрее. Но результат один.

Варган кивнул. Его лицо не выражало ничего, кроме сосредоточенности, и в этой сосредоточенности было что-то, от чего я вспомнил операционную: так выглядит хирург за секунду до первого разреза, когда решение принято, план составлен, и остаётся только выполнить.

— Больных — внутрь, — сказал он. — Всех.

Бран дёрнулся.

— Варган…

— Всех, — повторил Варган, не повышая голоса. — Но не в общий двор. Отдельный загон. У восточной стены, подальше от домов. Двойная стенка из брёвен, одна калитка, Дрен на входе. Красных за перегородку. Лекарь и целительница дежурят посменно.

Он помолчал.

— Тех, кто уже обращён, не трогать. Не убивать. Один убитый вчера стоил нам суток. Больше таких подарков сети мы делать не будем.

Его голос стал тяжелее, как становится тяжелее воздух перед грозой.

— А мёртвых сжигать немедленно, в первые минуты. Ни одного тела на земле. Ни единого.

Он повернулся к Брану.

— Кузнец. Я знаю, что ты думаешь. Ты думаешь, что я мягкотелый калека-охотник, который рискует живыми ради мёртвых. Нет. Я считаю так же, как ты. Девять мёртвых за стеной — это девять узлов, которые будут копать под наш частокол. Девять мёртвых внутри, при правильном сжигании — это ноль.

Бран молчал. Его кулаки были сжаты от усилия, которое требовалось, чтобы принять решение, которое ему не принадлежало.

— Хорошо, — выдавил он наконец. — Загон. Двойная стенка. Одна калитка. К полудню будет готов.

Он спустился с крыльца, и Кирена молча взяла топор и пошла за ним, и их шаги растворились в утреннем полумраке.

Аскер проводил их взглядом, потом повернулся ко мне. Его пальцы снова застучали по перилам.

— Сколько у нас времени, лекарь?

Я посмотрел на серое небо между ветвей. Биолюминесцентные наросты окончательно потухли, и наступил тот мёртвый час между ночным свечением и дневным полусветом, когда Подлесок погружается в серость, лишённую теней.

— До завтрашнего вечера. Когда подойдут колонны с юго-востока и запада, у стен будет больше ста обращённых. Бальзам ослепляет их, но не останавливает — они будут искать, ощупывать, проверять каждый метр. При такой плотности кто-нибудь найдёт брешь — гнилое бревно, плохо промазанный стык, место, где бальзам смыло дождём. Один контакт и маскировка сброшена. Дальше счёт уже пойдёт на часы.

Аскер перестал стучать. Его рука замерла на перилах, пальцы вжались в дерево.

— Часы, — повторил он.

Тарек встал с земли. Он стоял молча всё время совета, и теперь стоял молча, его рука лежала на древке копья.

Он посмотрел на меня. Я кивнул. Мы оба знали, о чём не было сказано вслух: если я пойду к Жиле, он пойдёт со мной.

…

Бран работал так, как работал всегда — быстро, молча, точно. К полудню внутренний загон у восточной стены был готов: два ряда брёвен с земляной забутовкой между ними, навес из шкур, перегородка, отделяющая красную зону от остальных. Одна калитка, узкая, в которую мог пройти только один человек. Дрен стоял у входа с короткой дубиной и выражением лица, которое не требовало пояснений.

Перенос больных занял два часа. Зелёные шли сами, двадцать три человека — уставших, грязных, но на ногах, и Бран разводил их по бригадам, раздавал задания, и его голос был тем якорем, за который эти люди держались, потому что пока есть задача, есть и смысл, а смысл — это роскошь, которую в осаде ценишь дороже хлеба. Жёлтых несли на носилках, двенадцать человек, из них четверо без сознания. Лайна шла рядом с каждыми носилками, проверяла пульс, зрачки, цвет ногтей, и её лицо не менялось, но руки двигались всё быстрее.

Красных перенесли последними. Девять тел, из которых только трое могли говорить. Подросток с чёрными руками и выпавшими зубами лежал на носилках неподвижно, и его дыхание было таким поверхностным, что казалось, грудная клетка вообще не двигается.

Я дал ему четверть дозы гирудина, отвернулся, и пошёл к южной стене, потому что там ждало единственное, что мог контролировать.

