Знание-сила, 2003 № 01 (907)

Ученые исследуют Коран

4 марта прошлого года в газете «International Herald Tribune» была опубликована статья американского журналиста Александра Шитлле под заголовком – «Ученые исследуют Коран». В ней говорилось, что события 11 сентября 2001 года привлекли внимание ученых к фундаментальным основам ислама, запечатленным в Коране. Однако исследование этой книги и ее истории оказалось далеко не безопасным занятием.

Шиттле рассказывает о недавнем исследовании немецкого ученого Кристофа Люксенбурга «Сиро-арамейское прочтение Корана», которое никак не могло найти издателей, – немецкие издательства страшились публиковать эту работу! Хотя в ней всего лишь утверждалось, что текст Корана на протяжении столетий читался, интерпретировался, а потому и переписывался с определенными ошибками.

Не удивительно, сетует газета, что Коран до сих пор по-настоящему не изучен, нет широких научных исследований, как, например, по истории иудаизма и текстам Ветхого Завета.

Тем не менее и сегодня в отношении истории Корана и самого ислама уже предложено несколько оригинальных и увлекающих воображение научных гипотез.

Известно, что ранний ислам сформировался под сильным влиянием иудаизма, занесенного в Аравию переселившимися сюда в начале новой эры евреями (например, Медину (Ятриб) населяли целых три еврейские общины). Из иудаизма ислам заимствовал учение о едином Боге и многое другое, причем заимствование происходило легко, поскольку лежало в русле уже существовавшей издавна традиции, согласно которой арабы, как и евреи, происходят от праотца Авраама («первым арабом» считается Ишмаэль, сын Агари, наложницы Авраама). Хорошо известно также, что в дальнейшем Мухаммед решительно повернулся против евреев, и весь Коран пронизан призывами к их истреблению («И скажет куст: о мусульманин, о Абдалла! За мной скрывается еврей – приди и убей его!»). Иногда это объясняется отказом ятрибских евреев принять ислам, но известный английский историк-арабист Бернард Льюис считает попросту, что «евреи Медины играли роль балансира между двумя враждующими арабскими общинами и поэтому были ненавидимы обеими». Мухаммед, по Льюису, видел свое призвание в объединении арабов, а евреев считал главной помехой такому объединению. Однако ненависть к евреям не утихла и после арабского объединения под знаменем ислама. И чуть ли не первым делом самого Мухаммеда, а потом его преемников стала подготовка похода в Палестину (она была захвачена калифом Омаром в 638-640 годах). Историки до сих пор спорят о военностратегических целях этого похода, но именно неясность таких целей заставляет думать, что Мухаммед попросту завещал своим преемникам подсечь самые корни иудаизма, отняв у него «землю праотцев» и превратив ее в «землю ислама». Некоторые историки на этом основании полагают, что в основе этой неукротимой ненависти лежало непримиримое, не на жизнь, а на смерть, религиозное соперничество, вроде того, которое породило яростный антисемитизм раннего христианства. Но во времена раннего ислама евреи давно уже не представляли собой того сильного конкурента, каким они были в отношении раннего христианства во времена Римской империи. Тут явно скрыта какая-то тайна, разгадка которой требует отказа от устоявшихся представлений и выдвижения альтернативных гипотез. Оказывается они есть.

Одна из них предлагает присмотреться к религиозным особенностям раннего ислама. Он действительно заимствовал у иудаизма весьма многое, но, кроме того, в исламе есть и христианские элементы. Само по себе это не так уж странно – всякая более поздняя религия складывается на основе заимствований из предшествующих. Странность в том, что иудейские и христианские заимствования в исламе отражают не вполне ортодоксальный иудаизм и не вполне ортодоксальное христианство, а скорее, влияние каких-то сект или даже ересей. Так, изнурительные и долгие мусульманские посты ближе к уставам ранних христианских аскетических монастырей, чем к более позднему византийскому христианству, а апокалиптические описания Страшного суда, ближе к представлениям кумранской общины евреев, чем к традиции иерусалимской ортодоксии. Наконец, в раннем исламе с его идеей «цепи пророков», последним из которых является Мухаммед, можно увидеть и черты гностической ереси: именно такую идею провозглашала известная гностическая секта манихейцев.

