Знание-сила, 1999 № 04

Звенья в цепи поколений

Думая о Льве Киселеве, я вдруг осознала, насколько волнующе и незаурядно сочетаются в этом человеке его устремленность в будущее и глубокая, трагическая и значительная связь с прошлым. Такие звенья в цепи поколений и не дают ей разорваться. Очень захотелось, чтобы читатель ощутил эту связь времен и немного больше узнал о Льве Львовиче Киселеве и о его отце – известном вирусологе и иммунологе Льве Александровиче Зильбере. Мы печатаем отрывок из книги Анатолия Шварца «Во всех зеркалах».

Екатерина ПАВЛОВА

В начале войны жена и оба сына Зильбера попали к немцам. Это было безнадежно. Два человека надеялись видеть их живыми: набожная мать Валерии Петровны и ни во что, кроме своей звезды, не верящий Лев Зильбер. Но помочь им он был бессилен.

Их гнали без передышки от Истры до Смоленска. Захваченные на даче у друзей, они в чем были, почти раздетые иити днем и ночью по замерзшему большаку. Отступая, немцы угоняли всех. Впервые разгромленные, еще не понимавшие, что могут быть разгромлены, они ожесточились, мстили. Зильбер жил далеко, когда его жена и дети под конвоем уходили мимо пустых, остывших, белых деревень в другую сторону, на запад. Разбитые лафеты, сожженные и обмороженные трупы, запустение, печаль, смерть – все признаки войны лежали на их пути. Но суровость той зимы работала не только против немцев, и погибнуть еще в самом начале этого пути им было почти неизбежно.

Спасла случайность. Валерия Петровна с детства владела языком. И конвоиры, растерянные, злые, слышав несколько знакомых слов, смягчались, иногда тайком совали ей в руку кусочек хлеба, пускали отогреться. Бог знает, о чем они думали, эти немцы, возможно, их трогала не участь, кто же станет думать о ней среди войны, а горестный вид этой женщины. Укутанная в тряпки, с вещмешком, она версту за верстой несла на руках годовалого сына, а рядом шел постарше – это был Лева, Лев Львович, которому исполнилось уже четыре. Он нес мешочек крупы для Феди, прихваченную еще в лаборатории спиртовку, на которой мать тут же у заснеженной дороги варила кашу, через плечо устроил ботинки, правой рукой он прижимал корзину с большим сибирским котом. Так они двигались в Германию. Иногда конвой сажал их на военный порожняк, шедший в немецкий тыл за бензином, они взбирались на ледяные баки, натягивали на себя всю ветошь и, перекатываясь, стараясь удержаться, ехали дальше – на запад. Уже давно умолк обессилевший от крика Федя, не вынес тряски, выпрыгнул из корзины кот, а их все гнали, гнали…

В саксонском городишке Хемниц их ждал трудовой лагерь и нарукавные нашивки – по синему полю три белые буквы «OST». Началась другая жизнь. Брюква, нары, крысы, целодневный труд и вечная забота о пропитании, тепле. Взрослых затемно уводили на работу, дети оставались в бараке, играли в непривычно тихие, какие-то немые игры, зимой под страхом смерти таскали брикеты торфа, жгли микрокостер и варили кашу, до последней крупинки разваривали, потом молча пировали. А лагерь по странной прихоти судьбы размещался на фабрике детских игрушек.

В апреле сорок пятого Хемница не стало, город был уничтожен с воздуха. Налет застал всех пленных на работе, и первая мысль: что с детьми? Валерия Петровна кинулась через горящие кварталы в лагерь, прибежала, вот их барак, дверь настежь: живы! Рок это был, какая-то невероятная случайность или пилоты умышленно щадили лагерь, она не знала, думать не хотела, среди руин города Хемниц невредима стояла лишь фабрика игрушек.