Корень ясеня у основания южного частокола был гладким, отполированным моими ладонями до матового блеска. Я сел, скрестив ноги, прижал обе ладони к коре. Закрыл глаза.

Контур замкнулся на выдохе.

Водоворот в солнечном сплетении раскрутился, и я сразу почувствовал разницу.

Двойное экранирование работало. Бальзам на стенах отражал сигнал мицелия. Бальзам на моей коже глушил остаточные помехи, которые просачивались через грунт. Шум исчез не полностью, но процентов на тридцать, и этого хватило, чтобы поток пошёл иначе.

Раньше энергия обтекала рубец. Я привык к этому за столько медитаций. Рубец на задней стенке левого желудочка был «неправильным прикусом» контура: поток упирался в фиброзную ткань, разделялся на два русла, огибал мёртвый остров с двух сторон и сливался ниже, теряя при этом процентов двадцать когерентности.

Сегодня поток не разделился.

Я ощутил это как физическое событие. Тонкая нить тепла вошла в край рубцовой ткани, туда, где живые кардиомиоциты граничили с мёртвым фиброзом, и не остановилась. Она пошла дальше в тело рубца.

Я чувствовал каждый миллиметр.

Фиброзная ткань не оживала. Рубец оставался рубцом, но в нём начали прорастать сосуды — крохотные, тоньше волоса, но функциональные. Васкуляризация. Кровоснабжение ткани, которая десятилетиями была ишемической пустыней.

Три удара сердца прошли через рубец напрямую, не обходя его, а сквозь него, и на эти три удара мой пульс стал таким ровным и сильным, что я забыл о больном сердце.

И тогда заметил другое.

Энергия, прошедшая через рубец, отличалась от той, что вошла в него. Как вода, пропущенная через угольный фильтр, теряет примеси и становится чище, поток на выходе из фиброзной ткани был… плотнее.

Рубец не просто препятствие. Он может стать частью контура.

Золотистое свечение разлилось перед закрытыми глазами:

[Эффект: «Рубцовый Фильтр» (Первичный)]

Энергетический поток, прошедший через фиброзную

ткань, демонстрирует повышенную когерентность.

Гипотеза: рубец функционирует как

естественный конденсатор потока.

Прогресс к 1-му Кругу Крови: 47% (+3%).

Автономная циркуляция: 18 мин 05 сек.

Фиброзный рубец: живая зона 4.4 мм (суммарно).

Васкуляризация: 12 микрососудов подтверждено.

ВНИМАНИЕ: при достижении 50% возможна

спонтанная автокалибровка контура.

Рекомендация: не прерывать сеанс

при достижении пороговой вибрации.

До пятидесяти всего три процента — один сеанс. Может быть, сегодня вечером, если удастся…

Крик разорвал тишину.

Загон был в сорока шагах. Я преодолел их быстрее, чем когда-либо бегал в этом теле, и влетел в калитку мимо Дрена, который стоял с побелевшим лицом, вжавшись в стену.

За перегородкой, в красной зоне, сидела женщина.

Та, что пришла вчера с мёртвым младенцем. Она сидела на земле, прижав свёрток к груди, и качалась вперёд-назад.

Лайна стояла в дверях перегородки, с прижатой ко рту ладонью.

— Лайна, — сказал я. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. — Тело передаёт координаты. Сигнал идёт через землю к каждому обращённому за стеной. Маскировка бесполезна, пока этот маяк внутри.

Она опустила руку от рта. Сглотнула.

— Я попробую поговорить с ней.

Она шагнула за перегородку и опустилась на колени рядом с женщиной. Положила руку ей на плечо. Женщина не отреагировала, продолжала качаться и мычать, и маленькие пальцы продолжали скрести ткань, и этот звук был хуже любого крика.

— Послушай меня, — сказала Лайна. — Послушай. Я знаю, что тебе больно. Но то, что ты держишь… это уже не он. Ты понимаешь?

Женщина не слышала. Она была где-то далеко, в том месте, куда уходит рассудок, когда реальность становится невыносимой. Лайна повторила мягче, тише, наклонившись к самому уху. Потом ещё раз. И ещё. Женщина не реагировала.