Шведский исследователь Тор Андре предложил другую альтернативу происхождения ислама. По его мнению, ранняя проповедь Мухаммеда выдает близкое знакомство с идеями монастырского христианства. Не исключено, говорит Андре, что во время своих торговых скитаний по Южной Аравии и Синайскому полуострову Мухаммед мог побывать в тамошних монастырях, познакомиться с уставами и прельститься их бытом.

Но в гипотезе Андре слишком много слабых мест. Достаточно упомянуть, что имя Иисуса встречается в Коране всего четыре раза, а имя Моисея – около ста раз. Образ Моисея как первого религиозного учителя в исламской «цепи пророков» буквально пронизывает ранний ислам. На его приоритет в создании монотеизма ссылается и сам Мухаммед: «Ибо до этой книги (Корана. – Р.Н.) была книга Моисея (Тора. – Р.Н.)». Кто мог внушить Мухаммеду такое неортодоксальное представление о Моисее и такое уважение к нему? – спрашивает еврейский историк Гойтейн.

И отвечает собственной, еще более нетривиальной гипотезой. Среди еврейских сект, во множестве возникших в иудаизме на переломе эпох, существовала и неведомая нам секта «Последователи Моисея», или «Бней Моше». Возможно, она возникла, говорит Гойтейн, как реакция на ортодоксальный иудаизм. Исследования текста Торы уже давно показали, что в иудаизме все время шла подспудная борьба между священниками Храма, пытавшимися «поднять» роль Аарона, прародителя левитов, в ущерб авторитету и значению Моисея.

Секта эта, полагает Гойтейн, видимо, бежала из Палестины во время Иудейской войны и последующей разрухи, бежала намного дальше, чем кумранская община, – в самую Аравию. Такое предположение подтверждается тем, что первые упоминания о появлении евреев в Аравии датируются именно началом новой эры.

Впоследствии в Аравию бежали и другие еврейские общины, но это уже скорее всего были вполне ортодоксальные иудеи. Поэтому община «Бней Моше», рассуждает Гойтейн, должна была оказаться среди них своего рода изгоем. И вполне правдоподобно считать, что в поисках союзников и покровителей лидеры секты «Бней Моше» искали контактов с арабами. Таинственность, гонимость уединенного еврейского племени, почитаемая им величественная фигура древнего пророка, его религиозное учение, которое «Последователи Моше» противопоставляли более позднему, «испорченному» раввинами иудаизму, – все это могло произвести резкое и неизгладимое впечатление на экзальтированного арабского юношу Мухаммеда и запасть ему в душу так глубоко, что впоследствии отразилось и в его собственной проповеди и религиозном учении. Не на этих ли первых своих духовных учителей, спрашивает Гойтейн, намекал много позже сам Мухаммед в седьмой суре Корана: «Среди последователей Моисея (евреев. – Р.Н.) есть одно племя, которое выше всех в своем следовании Истине и судит в соответствии с ней»?

Тогда вполне понятна и последующая резкая вражда Мухаммеда с основными ортодоксальными еврейскими общинами Аравии. Мухаммеду могла показаться нестерпимо узкой и догматичной, а главное – непримиримо враждебной их ортодоксально- раввинистическая доктрина. Недаром он объявил ее «порчей Истины», «позднейшим извращением». В таком случае, говорит Гойтейн, преследование пророком мединских евреев следовало бы рассматривать как своего рода «религиозную войну» со всей присущей таким войнам нетерпимостью и беспощадностью. И тут возникает соблазн истолковать и последующее стремление Мухаммеда завоевать Палестину (осуществленное его преемниками) как продолжение все той же «религиозной войны» – вроде состоявшихся много позже крестовых походов во имя «освобождения Гроба Господня» от «неверных». Но ведь в Палестине к тому времени (первая треть VII века) евреев практически уже не было. От кого же Мухаммед завешал ее «освободить»?

