Добравшись наконец до провинции Гватемала, Томас Гейдж и его товарищи по побегу с облегчением узнали, что искомое убежище найдено. В городке Чьяпа на границе Гватемалы странники навестили доминиканское аббатство, откуда их перенаправили на встречу с архиепископом, отцом Педро Альваресом, — единственным, кто был властен решить их судьбу. К счастью для беглецов, отец Альварес оказался снисходительным судьей. Он сам родился и учился в Испании и, выслушав рассказ несостоявшихся филиппинских миссионеров, с готовностью простил им непослушание. Гейдж, как обычно сосредоточенный на собственных интересах, догадался, что на решении архиепископа, вероятно, сказалось то обстоятельство, что святой отец и сам десятью годами раньше сбежал из филиппинской миссии при очень схожих обстоятельствах. Альварес распорядился, чтобы Гейджу и его товарищам разрешили остаться священниками в Гватемале, при условии, что они покаются за неповиновение папскому комиссару, отбыв три дня на хлебе и воде. Наказание было чисто символическим даже для человека со столь сибаритскими вкусами, как у Гейджа. Кающиеся напоказ соблюдали пост во время общих монастырских трапез, однако уроженцы Испании вечерами украдкой проносили в кельи Гейджу и его друзьям сласти и чашки с шоколадом. Когда же три дня прошли, беглецы были официально приняты в ряды гватемальских доминиканцев. Причем Гейдж, которому строгое иезуитское обучение в колледже Сент-Омера сослужило хорошую службу, был назначен преподавать молодежи Чьяпы латинский синтаксис и грамматику в монастырской школе.
Чьяпа не произвела на него впечатления. Местечко это было, по сути, всего-навсего разросшимся рыночным городком, тихим, скучным и начисто лишенным изысканных развлечений. Однако сельская простота этого глухого угла не мешала местным богатым креолам держаться с величественным пафосом, и Гейджа, мгновенно проникшегося неприязнью к родителям своих тупоголовых учеников, их напыщенность выводила из себя. «Джентльмены Чьяпы, — жаловался он, — просто воплощение всей гордыни этой страны, смешанной с фантастической простотой, невежеством, убожеством и скудостью. Все они уверяют вас, будто происходят из герцогских родов Испании и по прямой линии от первых завоевателей; однако на самом деле они не более чем шуты умом, способностями и манерами и умы их мелки как стоячий ручей, воды которого не способны перехлестнуть через малый камушек. Простейшее рассуждение вскоре утомляет их слабые мозги, легко заходящие в тупик там, где нужен разум; зато они несутся во весь опор, когда речь заходит о какой-нибудь бессмыслице». В качестве примера тупости обитателей Чьяпы Гейдж приводил историю, будто убедил кого-то из местной знати, что все английские каперы воздерживаются от употребления чеснока, чтобы можно было и ночью учуять испанское торговое судно.
К счастью для душевного здоровья Гейджа, он вскоре избавился от тупиц из Чьяпы. Не прошло и года, как он получил от архиепископа дозволение на перевод в столицу провинции, город Гватемалу, где должен был совершенствоваться в теологии в колледже Святого Фомы Аквинского. Там Гейдж провел три года — счастливейшие из всех, проведенных им в Новом Свете. Он поддерживал хорошие отношения с братьями-доминиканцами, с удовольствием занимался, вскоре получил пост помощника магистра изящных искусств — и непомерно гордился местом, занятым им в иерархии колледжа. Более того, он проявил способности в учении, прилежно трудился, засиживаясь допоздна, так что, когда ему пришлось предстать перед комиссией экзаменаторов, он защитил свою диссертацию и получил степень с отличием.