Я думал о том, сколько минут маяк работает. О том, как далеко ушёл сигнал. О том, что каждая секунда промедления — это ещё один пакет координат, разлетевшийся по решётке. О том, что я мог просто подойти и забрать свёрток, и физически это было бы несложно, ведь женщина истощена и слаба, и я, даже в этом худом теле, справился бы за секунды.

Но стоял и не двигался, потому что есть вещи, которые нельзя делать, даже когда математика на твоей стороне.

Кирена появилась беззвучно.

Я не слышал, как она вошла. Она просто стала вдруг здесь, внутри перегородки, рядом с женщиной, и её широкая фигура заслонила свет факела — тень упала на мать и свёрток, и в этой тени Кирена опустилась на колени.

Она не говорила, а просто положила свою руку поверх руки женщины и держала так минуту, две.

На третьей минуте женщина замолчала. На четвёртой подняла голову и посмотрела на Кирену, и в её глазах не было понимания, только пустота. Кирена наклонилась к её уху и прошептала что-то так тихо, что никто не расслышал, только женщина.

И она разжала руки.

Медленно. Палец за пальцем.

Кирена взяла свёрток и поднялась. Прижала его к себе, и маленькие пальцы, лишившись плеча матери, начали скрести грубую ткань её рубахи, и она даже не вздрогнула.

Она вышла из загона, не оглядываясь. Понесла к восточным воротам, за которыми Бран развёл костёр для сжигания мёртвых.

Я стоял и смотрел ей в спину, а женщина сидела на земле, обхватив себя руками. Она больше не пела, не мычала, не раскачивалась. Просто сидела, и её глаза были открыты, но ничего не видели.

Лайна опустилась рядом с ней и обняла её, и они сидели так в углу загона — две женщины, одна из которых потеряла всё, а другая держала её, чтобы не дать упасть в пропасть, из которой нет возврата.

Я отошёл подальше.

Горт ждал у калитки. Лицо серое, губы сжаты.

— Бальзам на восточной стене надо обновить, — сказал он.

Я кивнул и пошёл с ним к мастерской, потому что работа — единственное лекарство от того, что я только что видел, и рецепт этого лекарства знал задолго до попадания в этот мир.

…

К Варгану я пришёл после заката.

Потому что вопрос, заданный вчера на крыльце, висел в воздухе.

В доме Варгана пахло мазью. Свет был тусклым, голубоватым, и в этом свете лицо Варгана казалось высеченным из камня.

Он сидел на лежанке, привалившись спиной к стене. Раненая нога вытянута, палка прислонена рядом. Когда я вошёл, он не шевельнулся, только глаза переместились на меня.

— Садись, — сказал он. — Рана чистая, если ты за этим.

— Не за этим.

Я сел на табурет у стола. Между нами было три шага и молчание, которое длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы два человека посмотрели друг другу в глаза и поняли, что оба знают, о чём будет разговор.

— Мать и ребёнок, — сказал Варган. — Слышал.

Я кивнул.

— Кирена.

— Кирена, — повторил я. — Она забрала тело. Отнесла к костру. Без слов, без объяснений. Просто сделала то, что нужно было сделать.

Варган некоторое время молчал, глядя на кристалл за моей спиной. Голубой свет лежал на его лице неровными пятнами, и мне на мгновение показалось, что я вижу сквозь его кожу, кости, сухожилия, сосуды, как если бы витальное зрение включилось само.

— Кирена носила мёртвого сына три дня, — произнёс он негромко. — Через лес, через ручей, через поляну, где его убили. Три дня, лекарь. Удав сломал ему позвоночник, и мальчишка был мягкий, как тряпичная кукла, и она несла его на руках, не позволив никому помочь — ни мне, ни Тареку, ни Аскеру. Дошла до кладбища сама. Выкопала могилу сама. Положила сама. И с тех пор ни разу не сказала его имени вслух.

Он посмотрел на меня.

— Она знает, каково это — нести то, что нельзя отпустить. И знает, когда пора отпустить.

Тишина. За стеной загудел ветер, свет пламени мигнул, и тени на стенах дёрнулись, как живые.

— Ладно, — Варган переменил позу, подтянув здоровую ногу. Его голос стал другим — жёстче, суше, деловитее. — Не за раной пришёл и не за Киреной. Пришёл, потому что я вчера спросил, где генерал, и ты ответил «знаю». Значит, сегодня расскажешь.