На этот ключевой вопрос ответили новые участники заочного спора вокруг раннего ислама и происхождения Корана. Ими были американские исследователи Патришия Кроне из Института высших иследований в Принстоне и Майкл Кук из Принстонского университета, оба – выходцы из Школы ориентальных и африканских исследований в Лондоне. Их гипотеза буквально взорвала все представления о генезисе ислама и его основополагающей книги.

Свою докторскую диссертацию «Агаризм, или становление исламского мира» Кроне защитила уже в 50-е годы. Но переворот в представлениях об истории ислама в этой диссертации был настолько решительным, что отдельной книгой (в расширенном виде) она вышла только в 1977 году в соавторстве с другим историком, профессором Принстонского университета Майклом Куком. Книга вышла в издательстве Кембриджского университета. Престижное издательство не случайно опубликовало диссертацию Кроне – к тому времени бывшая аспирантка вошла в число ведущих ориенталистов мира, стала профессором известного принстонского Института высших исследований и автором целого ряда глубоких и всеми признанных работ по истории раннего ислама.

Открывая книгу Кроне и Кука, мы оказываемся в совершенно незнакомом мире. Нам как будто рассказывают совершенно другую историю, хотя и с теми же самыми героями.

Кроне смотрит на историю становления исламского мира глазами тех свидетелей, показания которых прежде всегда оставались в тени. До нее история раннего ислама изучалась преимущественно по арабским источникам. Но с таким же успехом можно изучать историю раннего христианства, пользуясь только Евангелиями. Но (это выявилось в последние годы) все арабские хроники, описывающие эпоху раннего ислама, созданы, на самом деле, много позже тех событий, которые в них описаны.

И прежде всего, нет никаких доказательств существования самого Корана – в какой бы то ни было форме – вплоть до конца VII века, когда Мухаммед был давно уже мертв! Как пишет английский историк Джон Вансброу, первые цитаты из Корана (в виде надписей) появляются лишь в 691 году (на стенах иерусалимской Мечети на Скале), причем эти цитаты явно отличаются от тех же мест в нынешнем тексте Корана. Это означает, что в VII веке Коран еще только складывался. Точно так же установлено, что многое из того, что сегодня называется «ранним исламом», то есть нынешний рассказ о жизни и поучениях самого Мухаммеда, основано на текстах, которые сложились через 130- 300 лет после смерти самого пророка (аналогичная ситуация, хотя и с несколько меньшим временным разрывом, характерна, как известно, и для христианства).

Но в таком случае, говорят Кроне и Кук, следует обратиться к свидетельствам других народов – тех, которые в ту пору окружали арабов. И вот тут-то нас подстерегает неожиданность!

Кроне подвергает скрупулезному анализу еврейский апокалиптический текст «Тайна рабби Шимона бар Иохая», который был написан в середине VII века и содержит следующий рассказ о вторжении арабов в Палестину: «И увидел он приход царей Ишмаэля и возопил: «Мало нам было царей Эдома, так теперь еще и цари Ишмаэля?!». Тогда Метатрон, повелитель воинств, ответил ему и сказал: «Не страшись, ибо Всевышний, да будет Он благословен, избрал у них пророка по воле Своей и привел его покорить землю твою, дабы возродить ее в величии ее». И он спросил: «Как нам знать, что это наше избавление?». И ответил: «Не сказано ли у Исайи: «И увидел всадников на верблюдах…» и так далее? Когда пройдет всадник на верблюде, придет за ним всадник на осле и создаст царство. И будет царство сие избавлением Израиля, ибо подобно оно Спасителю, приходящему на осле».

