Глава 46 Побег

Серые дождливые дни, ночные встречи с жуликоватыми людьми, смотрящими не в глаза, а в переносицу. Недоговорки Зураба, долгие ожидания у причала, теплое дыхание Мишель по ночам. Время уносится стремительной рекой. Внутри меня — неумолкающее тиканье метронома. Оставленные Джеком деньги тают, как лед на солнце. Подозреваю, что нас обжуливают безбожно. Чувствуют, сволочи, как нас поджимает. Странное чувство, будто я живу по инерции. Гадаю, когда кончится уклон, и я окончательно остановлюсь.

Вот, наконец, пластиковые квадратики новых документов у нас в руках. Будь благословенна продажность чиновников! Я теперь зовусь Сержем Эбботом. Мишель превратилась в Мари Фицпатрик. Человек, что передал документы, уверяет, что все чисто. Был сбой в системе электропитания, затем фрагмент базы данных был подгружен из резервного дампа, с которым успели поработать. Так что стандартный автоматический запрос пройдет. Но на официальный запрос визовой службы нарываться нельзя ни в коем случае. Мне тридцать два года. Мишель — двадцать восемь. Оба родились здесь, на Кришнагири. Мы оговариваем последние детали. Вносим задаток — практически все, что у нас осталось. О том, чтобы показать «черную слезу» не может быть и речи. Команда будет знать только одно: нас троих нужно будет доставить на орбитальную станцию у Земли, где и будет произведен окончательный расчет. Гадаю — как часто Система проверяет паспортные базы данных? Можно подделать все, что угодно, кроме генетического кода. Какое-то вдохновение снисходит на меня — я обсуждаю такие тонкости, о существовании которых еще недавно и помыслить не мог. Я спорю и убеждаю. Я учусь изображать ледяное спокойствие, которое действует на собеседников лучше угроз.

И однажды ночью, наконец, натянутая до предела струна ожидания рвется. События лавиной обрушиваются на нас. Я даже радуюсь: больше не нужно ничего ждать, все страхи и опасения беспорядочно крутятся сорванными льдинами и некогда вглядываться в их мельтешение — нас несет мимо на бешеной скорости.

Мы отваливаем на небольшом катере. Пятна баркасов у причала быстро исчезают за кормой. Швыряет нас безбожно — океан волнуется. При такой погоде Мишель скоро превратится в зеленую тряпку. Улыбающийся человек в рубке спокоен.

— Не дрейфь, парень. И не такие дела проворачивали, — успокаивает он. Его помощник не так разговорчив. Делает вид, что дремлет в кресле. Триста двадцатый обнаруживает у него автоматический пистолет.

— Ладно, Матиас. Это я так, с непривычки, — отвечаю, чтобы не молчать. Матиас — тот самый человек, с которого началась наша цепочка. По нынешним временам — старый знакомый, не иначе.

— Боишься качки?

— Да нет, в общем, — пожимаю плечами. — Сколько нам идти до точки рандеву?

— Если погода не изменится — часов восемь. В каюте чисто, можешь пока поваляться со своей кралей, — он скабрезно скалит ровные белые зубы. Помощник прекращает притворяться спящим и громко ржет у меня за спиной.

— Десяток миль отойдем, дадим полный ход. Будет немного трясти. Лучше пристегнитесь заранее.

— Знаю я ваши «немного трясти».

Они снова смеются, словно я удачно пошутил.

— Еда в шкафчике, вода там же, — напутствует меня Матиас. Имени его напарника я не знаю.

На душе отчего-то неспокойно.

«Агрессивных намерений не обнаружено», — на всякий случай сообщает Триста двадцатый.

«Ладно, дружище. Это у меня так, мандраж».

Мишель встречает меня внизу — краше в гроб кладут.

— Плохо? — спрашиваю я.

Она молча кивает, страдальчески глядя на меня. Глаза ее из-за черных теней кажутся огромными. Я ложусь на узкую койку, прижимаю к себе дрожащее тело. Набрасываю поверх нас страховочный ремень.

— Попробуй уснуть. Пока еще не трясет. Скоро дадут полный ход.

— Хорошо, — тихо отвечает она. — Можно, я тебя обниму?

— Обними.

Она оплетает меня ногами, как цепкая обезьянка.

— Мне холодно, — шепчет она.

Одной рукой я сдергиваю с держателя грязный лоскут — одеяло. Советую:

— Дыши ртом. Если будет чего-то хотеться — говори, не стесняйся.

Она кивает, дрожа. Молча слушаем гул двигателя и удары волн по корпусу. Тепло наших тел смешивается. На мгновенье мне кажется, что все у нас как прежде. Тяжелое забытье опускает мне веки. Мишель иногда тихо стонет, и тогда я стискиваю ее крепче. Потом снова ныряю в полусон-полуявь.