Город Гватемала в то время находился примерно в десяти милях в стороне от своего нынешнего расположения и намного превосходил маленькую Чьяпу. Столица генерал-капитанства Гватемалы была торговым и правительственным центром для значительной части перешейка, включавшей Гондурас, Никарагуа, Вера-Пас и Коста-Рику. Морем шла торговля с Перу и Испанией, а по суше караваны мулов расходились от Гватемалы к Мехико и Панаме. Если верить Гейджу, в городе скопилось столько богатств, что пять его знатнейших купцов стоили более пятисот тысяч дукатов каждый, да и сам губернатор, естественно, накапливал огромные суммы на взятках от разросшихся государственных монополий. К тому же город был красив. Расходившиеся от центральной площади широкие улицы украшало множество церквей и монастырей, как мужских, так и женских, а также особняки богатых гватемальцев. На горизонте со всех сторон вставали величественные горные пики, и среди них — несколько конусов вулканов, из которых два были известны по всей Центральной Америке. Склоны первого из них, потухшего, славились «приятными ручьями, садами, плодами, цветами и всем, что зеленеет и процветает»; а второй был действующим и временами угрожал извержением, рокоча и сотрясая землю, словно близился конец света. В таких случаях, писал Гейдж, жители города сбегались в церкви молиться о спасении, между тем как гора вспыхивала так ярко, что ночью, стоя у окна, можно было читать книгу при свете мерцающей лавы.
Среди столь картинного окружения расположился колледж Святого Фомы Аквинского. Он был основан и управлялся доминиканцами (у иезуитов имелся собственный колледж) и был тесно связан с доминиканским монастырем, так что Гейдж, не считая редких служб на стороне, вел очень замкнутую жизнь. И притом, если ему можно верить, чрезвычайно роскошную. Его аббатство владело несколькими великолепными сокровищами, которые были постоянно выставлены на всеобщее обозрение. Среди них был литой серебряный образ Девы Марии и серебряный агнец, столь увесистый, что понадобились усилия троих мужчин, чтобы поднять его под свод. А кухня доминиканцев — предмет немаловажный, с точки зрения помощника магистра изящных искусств, — заслуживала всяческих похвал. В дополнение ко всем этим радостям об удобствах братии день ото дня заботилась целая армия слуг-индейцев. Гейдж ни разу не упоминал, сколько именно слуг числилось за монастырем, но о многочисленности прислуги можно судить по тому, что даже сельский священник держал минимум двух лакеев, пару поваров, полдюжины мальчиков-посыльных, несколько служанок, чтобы мыть посуду, стирать и печь тортильи, двух садовников, не меньше шести конюхов и грумов, а иногда еще и рыбаков, единственной обязанностью которых было снабжать дом свежей рыбой. В эту армию прислуги не входили столь же многочисленные церковные служки, уборщицы, звонари и прочая челядь, помогавшая в церкви и при богослужениях. Вполне понятно, что комфортная жизнь в городе Гватемала пришлась Гейджу по душе.
К концу третьего года пребывания в колледже в Гейдже вновь взыграла тяга к странствиям. На сей раз ему взбрело в голову присоединиться к доминиканской миссии, отправлявшейся на поиски сухопутного пути из Гватемалы на полуостров Юкатан. Целью миссии было обращение лесных индейцев, и колониальное правительство, целиком поддерживая намерения монахов, снабдило их военным эскортом. Духовное руководство экспедицией доверили доминиканцу, некому отцу Франсиско Морану. Последний был старым другом Гейджа и учился в Вальядолиде, так что «англо-американец» без труда добился, чтобы его внесли в списки разведочной партии. Увы, миссия окончилась полным провалом: враждебные индейцы оказали такое сопротивление, что нечего было и думать двигаться вперед. Гейдж в лаконичном описании этой экспедиции с обычной обезоруживающей прямотой признавался, что перед лицом опасности «начал раскаиваться, что ввязался», и тут его, очень кстати, поразил сильный понос. Так что в критический момент, пока его спутники выбивались из сил, отражая ночные атаки на лагерь, Томас Гейдж валялся в гамаке, выделенном страдальцу, и вел себя очень тихо, поскольку «крики и внезапные ужасы усиливали у меня пот и лихорадку». Само собой, стоило экспедиции повернуть назад, как он чудесным образом исцелился, выбрался из гамака и ни на шаг не отставал от отступающих.
Несколько позже в том же году Гейдж нанес краткий визит в глушь Гондураса, однако после юкатанских переживаний слабый желудок не позволял «англо-американцу» всерьез заняться миссионерской деятельностью. Зато его с особой силой потянуло на родину, в Англию. На его беду, существовало правило, что доминиканец, посланный в Новый Свет, должен провести там не меньше десяти лет и только потом получал возможность вернуться в Европу. Эта разумная мера позволяла с наибольшей эффективностью использовать подручные ресурсы миссионеров, и Гейдж, которому оставалось отслужить еще пять лет, был назначен приходским священником Миско — городка в дне пути от города Гватемала. Этот приход был подарен доминиканскому аббатству, и конечно, священнику там не приходилось выбиваться из сил. Но Гейдж уже все решил — он думал только о возвращении в Англию, а потому новое назначение в его глазах было лишь помехой на пути к заветной цели.