Я кивнул. Откинулся на табурете и начал говорить.

— Жила. Двенадцать километров к югу, мимо Буковой рощи, через мёртвую зону. Разлом в скале, уходящий вглубь. Оттуда поднимается мицелий, оттуда идут команды, которым подчиняются обращённые. Я был там дважды — вводил серебряный экстракт в трещину, и мицелий отступал от точек контакта.

Варган слушал, не перебивая.

— Сколько обращённых на пути? — спросил он, когда я замолчал.

— Точно не знаю. Десятки. Бальзам прикроет на четыре-шесть часов, в зависимости от пота и влажности. Хватит на дорогу туда и обратно, если не задерживаться.

— Сколько времени?

— Четыре-пять часов в одну сторону. С учётом обхода газовых карманов и мёртвой зоны, может, шесть. Но это если идти пешком. Если бежать, то однозначно быстрее.

— Бежать с больным сердцем, — Варган произнёс это без иронии, как констатацию. — Ну, допустим, дошёл. Что дальше? Что сделаешь, когда окажешься у Жилы?

И вот на этот вопрос у меня не было ответа.

Я мог соврать. Мог сказать: у меня есть план, я знаю, как уничтожить источник, мне нужен только доступ. Варган бы поверил, не потому что наивен, а потому что хотел бы поверить, потому что альтернативой был загон, полный обращённых, и кольцо, сжимающееся до размеров кулака.

Но я не соврал.

— Не знаю, — сказал ему. — Серебряный экстракт замедляет мицелий при точечном введении, но замедлить и уничтожить — разные процедуры. Чтобы выжечь источник, нужна концентрация раз в десять выше того, что я могу приготовить из имеющегося сырья. Десять доз полного экстракта, влитые одновременно в одну точку. У меня нет десяти доз. У меня нет пяти.

— Значит, лобовой удар не годится, — сказал он. — Ладно. Послушай.

Он подвинулся на лежанке, устроился удобнее. Его руки лежали на коленях — большие, жилистые, с узловатыми пальцами, покрытыми шрамами от сотен разделок, от тетивы, от камня, от когтей.

— Четырнадцать лет назад я ходил с Наро к Жиле не как боец, а как тягловая скотина. Нёс горшок, воду, еду, шкуры на ночь. Наро нёс свои склянки и костяную трубку — длинную такую, тонкую, из берцовой кости оленя. Он выдолбил её сам, я видел — сидел три ночи, скоблил изнутри камнем.

Он говорил медленно, и каждое слово ложилось отдельно, как камень в кладку, и я понимал, что он рассказывает это впервые.

— Мы дошли к вечеру второго дня. Тогда было проще — тварей было меньше, мёртвой зоны не было, газовых карманов не было. Просто лес, глухой и тёмный, и Жила внизу пульсирует, как второе сердце. Наро поставил горшок у разлома и сел рядом. Я думал, он будет лить экстракт внутрь, заливать эту дыру, пока не захлебнётся. Экстракта у него было с собой полный бурдюк, варил две недели.

Варган посмотрел мне в глаза.

— Он не лил. Он сел у камня и приложил ухо. Вот так, — Варган показал, прижав ладонь к стене и наклонив голову, — и слушал. Долго. Я сидел рядом и не понимал, чего он ждёт. Потом он встал и начал ходить вдоль разлома, от одного края до другого, и останавливался, и снова прикладывал ухо, и шёл дальше.

— Потом он нашёл место. Не самый широкий разлом — обычная трещина в камне, шириной в два пальца. Но Наро ткнул в неё пальцем и сказал… — Варган нахмурился, припоминая. — Сказал: «Замковый камень». Вот это слово. И вставил трубку в трещину, и через неё влил три капли — не три бурдюка, а три капли, лекарь.

Три капли.

Я молчал, потому что услышанное переворачивало всё.

— И через двое суток, — продолжил Варган, — Мор начал отступать. Вода в ручье посветлела. Обращённые легли на землю и перестали двигаться. Просто легли, как куклы, у которых обрезали нитки. Наро сказал, что они умрут через три-четыре дня, когда мицелий сгниёт без питания. Так и вышло.

Он замолчал. Я ждал.