Гул движка стихает неожиданно быстро. Переходит в еле ощутимую дрожь палубы. Тревожных полчаса отрабатываем малым ходом против волны. Наружные люки задраены насмерть. Вода в коридоре жалобно хлюпает под ногами. Переборки чуть слышно потрескивают. Вид из рубки демонстрирует не катер, а какую-то подвсплывшую старомодную подводную лодку — светящиеся пенные валы прокатываются по палубе, клокочут на лобовом стекле, гремят курьерским поездом мимо на корму. Шпигаты не справляются — вода хлещет с бортов, точно кому-то вздумалось поливать море из брандспойта. Катер ворочается огромным зверем, с дрожью зарываясь в очередную волну и мощно отряхиваясь, упрямо вылезая к свету хмурого утра. Этот мертвенный свет превращает окружающий пейзаж в изрытые белыми расщелинами горы. Мы — щепка на воле волн, океан вокруг чудовищно огромен, мы живы только по его странной прихоти и даже невозмутимый громила-помощник в кресле штурмана тих и задумчив перед лицом непередаваемо чуждой человеку стихии. Писк радара. «Вот он», — с облегчением говорю я. Очередная волна в досаде бьет нас в скулу — Матиас перекладывает руль на правый борт. Столб брызг обрушивается вниз, стучит тяжелым дождем.

— Кимо, на корму. Серж, страхуй его. Привяжись, — командует шкипер.

Палуба — скользкий водный аттракцион. Шкот, которым я обвязываю себя, представляется жалкой соломинкой на фоне пенных потоков, то и дело окатывающих нас по пояс. Спасательный жилет превращают меня в неуклюжий манекен.

Огонек за бортом прыгает вверх-вниз. Вспоминаю, как низко сидит в воде рубка батискафа. Невольно ежусь, видя почти наяву, как обрушиваются холодные потоки в трубу шлюза, перехлестывая через почти декоративный козырек.

Джека цепляем только с третьей попытки. Кимо крепко упирается ногами, выбирая трос. Я почти повисаю на нем, второй рукой до боли стиснув скользкий металл леера. Я с какой-то безнадежностью думаю, что Джека сейчас расколотит о борт, и жду тупого звука с кормы, но его все нет, а Кимо выбирает и выбирает кольца, кажущиеся бесконечными. И внезапно Кимо перемещает свой вес, да так, что я едва не обдираю пальцы о его жилет, и когда я пытаюсь обрести равновесие, что-то неуклюжее ползет на коленях мимо меня и хватается судорожно скрюченными пальцами, и вода от очередной волны перехлестывает через его спину, и становится ясно: этого ей ни за что от палубы не оторвать.

— Привет, Джек, — говорю я, хотя и знаю, что он меня не услышит.

Я оставляю его в каюте вместе с Мишель, которой совсем плохо. Джек сбрасывает мокрую рубаху, до красноты растирается полотенцем. Стуча зубами, выпивает полкружки какого-то пойла, обнаруженного в шкафчике с едой. Я поднимаюсь в рубку.

— Порядок, — говорю Матиасу. Тот невозмутимо кивает. Катер обиженно ревет, тараня волну.

Обратный путь в каюту несравненно более труден. Палуба под ногами совершает немыслимые скачки, я то и дело повисаю на поручнях, скользя ногами по мокрому настилу. Утробный гул движка глушит все звуки. Распахиваю двери каюты. В тусклом свете вид копошащихся на койке полуодетых тел кажется омерзительным клубком насекомых-переростков.

— О, черт! — только и могу я сказать. — Да как они силы-то нашли!

Видимо, я недооценил уровень зависимости Джека от моей крошки. Но на злость и ревность сил у меня уже не остается. Гулкая пустота давно поселилась внутри. Равнодушно усаживаюсь тут же, в коридоре, нащупав откидное сиденьице и вцепившись в поручень. Забытая дверь ритмично хлопает. Сквозь гул двигателей мне чудятся звуки. Или это воспаленное сознание их выдумывает. Кажется, даже могу различить размеренное поскрипывание койки. Хотя бред, конечно, — это петли двери скрипят, перед тем, как она с размаху впечатывается в переборку. Еще мне чудятся стоны. Так стонут раненые животные, прося пощады. Я трясу головой, отгоняя бред. Стон повторяется. Или даже крик. Я начинаю дико хохотать. Этот мир сбрендил вместе со мной. Увещевания Триста двадцатого слышны далеким шепотом. Я еще смеюсь, когда после очередного хлопка двери голова Джека выезжает в коридор. Хихикая, я склоняюсь над ним. И тут он снова уезжает назад вслед за креном палубы, оставляя за собой влажный красный след. След маслянисто блестит, отражая потолочные плафоны. Вытирая слезы, выступившие от смеха, заглядываю в каюту. Тело Джека — такое смешное со спущенными до колен штанами, сверкая белыми ягодицами, вновь устремляется ко мне. Кровь хлещет из него, как из бочки. Весь пол крохотной каюты заляпан красным. Красные капельки шустро расползаются по сторонам вместе с очередной волной. Мишель безуспешно борется с одеждой, одной рукой цепляясь за привязной ремень. Грудь ее и руки выкрашены алым. Она размазывает кровь с искаженным до неузнаваемости лицом. Ее затравленный взгляд останавливается на мне. Руки Джека то поднимаются к голове, то прижимаются к бокам. Он будто плывет по палубе. Я приподнимаю его над комингсом и труп, перевернувшись на бок, вываливается в коридор. Глубокие раны зияют на груди и животе. Бог ты мой! Парень просто искромсан. За что ты его так, крошка?