«Спаситель, приходящий на осле» – конечно, Мессия. Те считанные евреи, которые жили тогда в Палестине, вполне могли видеть в арабских всадниках своих избавителей от византийской власти. Но автор текста включает в традиционное еврейское описание прихода Мессии еще и появление арабского пророка на верблюде в качестве его предшественника! Евреи вряд ли отвели бы «сыну Ишмаэля» такую роль, это могло прийти только из арабских источников. И в них действительно есть тому косвенное подтверждение: калиф Омар именуется там «аль-Фарук», что означает как раз «Избавитель», причем утверждается, что это прозвище дал ему, самому выдающемуся своему преемнику, сам Мухаммед* и это весьма знаменательно.

Может быть, не врут и армянские источники того времени, в которых сообщается, что при Омаре правителем Иерусалима был назначен некий еврей? Если свести все эти детали воедино, вырисовывается неожиданная картина: вместо привычной ненависти между арабами и евреями, между мусульманами и иудеями, возникает близость одинаковых мессианских чаяний и надежд!

Привычные представления и сама реальность противятся идеям Кроне, но она привлекает на помощь еще один текст – первый армянский документ, в котором упоминается Мухаммед. Это так называемая Хроника епископа Себеоса. В ней расказывается о бегстве группы евреев из захваченного византийцами в 628 году персидского города Эдесса: «И они ушли в пустыню и пришли в Аравию и искали помощи у детей Измаила, объяснив им, что они их родственники по Библии. И хотя многие готовы были признать это родство, евреи не могли убедить большинство, ибо у тех были другие верования. И был в то время измаильтянин по имени Мехмет, купец, и он предстал перед ними как глашатай истины, и научил их путям Авраамова Бога, ибо он хорошо знал Его пути и хорошо знал историю Моисея. И было ему веление объединить их всех под одним человеком и одним законом, который Бог открыл Аврааму. И сказал им: «Господь обещал эту землю Аврааму и его потомству, поэтому пойдем и возьмем эту землю, которую Господь дал нашему отцу Аврааму». И они все собрались и вышли из пустыни, как из Египта, и разделились на двенадцать колен, и впереди каждого колена шла тысяча израильтян, дабы показать им путь в Землю Израиля. И все евреи по пути присоединялись к ним, и стала у них великая армия, и они послали к греческому императору, и сказали ему, что эта земля принадлежит им по наследству их праотца Авраама».

Здесь немало преувеличений. Но… арабо-еврейские союзнические отношения неожиданно подтверждаются еще одним документом – на сей раз арабским! Он называется «Конституция Медины», и в нем, вопреки каноническим рассказам об истреблении Мухаммедом мединских евреев, говорится, что эти евреи, напротив, вошли в одну общину с мусульманами и были поровну распределены между арабскими племенами, – а ведь именно о таком распределении («тысяча евреев при каждом арабском колене»») и говорит «Хроника епископа Себеоса». Причем эта «Конституция Медины» – несомненно, древний документ, ибо более поздние арабские источники настойчиво пытаются убедить, что вражда между евреями и арабами возникла почти фазу после прибытия Мухаммеда в город; тем больше оснований, говорит Кроне, верить более раннему источнику.

Попробуем теперь собрать воедино все свидетельства, приведенные Кроне и Куком, – к чему это все ведет, что означает?

Если собрать воедино все «свидетельства соседей», приведенные Кроне и Куком, то возникнет довольно связная, хотя и крайне непривычная схема. Поначалу главным стремлением первых мусульман было мессианское стремление чисто «еврейского типа» – отвоевать Обетованную землю – для себя и своих сородичей по Аврааму, своих религиозных учителей-евреев. Евреи, по Кроне, не только приняли эту мессианскую затею с воодушевлением, но и, возможно, сами были ее первыми вдохновителями. Не они ли нашептали Мухаммеду, что он является продолжателем дела Моисея и что ему, как и самому Моисею, суждено вывести свой народ из пустыни (только в данном случае не из Синайской, а из Аравийской!) в Землю обетованную, то есть совершить своеобразный «арабский Исход»?