Гейдж взялся за дело с тем бодрым энтузиазмом, который характерен для всех случаев, когда он заботился о собственных интересах. Дело в том, что его предшественник в Миско, восьмидесятилетний священник, почти не был наделен деловой хваткой, так что при нем приход давал весьма небольшой, хотя и достаточный доход и поставлял небольшие излишки в центральное аббатство. Едва выяснив это обстоятельство, Гейдж немедленно поинтересовался, сколько денег посылал старец в доминиканский монастырь. Затем он условился с архиепископом, что, если доход от прихода возрастет, аббатство вознаградит Гейджа бесплатным вином и одеждой. Это был тонкий ход — коварный новичок успел подсчитать, что сумеет выжать из Миско куда больше того, на что рассчитывают в аббатстве. Сократив, таким образом, повседневные расходы, Гейдж тайком от начальства стал копить средства на обратный путь в Англию.
Держа в уме этот замысел, он занялся финансовыми делами прихода с пылом честолюбивого антрепренера. И в кои-то веки задуманное ему удалось. В самом деле, не было такого способа делать деньги, за который бы Томас Гейдж не ухватился. Прежде всего он позаботился, чтобы его официальный доход — из городской казны, от регулярных месс, выплат братству и тому подобного — выплачивался пунктуально и полностью. Затем он произвел кардинальный пересмотр церковного убранства и календаря, удалив из церкви все статуи, не приносившие прибыли, потому что дарители перестали платить за молитвы и их содержание. Затем он убедил богатых прихожан поставить на освободившиеся места более «доходных» святых. Новоприбывшие, как он не преминул отметить, приносили солидную прибыль: по семь корон каждый, четыре короны чистоганом за молитвы и процессии в праздник соответствующего святого и еще на три короны приношений — обычно куры, индейки или шоколада. Далее Гейдж обратил внимание на церковный календарь. При тщательной проверке обнаружилось много забытых праздников, и он не поленился довести до сведения прихожан, по каким случаям им следует появляться в церкви, присутствовать при богослужениях и вознаграждать священника за его труды. Не прошло и нескольких месяцев, как паства Гейджа привыкла посещать все причастия, крещения и похоронные службы; весьма возросли количество и частота исповедей, и приход совершенно преобразился трудами усердного пастыря, не упускавшего ни единой возможности выжать лишний грош.
Но это было еще не все. Приведя в порядок финансы Миско, Гейдж обратился к возможностям расширить зону влияния. Как истый бизнесмен, он быстро вычислил, что два быстроногих мула скоро окупятся с лихвой. Итак, к приходу Миско он добавил соседний приход Пинола и, стремглав летая взад и вперед на своих мулах, сумел удвоить доход, отслуживая по две обедни (и получая по два сбора) каждое воскресенье, дважды отмечая день каждого святого и служа мессы и принимая исповеди от двойного количества плательщиков. Его алчность доходила до того, что он собирал и перепродавал оставленные верующими в церкви свечи и жадно подсчитывал возросший доход от похорон, когда провинцию поразила чума. Среди других деяний Божьих, в которых он жизнерадостно видел Господню милость, были нашествие саранчи, заставившее селян платить за чудесное спасение своих посевов, весьма своевременная серия землетрясений, падающие звезды и грозы, также увеличивавшие доход церкви.