Губы Мишель неслышно шевелятся. Она оставляет попытки одеться.

— Я не слышу.

— Я… для нас! — доносятся обрывки ее крика.

— Не слышу.

Она ползет ко мне, скользит коленями в крови. Падает на живот. Поручень вырывается у нее из рук. Вид ее ужасен. Наверное, такими принято изображать грешников в аду.

— Милая, да ты просто мясник, — бормочу я, отодвигаясь от нее. От одной мысли, что она прижмется ко мне, к горлу подступает тошнота.

— Я сделала это для нас! — кричит она мне в лицо. — Ты же хотел его смерти! Вот он! Смотри! Я сделала это за тебя!

Она перегибается пополам и извергает из себя остатки ужина. Запах в каюте становится просто невыносимым. Мишель глухо рыдает, стоя на коленях. Пальцы ее, вцепившиеся в поручень, совсем побелели. Кажется, будто она молится, воздев руки. Она еще пытается что-то сказать. Губы ее не слушаются. Единственное, в чем мне хочется ей признаться сейчас, — в том, что я с удовольствием убил бы не Джека, а ее.

— Убери его! Слышишь? Побудь мужчиной, черт тебя подери!

Вода устремляется вниз бурным потоком. Я почти лежу на крутом трапе, зажмурив глаза, и пережидаю, пока она схлынет. Тело Джека будто из свинца. Я никак не могу пропихнуть его вверх, оно цепляется руками, коленями, даже голова его, свесившись на бок, норовит заклинить туловище в тесном проходе. Пенный поток заливает меня, я отфыркиваюсь, как морское животное, в коротком коридоре уже по щиколотку воды, и ярость, злость на себя, на Мишель, на этот упрямый кусок мертвого мяса придают мне сил. Очередная волна захлестывает меня с головой, горько во рту, жжет глаза, но тело уже исчезает, смытое за борт. Люк отрезает шум волн. Покойся с миром, чувак.

Хлюпая ботинками, добираюсь до трапу в рубку. Мишель по прежнему висит на поручнях. Совершенно обессилела.

— Порядок? — невозмутимо спрашивает Матиас, когда моя голова просовывается в рубку. Интересно, что им сейчас мешает треснуть меня по голове рукоятью пистолета и так же сбросить в море?

— Порядок, — отвечаю устало.

Матиас кивает и отворачивается.

— Надо бы воду откачать, — говорю я.

— Сначала приберись, — произносит он, не поворачиваясь.

Тело Мишель кажется обжигающе горячим. Она безвольна, как кукла. Кое-как стираю с нее кровь мокрым полотенцем. Привязываю к койке. Обвязываю одеялом. Нахожу и выбрасываю орудие преступления — нож для разделки рыбы. Часа два, не меньше, монотонно матерясь, драю палубу пенной жидкостью. Работа удерживает меня от вспышек ярости. Вылить за борт ведро красной воды — целая проблема. Приходится курсировать через рубку и обратно. Каждый раз, когда я выплескиваю содержимое за борт, в промежутке между волнами, я жду, что здоровяк Кимо выстрелит мне в спину или просто наподдаст ногой. Но он старательно делает вид, будто дремлет, хотя я чувствую затылком его изучающий взгляд.

— Юджин, — слабым голосом зовет меня Мишель.

— Чего тебе?

— У него с собой были камушки. Много. На троих не делится.

— А на двоих?

— Пожалуйста, верь мне. Я должна была это сделать. Он был мне противен.

Я молчу, не зная, что сказать.

— Двести миллионов, — говорит она.

— Что?

— Там камней — на двести миллионов, не меньше. С этим можно начать жить заново. Половина — твоя.

Смотрю на ее бледное лицо. На мокрые волосы, торчащие сосульками. На лихорадочно блестящие глаза. Кажется, ничто больше не способно пробудить во мне интерес к этой женщине. Я вспоминаю нашу первую встречу в кают-компании межзвездного лайнера. Как она шла ко мне в своем облегающем платье, провожаемая жадными взглядами. Теперь она больше не кажется мне загадочной. Она просто часть Системы. Такая же женщина, как и десятки других, что я знал. Все, что я себе нафантазировал, — чушь, иллюзия. Ничто не способно тронуть ее душу, кроме целесообразности. Я гадаю, что еще понадобилось от меня этому горячему телу, внутри которого нет ни капли тепла. Я пытаюсь найти в ее лице знакомые черты, но вижу только отдельные фрагменты. Ямочки на бледных щеках, высокий лоб с вертикальной складкой, заострившийся нос, прикушенную нижнюю губу. Глаза ее зовут меня. Я хочу отвести взгляд. И не могу.

— Возьми, — она протягивает мне ремень, достав его откуда-то из-под одеяла.

— Что это? — спрашиваю, очнувшись от наваждения.

— Это его пояс с камнями. Надень.

— Ты мне настолько доверяешь?

— Дурак, — говорит она, слабо усмехнувшись, и отворачивается.

Загрузка...