После победы их везли в Бреслау, в лагерь перемешенных лиц. Поезд шел медленно, стопорил на полустанках, но оставалось уже недолго, впереди был Дрезден. И вдруг на последнем перегоне, набирая ходу, состав гулко, вагон за вагоном, стал ухать под откос. Кто-то высунулся из дверей, закричал: «Прыгай, прыгай…» И сразу из всех вагонов стали кидаться, посыпались, расшибаясь в кровь, испуганные люди. Валерия Петровна бросила детей на пол, упала рядом и, оцепенев, слушала, как рушатся, трещат передние вагоны. Вокруг никого, в распахнутых дверях, как в раме, застряло солнце, бешено бегущее по горизонту, и, глядя на этот бег, она всем телом поняла, как быстро они несутся к смерти. Вагон шел вперед, вот его вздыбило, занесло, хруст… Четверть века минуло с той поры, нет уже Зильбера, состарилась Валерия Петровна, выросли дети… «Да, – говорит она, – задним числом рассказываешь – страшно, а тогда… Тогда я все время думала одно; сохранить детей, вернуться к Леве, мы ведь тоже не знали, где он, война…» И этим простым «вернуться к Леве» здесь было сказано все.

Л.А. Зильбер – профессор Института усовершенствования врачей, Москва, 1932 (?) год (между двумя арестами)

В своей лаборатории, 1950 год

Лондон, 1962 год. Слева – французский иммунолог Пьер Грабар

На семидесятилетии Л.А Зильбера в Институте эпидемиологии и микробиологии имени Гамалеи. Л.А. Зильбер, Валерия Петровна Киселева, между ними – профессор Милан Хашек, март 1964 года

Международный симпозиум «Специфические антигены опухоли», посвященный Л.А. Зильберу, Сухуми, 1965 год. Слева направо: профессор Сакс, профессор Харрис, Л.А- Зильбер, профессор Сейбин (создатель вакцины против полиомиелита)

Самая Мысль о возможности внутриядерного размножения возбудителя злокачественных опухолей возникла у меня после беседы с Н.Ф. Гамалея в 1935 году.

Гамалея допускал, что могут существовать вирусы, размножающиеся в клеточных ядрах, и обратил мое внимание на старые работы Хавкина и Мюллера… Эти работы действительно интересны. Хав кин выяснил, что паразиты, попадая в протоплазму инфузорий, быстро погибают, но те паразиты, которые достигают ядра, оказываются защищенными и сами вызывают гибель туфелек.

Однако аналогия еще не доказательство…

Когда Лев Александрович Зильбер в ноябре сорок четвертого года впервые высказал вирусную гипотезу рака, в нее верил один человек – это был Лев Александрович Зильбер. Но вера его была так сильна, что ее хватило на последующие двадцать два года его жизни. Он, собственно, и не ждал одобрения коллег, заявляя эту свою необычную идею. Наоборот, ему хотелось втянуть их в спор, осилить. Пылкий человек, одним ударом он решил разрушить, перевернуть всю онкологию.

Но перед ним стал своего рода психологический барьер. Вирусы чуть не со дня открытия попали в разряд плотоядных хищников, паразитов клетки. Никто не верил, даже в мыслях не мог допустить, что вирус, маскируясь, может годами жить в клетке, ничем себя не проявляя, – Зильбер был в этом убежден. «Размышляя над громадным материалом по поводу рака, я подумал, что инфекционный агент может не только уничтожать клетки – он может их изменять!»

Среди нахлебников и паразитов он предсказал существование особой породы вирусов-перевертышей, обманчивых, тихих, внезапно мстящих клетке за приют. И этой мыслью, казавшейся ему такой естественной, логичной, Зильбер хотел повернуть онкологию на новый путь.

Опасное дело, вот так, спрохвала, устраивать переворот в науке. Логика его была дерзка, умна, с дальним прицелом – ее отвергли. Зильбер был осмеян. «Что ж, – говорил он в таких случаях жене, – ты же знаешь, Валюша, меня признают, когда нельзя уж не признать». И продолжал борьбу.

На этот раз, хоть он и жаждал схватки, аргументов у него было наперечет. Один только опыт Зильбер постоянно приводил в подтверждение своей догадки: раз ему удалось перевить рак с крысы на крысу, экстрактом опухоли, в котором не было ни одной клетки, мог быть только вирус. Но даже этот единственный эксперимент в новых условиях не повторялся, и сколько он ни фильтровал, как ни отцеживал опухоль от клеток, мыши, которым он упорно, лень за днем вводил этот бесклеточный экстракт, оставались живы. Он когенный вирус был неуловим.