Такая всепоглощающая алчность, казалось бы, говорит о том, что Томас Гейдж относился к особо неприятным образчикам человеческой породы, которые наживаются на простодушном благочестии доверчивых прихожан. Однако такое суждение об «англо-американце» было бы несправедливым. Томас Гейдж, хоть и гонялся за каждым грошом, не был черств или жесток к вверенным его попечению индейцам. Он, конечно, прикарманивал все деньги, до каких мог дотянуться, но, очевидно, в то же время делал все возможное для блага человеческих душ. Заступаясь за индейцев, составлявших большинство его прихожан, он неизменно вмешивался, если креолы проявляли жестокость или несправедливость. А когда бушевала чума, он отважно посещал дома страждущих, полагаясь на единственную защиту от болезни — платок, пропитанный уксусом, которым он прикрывал рот и нос. Столь же неутомимо он преследовал остатки местных анимистических культов в искренней уверенности, что они — большое зло. В одно памятное воскресенье, после громогласной проповеди, предавшей адскому пламени всех тайных почитателей дьявола, он увенчал свое выступление тем, что извлек из-под кафедры деревянного идола, найденного им в расположенной неподалеку пещере. Этого «Дагона», как назвал его Гейдж, на глазах всех верующих разрубили на куски топором, а обломки бросили на угли горящей жаровни. Такое ожесточенное выступление против традиционных верований, конечно, озлобило суеверных селян, и несколько недель спустя Гейджа подстерегли в засаде и избили. С тех пор он предусмотрительно завел себе телохранителя, внушительного и неприветливого на вид нефа по имени Микаэль Дальва, который, как хвастался Гейдж, «в одиночку мог справиться с полудюжиной индейцев».
Сам Гейдж совершенно не видел причин стыдиться своей финансовой предприимчивости. «Англо-американец» описывал свои успехи с восторженной гордостью мальчишки, рассказывающего, как он дурачил строгого учителя. Гейдж не таил своих мошеннических подвигов. Он в мельчайших деталях расписывал манипуляции и с наивной прямотой хвалился каждой монеткой, отложенной им в тайную казну. Он так скрупулезно и тщательно вел счета, что среди сувениров, привезенных им из Нового Света, оказался гроссбух, из которого видно, сколько именно может нажить на своем призвании толковый священник в испанской Америке.
Разумеется, эти красноречивые воспоминания вполне укладывались в главную идею пропаганды Гейджа: взявшись описывать свои путешествия, он как нельзя лучше обнаруживал собственное богатство и злонравие миссионеров-католиков. Штука в том, что, поражая читателей разоблачительными рассказами о негодном священнике Миско и Пеолы, Гейдж разоблачал самого себя. Так Гейдж, не изменяя своему шутовскому амплуа, опять попался в ловушку собственного изготовления — немногие из его читателей готовы были высоко ставить человека, который, будучи священником, охотнее считал дукаты, чем христианские души.
Прослужив приходским священником почти семь лет и сменив еще две церкви в той же округе, Гейдж скопил наконец почти девять тысяч пиастров. Это была кругленькая сумма — свидетельство его бережливости и горячего желания снова увидеть Европу. Гейдж все еще сомневался, позволит ли ему архиепископ покинуть Гватемалу, а потому стал составлять план нового побега — в этом деле он уже приобрел немалую ловкость. Он понемногу распродавал имущество — книги, мебель, картины и всю домашнюю обстановку, которой обзавелся за годы жизни в Гватемале. Стараясь не привлекать внимания, он обратил большую часть капитала в жемчуг и другие драгоценные камни, удобные для перевозки и пользовавшиеся спросом. Более того, он, словно новый Марко Поло, зашил часть своих сокровищ в стеганое одеяло — обычной дорожной принадлежности путешественников по Центральной Америке. Затем он, не осмелившись довериться прихожанам, вызвал индейца, погонщика мулов из соседней провинции, и заплатил ему, чтобы тот выехал вперед с двумя мулами, нагруженными добром Гейджа — двумя кожаными сундуками с одеждой и книгами, несколькими офортами чеканной меди, большим запасом сластей в дорогу и, конечно же, неизменным набором для приготовления шоколада. Спустя четыре дня, в полночь, Гейдж тихо выбрался из дома, в котором осталась только связка старых бумаг. Оставив ключ в двери, чтобы убаюкать подозрения соседей, он «сказал „адье“, — как сам выражался, — всем своим американским друзьям».