Но если план завоевания Палестины действительно был такой религиозно-мистической попыткой повторения Исхода, то нельзя ли найти следы этого в ранних исламских источниках? – спрашивает Кроне. И ей удается найти эти следы! Как? Она задается странным на первый взгляд вопросом – как могли называть себя эти первые последователи Мухаммеда? Разумеется, не «новыми евреями», но и не «мусульманами», ибо это слово впервые появляется только в упомянутой нами надписи в иерусалимской Мечети на Скале, а эта мечеть была сооружена лишь в 691 году.

Зато в греческом папирусе 642 года и в некоторых сирийских источниках того же времени первые последователи Мухаммеда именуются странным словом «магаритаи», или «магараи», соответствием чему в арабском языке является слово «мухаджрун», означающее тех, кто принимал участие в Хиджре. Хиджра же обычно переводится как «исход», и, согласно каноническому исламскому толкованию, означает именно исход, или бегство Мухаммеда с первыми последователями («мухаджрун») из Мекки в Медину.

Но «мухаджрун», подмечает Кроне, имеет и еще одно значение: оно переводится также как «агаритяне», то есть потомки Агари, матери Ишмаэля. Любопытно при этом, что более древним является именно это второе значение, ибо ни слово «Хиджра», ни сам рассказ о бегстве Мухаммеда из Мекки в Медину не упоминаются в ранних исламских источниках. Как это понять?

Может быть, этих упоминаний нет потому, что поначалу никакой «Хиджры», на самом деле, не было? А была группа религиозных единомышленников, называвших себя «мухаджрун», или «агаритяне», потомки Агари, которые задумали совершить Исход из Аравийской пустыни в Землю обетованную, завешанную Господом их праотцу Аврааму, в полном подобии древнему Исходу своих сородичей-евреев из Синайской пустыни в ту же Землю обетованную праотца Авраама (только под водительством Моисея, а не Мухаммеда). И лишь много позже составители исламского канона, желая скрыть следы этого Исхода, задним числом придумали легенду, будто Исход агаритян был всего-навсего бегством Мухаммеда и его единомышленников из Мекки в Медину, а чтобы объяснить, почему участники этого «бегства» называли себя «мухаджрун», объявили, что «мухаджрун» – это производное от слова «Хиджра», которым было якобы прозвано упомянутое событие, будто бы положившее начало превращению арабов в мусульман. «В этой игре слов, – говорит Кроне, – как раз и состояло самое раннее зерно той веры, которая впоследствии превратилась в ислам».

По ее мнению, далее с новорожденным «агаризмом» произошло примерно то же, что произошло с ранним христианством, в котором нашелся апостол Павел, круто повернувший новое учение, ранее ютившееся на обочине иудаизма, к другой, много более широкой аудитории – с известными и судьбоносными историческими последствиями. Агаритяне тоже отвернулись от евреев, и агаризм тоже переименовал себя, став исламом, только мусульмане, в отличие от христиан, принялись расширять число приверженцев ислама не словом, а мечом. Не случайно вторая часть работы Кроне и Кука так и называется: «Агаризм без иудаизма».

Вот как, на взгляд авторов, происходило становление ислама. Войдя в заветную Палестину, агаритяне с удивлением обнаружили, что основную часть ее населения составляют не евреи, а христиане, и это побудило их произвести переоценку приоритетов. По утверждению того же Себеоса, вскоре между евреями и арабами вспыхнул первый конфликт: евреи требовали, как и положено в мессианские времена, тотчас приступить к восстановлению Храма, арабы вместо этого начали строить свою Мечеть на Скале. Одновременно они, в точном следовании предписаниям «реал-политик», стали сближаться с более многочисленными христианами: уже в 650 году калиф Муавия молился на Голгофе, в Гефсиманском саду и у могилы девы Марии. Впрочем, так утверждает епископ Себеос, сам христианин, но вот и письмо некоего Яакова из Эдессы тоже сообщает, что «агаритяне признают Иисуса подлинным мессией».