Год прошел в гнетущих неудачах. «Накопились груды протоколов, но дело не двигалось ни на шаг». Зильбер досадовал, ярился, листая лабораторные журналы, язвил сотрудников: «Грязный опыт, не умеете работать!» Идея требовала экспериментальных доказательств, фактов, а он, рискуя прослыть пустобрехом, опыт за опытом сбрасывал в трап.

Но был же вирус, был… Стиснув зубы, Зильбер менял варианты, методы, придумывал какие-то особые резиновые фильтры, перебил легион мышей – и ничего не мог поймать. Все шло ему наперекор, и самое время было отказаться, бросить этот безнадежный лов. Но нет, слишком долго он вынашивал идею, много на нее поставил. Вирусов не нашли? Что ж, будем искать в опухоли вирусный белок, по следу попробуем настигнуть зверя. Должна же раковая клетка чем-то отличаться от здоровой, болезнь от нормы, жизнь от смерти – или он совсем профан?

Й, заложив с этой мыслью серию новых экспериментов, он стал ждать. А в городе была уже весна, война кончалась, и, возвращаясь в Щукинское, в опустелую квартиру, Зильбер всякий раз надеялся найти в дверях письмо, весть оттуда. Нет, не было письма, он жил олин, знал, чувствовал, неистребимо верил. что они вернутся, не могут не вернуться, но если бы его спросили, почему он верит, он вряд ли сумел бы объяснить, верил – и все туг, без этой веры ему просто бы не выжить.

И однажды письмо пришло. «Милые наши, дорогие! Вот только сейчас, после трех с половиной лет полной невозможности, можем дать о себе знать, – Валерия Петровна сообщала полевую почту и, не чая застать его дома, просила мать: – Если Лева жив и в Москве, пусть немедленно напишет».

В ту же ночь Зильбер пришел к наркому: «Георгий Андреевич!

Моя семья цела – я еду!» – «Куда?» – «А это вы должны мне сказать». Митерев не удивился, достал список полевых почт: «Лагерь находится в Эльсе под Бреслау». – «Я еду», – повторил Зильбер. – «Каким образом?» – «А это вы должны мне сказать…» В конце концов Митерев взял бланк чрезвычайных полномочий и крупно написал: «Профессор Зильбер направляется для проверки санитарного состояния сборных лагерей…»

Наутро он приземлился в Темпельгофе. А в полдень, получив задание от начсанфронта, мчался на военном «джипе» по автостраде на Бреслау. «Не останавливайтесь, – напутствовал их генерал Знаменский, – а то пришьют». Водитель был вооружен, Зильбер сидел у пулемета и мучительно гадал, как он отыщет их среди десятков тысяч? В письме Валерии Петровны была загадочная строчка: «работаю по специальности» – что могло это значить? Не изучает же она иконы в лагере перемещенных лиц. Потом он вспомнил о второй профессии жены: лаборантка. И решил начать с аптеки. Фатальный все ж таки был человек: именно там работала Валерия Петровна.

Восьмого июля, два месяца спустя после войны, он нашел свою семью.

Опердежурному Адлерсхофа Профессора Зильбера и с ним двух женщин и двоих детей посалить на самолет, улетающий в Москву в 6.00 – 28.7.45.

Генерал Ковалев.

«Дуглас» выходил на полосу, моторы уже радостно гудели, и в это время откуда-то сбоку вынырнул лейтенант с флажком. Все стихло. «Профессор, вы полетите на другом самолете». Зильбер не двигался. «Профессор…» – снова начал лейтенант. Зильбер посмотрел на часы: пять минут седьмого. «Почему мы еще здесь? – это пилоту. – Пора». Ах, черт возьми, опять не везет. «Профессор, вам придется уступить, генерал просит… Вас отправят через сорок минут». В жизни, наверно, не слышал этот лейтенант таких громов, но все-таки ссадил их с самолета. Зильбер с тоской смотрел, как «Дуглас», сделав круг над Адлерсхофом, взял курс на восток; они летели следующим, в грозу, обломный дождь, едва добрались, на аэродроме узнают: «дуглас» разбился, в живых никого.

Третий раз смерть пробежала где-то рядом. А они все целы, целы! Господи, дай ему сил вынести все эти напасти и устоять, не сойти с ума от всех щедрот судьбы. Дети в брюшняке, Валерия Петровна едва держалась, но все живы, вместе – он вез их в Щукинское и не верил: теперь-то, кажется, мы дома?

Михаил Бронштейн