Два происшествия, случившиеся при отъезде, доказывают, что Гейдж, в сущности, пал не так уж низко. Во-первых, негр-телохранитель отказался отпустить его в путь без охраны. Гейдж долго старался уговорить Микаэля Дальва остаться, однако «мавр» так привязался к своему господину, что твердо решил сопровождать Гейджа, пока тот благополучно не покинет Гватемалу. Во-вторых, благовоспитанность Гейджа и благодарность доминиканцам, предоставившим ему убежище, заставили его сочинить прощальное письмо к архиепископу с извинениями. В письме Гейдж просил архиепископа не судить его слишком строго за новый побег. Он писал, что давно решил вернуться в Европу и обращался за разрешением прямо в Рим. Более того, писал он, его побег, конечно, не нанесет ущерба доминиканской миссии в Гватемале — будет нетрудно найти на освободившееся место одного из говорящих на местном диалекте миссионеров. Оставаясь в своем репертуаре, «англо-американец» не смог удержаться от последней хитрости. Он вручил письмо Дальва с наставлением передать архиепископу через четыре дня после того, как он, Гейдж, покинет Гватемалу. Он изменил и дату письма, чтобы создать впечатление, будто он уехал позже, чем в действительности (таким образом он выигрывал время), и запутал след, притворившись, будто пишет из городка по дороге в Мехико. На деле же он бежал прямо в противоположном направлении, на юго-восток, вдоль хребта перешейка Центральной Америки в провинцию Никарагуа. Там Гейдж рассчитывал купить место на корабле, возвращающемся домой, в Европу. Так началась предпоследняя стадия его странствий по Новому Свету. Путь его оживляли, как писал издатель «Путешествия», различные происшествия и опасности, случившиеся в означенном путешествии.
Поначалу все шло довольно гладко. Гейдж и Дальва двигались с хорошей скоростью и к концу первого дня покрыли шестьдесят миль, оставив позади местность, где священник был знаком многим. Вскоре после того два путника нагнали вьючных мулов, отправленных Гейджем вперед, и экс-священник с облегчением убедился, что все его добро в целости и сохранности. Двигаясь форсированным маршем, они успели пересечь границу Никарагуа, когда о погоне еще и слуха не было. Но здесь Гейдж столкнулся с неожиданным препятствием. Он рассчитывал добраться до карибского побережья с никарагуанской флотилией — на одном из речных судов, ежегодно доставлявших груз кошенили, индиго, шкур и серебра к морю через озеро Никарагуа и Рио-Сан-Хуан. Но в том году прошел слух, что устье реки захвачено эскадрой голландских и английских каперов, поджидающих флотилию. Это донесение повергло никарагуанцев в панику, и губернатор в последний момент задержал отправку судов до более благоприятных обстоятельств. Гейдж, уже заплативший за проезд и даже закупивший дополнительный запас шоколада в дорогу, застрял на берегу. Ему, конечно, нельзя было задерживаться в Никарагуа, расположенном неуютно близко к Гватемале, потому что существовала вполне реальная опасность столкнуться с кем-нибудь знакомым по Миско или по гватемальскому монастырю. Гейджу уже пришлось натерпеться страху, когда в городок вдруг прибыл караван мулов из Гватемалы. Он просидел день и ночь в гостинице, не показывая носа, пока гватемальцы не покинули город. Этого испуга ему хватило, чтобы твердо решить оставить между собой и прежним домом возможно большее расстояние. Отправив назад щедро вознагражденного им за верность Дальву, Томас Гейдж сговорился с тремя испанцами, тоже застрявшими из-за задержки никарагуанской флотилии, и они вместе отправились на мулах дальше по перешейку, в Коста-Рику. Там они надеялись найти маленькое каботажное судно, которое доставило бы их в Пуэрто-Бельо (Портобело), самый восточный из портов, куда заходили корабли Индийского флота.
Путешествие в Коста-Рику было обычным делом. Оно сильно напоминало дорогу, по которой Гейдж двигался из Мексики, и ему почти нечего было записывать в своем дневнике, исключая разве что встречу с кайманом, или крокодилом. Животное разлеглось на вьючной тропе, и Гейдж со спутниками, приняв крокодила за упавшее бревно, спокойно проезжали мимо, когда, как он пишет, «мы вдруг узнали чешуйчатого каймана и увидели, как чудовище поднимается и бросается на нас. Мы поспешили прочь, он же, видя в ком-то из нас добычу своей алчности, бросился следом, и мы, поняв, что он может догнать нас, очень встревожились». Чтобы спастись, писал Гейдж, перепуганные путешественники заставили своих мулов скакать зигзагом, и этот маневр скоро оставил неуклюжего крокодила далеко позади, потому что «хотя по прямой он мчался быстрее мула, но… как слону, когда он лежит, трудно подняться, так и это чудовище тяжеловесно и неповоротливо, и ему трудно изгибаться и поворачиваться». Это один из редких случаев, когда Гейдж в своих заметках погрешил против истины.