Затем появляются данные и о сближении агаритян с палестинскими самаритянами, и это весьма существенный шаг, ибо основные принципы «Моисеевой веры» с ее Пятикнижием (в отличие от веры «Авраамовой») принимались и самаритянами и отчасти христианами, и, стало быть, на этой основе можно было создать более широкий и сильный религиозно-политический союз. И вот этот-то переход от союза с евреями к союзу с христианами и самаритянами имел, по мнению Кроне, решаюшее значения для агаритян. Мало того что такой союз освободил их от привязки к «Мессии из дома Давидова», то есть к еврейскому Мессии, – он позволил им, наконец, создать и собственную национальную религию.

«Использовав веру Авраама для утверждения и определения себя, – пишет Кроне, – агаритяне взяли затем на вооружение христианский мессианизм, чтобы подчеркнуть, кем они НЕ являются (евреями. – Р.Н.), и, наконец, заимствовали у самаритян доверие к одному только Пятикнижию, чтобы выработать собственную религиозную доктрину». Соответственно была переосмыслена и роль Мухаммеда. Возможно – под влиянием все тех же самаритян, – он превратился в глашатая совершенно нового Закона, уже не Моисеева, записанного в Пятикнижии, а своего собственного, записанного в Коране. Тогда-то это новое учение и получило собственное название – ислам.

Кроне считает, что и тут проявилось влияние самаритян. Слово «аслама» (восхождение) существовало и в иврите, и в арамейском, и в сирийском языках, но только у самаритян оно приобрело значение «покорность Богу». Это и стало самоназванием новой религии. Так «исход» агаритян в Палестину и столкновение арабов здесь с самаритянами, христианами и евреями привели к становлению ислама как особой новой религии, которая принялась энергично (и насильственно) привлекать все новых и новых сторонников.

Такова картина становления раннего ислама и появления Корана, нарисованная Патришией Кроне. При всей своей убедительности и логичности она не стала последней. Исследования продолжаются, и гипотезы множатся, но теперь уже – под определенным влиянием работы Кроне. Так, идеи немецкого исследователя Люксенбурга впрямую примыкают к идеям Патришии Кроне. Люксенбург говорит, что многие трудности понимания Корана связаны с тем, что его рассматривают как чисто арабский текст, тогда как он возник под сильным влиянием арамейского языка, который был в те времена основным для ближневосточных евреев и христиан. Иными словами, поскольку Коран складывался в среде носителей арамейского языка, он не мог не испытать и влияния их религиозных идей в точном соответствии с тем, что утверждает Кроне.

В качестве примера такого языкового влияния Люксенбург приводит известное изречение Корана о том, будто на том свете исламских самоубийц ждут девственницы, в тексте – «хур». Исламская традиция утверждает, что это слово якобы является сокращенной формой «хури», что означает «девственницы», и соответственно объясняет этот отрывок своим неграмотным слушателям, тогда как на самом деле – это арамейское «белый изюм»…

Теперь понятно, почему книга Люксенбурга так долго не могла найти издателей даже в Европе – хранители исламской веры не любят, когда им указывают на перетолкование ими священного текста или напоминают, как это сделал в своем романе Салман Рушди, о «запретных сурах» Корана. И не только не любят, но и готовы любой ценой подавить такое «кощунство». О судьбе самого Салмана Рушди говорить не приходится. Фанатизм ревнителей Корана сравним разве что с фанатизмом вдохновленных им террористов-самоубийи.

Где уж ученым в таких условиях изучать становление ислама и Корана?! Приходится лишь удивляться тому, что хоть что-то в этом направлении все-таки делается.