— Ты думаешь, как лекарь, — сказал Варган. — Лекарь видит больного и думает: как его вылечить, но ты не лечишь больного, лекарь. Ты лечишь землю. А земля — не человек. У неё свои правила. Не нужно лечить всю землю — нужно найти точку и ударить туда.

Замковый камень. Точка в архитектурной конструкции, которая держит всю арку. Вынь замковый камень, и арка рухнет.

Я закрыл глаза, и в темноте моего сознания развернулась карта, которую я строил всё это время: гексагональная решётка обращённых на поверхности, подземные «кабели» мицелия, связывающие узлы, и где-то внизу жила, источник всего. Но между Жилой и обращёнными должен быть промежуточный слой — точка, через которую сигнал из глубины преобразуется в команды для поверхностных узлов.

Как в нервной системе: спинной мозг не связан с каждым пальцем напрямую. Между ними — ганглии, нервные узлы, которые собирают и распределяют сигналы. Перережь ганглий и вся область, которую он иннервирует, теряет чувствительность.

— Наро искал не просто трещину, — произнёс я медленно, формулируя мысль по мере того, как она складывалась. — Он слушал пульс. Искал точку, где пульс Жилы и пульс поверхностного мицелия пересекаются. Узел-ретранслятор. Место, где сигнал из глубины выходит на поверхность и распределяется по сети.

— Замковый камень, — повторил Варган.

— Замковый камень, — согласился я. — Одна точка. Один узел. Три капли.

Варган впервые за весь разговор улыбнулся. Короткая, жёсткая улыбка, которая не касалась глаз.

— Вот теперь ты думаешь правильно. Не бей зверя в шкуру, лекарь. Бей в горло.

Я поднялся. Табурет скрипнул по доскам. В голове стучал пульс и вместе с ним стучала мысль, настойчивая и требовательная: найти узел. Не идти к Жиле вслепую, не заливать разлом экстрактом в надежде попасть. Найти коммутатор. Определить его координаты. Ударить точно.

— Спасибо, — сказал я от двери.

— За что?

— За Наро. За то, что рассказал.

Варган откинулся на стену и прикрыл глаза. Свет свечи лежал на его лице, и морщины казались глубже, и борода гуще. Он был похож на дерево, которое пережило слишком много бурь, но всё ещё стоит, потому что корни ушли в скалу.

— Наро был умнее меня, — произнёс он, не открывая глаз. — И умнее тебя, но он умер. Знаешь почему?

Я ждал.

— Потому что он хотел в одиночку решить все проблемы…

Он открыл глаза.

— Не ходи один, лекарь.

— Не собираюсь, — ответил я, и это была правда, потому что Тарек стоял у крыльца Варгана, когда я вышел, и его копьё начищено, а лицо спокойно.

Я не пошёл к дому — пошёл к южной стене, туда, где толстый корень ясеня выходил из земли, и сел, прижал ладони к коре, и замкнул контур.

Витальное зрение вспыхнуло.

Я потянулся вниз. Поток информации хлынул навстречу — шум решётки, гул «кабелей», вибрация сотен узлов, и я фильтровал этот поток так, как фильтровал рентгеновский снимок, отсекая мягкие ткани, чтобы увидеть кости.

И увидел.

Одна точка. Примерно три километра к югу от деревни, чуть восточнее прямой линии к Жиле. Глубина в три-четыре метра. Она пульсировала, но не в ритме Жилы и не в ритме обращённых, а в собственном, промежуточном, как будто переводила один язык на другой. От неё расходились каналы вверх к входящим маршрутам с юго-востока, запада и севера.

Золотистое свечение разлилось перед закрытыми глазами:

[ОБНАРУЖЕНА АНОМАЛИЯ]

Источник сигнала: 2.8 км, юг-юго-восток.

Глубина: ~3–4 метра.

Я открыл глаза. Ночной воздух был холодным, и мои ладони, оторванные от корня, мгновенно остыли, а пальцы подрагивали.

Далеко и глубоко, но ближе, чем Жила. Намного ближе.

Тарек стоял в пяти шагах. Он видел, что я медитировал, и не мешал.

— Нашёл? — спросил он.

— Нашёл, — ответил я.

И теперь точно знал, куда идти.

От автора:

Они ломают драконов болью и плетью. А я читаю их язык тела и вижу шкалу доверия. Пора показать им истинную Связь. https://author.today/reader/557527/5277390