Достигнув побережья Коста-Рики, Гейдж со спутниками принялись расспрашивать жителей рыбачьих поселков и в результате нашли капитана, который взялся доставить их в Пуэрто-Бельо. Это была удача, и Гейдж еще поздравлял себя со счастливым исполнением нового плана, когда суденышко, выйдя в море, тут же нарвалось на двух голландских каперов. Разбойники подстерегали у побережья как раз такую добычу и в два счета догнали каботажное судно, которое, даже на взгляд береговой крысы вроде Гейджа, было слишком медлительным, чтобы уйти от погони. У испанского капитана хватило благоразумия не вступать в бой. У него на борту было всего четыре или пять мушкетов и полдюжины клинков против пушек каперов, а за жалкий груз солонины, шкур, меда, кур и муки едва ли стоило сражаться. А вот Гейдж впал в отчаяние. Вор, ощипанный другим вором, видит в том особую издевку судьбы. Накопленное по крохам за семь лет богатство готово было в минуту перейти в руки пирату. Его мучения стали тем острее, что он оказался единственным из пассажиров, кому было что терять. У испанских спутников на всех было с собой несколько сотен пиастров, а вот он, священник, якобы не нуждающийся в деньгах и их не желающий, терял на восемь тысяч пиастров жемчуга, драгоценных камней и пряностей.
Как оказалась, Гейдж был ограблен своего рода знаменитостью. Голландскими каперами командовала почти легендарная фигура — Диего Эль Мулато. Эль Мулато — наполовину негр, наполовину испанец — был колоритным головорезом, одним из прототипов ставшего популярным образа карибского буканьера. Он родился и вырос рабом в Гаване, и испанцы обходились с ним очень жестоко. После одной особенно жестокой порки Эль Мулато взбунтовался против хозяина и, поклявшись ему отомстить, пустился в море на крошечной лодчонке в надежде добраться до голландского капера, державшегося близ берегов. Успех этой рискованной затеи так восхитил голландских моряков, что его зачислили в команду, причем Эль Мулато очень скоро показал себя человеком больших способностей как в морском деле, так и в бою. Голландские власти, ценившие подобные таланты, со временем дали ему под команду корабль, и поговаривали даже, будто он женился на голландке. Однако главной страстью Эль Мулато оставалось мщение испанцам, и, получив собственный корабль, он взялся за исполнение вендетты с такой целеустремленностью, что скоро стал почти легендой. В 1633 году, за четыре года до встречи с Гейджем, он увенчал свою карьеру осадой и штурмом Кампече. Для этого предприятия он с еще более прославленным капитаном Пио де Пало по прозвищу Деревянная Нога собрали десять каперских кораблей. Их совместная операция стала предтечей золотых деньков карибских пиратов, когда «береговое братство» терроризировало Антилы.
В то время, когда с ним встретился Томас Гейдж, Эль Мулато занимался привычным ремеслом — везде и всюду не давал покоя торговым судам испанских колоний. Он, по всей вероятности, откололся от эскадры каперов, блокировавшей устье Рио-Сан-Хуан, и теперь, пользуясь самостоятельностью, крейсировал у берегов Коста-Рики, перехватывая всякое судно, имевшее глупость выйти из порта. Каботажное суденышко Гейджа оказалось неожиданно жирной добычей — ценности, которые вез с собой «англо-американец», редко попадались на таких жалких скорлупках. А непритязательный груз судна пополнил запас продовольствия пиратского корабля. Так что несчастное суденышко двадцать четыре часа простояло борт о борт с кораблем захватчиков, пока его обдирали до нитки. Каперы, по словам Гейджа, позарились даже на шкуры, сложив их в свой трюм до случая, когда им понадобятся новые сапоги и башмаки. Само собой, первым делом улетела заначка Гейджа. Несчастный путешественник лишился всего, кроме тысячи пиастров, зашитых в одеяло и в подкладку дублета. Гейдж чуть было не расстался и с одеялом, которое захватил один из матросов. Лишь обратившись прямо к Эль Мулато, он упросил не лишать бедного священника хотя бы постели. Галантный капитан приказал своим людям вернуть священнику одеяло, запасную одежду и книги.
Покончив с переносом груза, Эль Мулато пригласил пленников отобедать на борту. Его очень позабавила мысль угостить испанцев их же солониной и курятиной. Гейдж, упрямо пытаясь спасти хоть что-то, воспользовался случаем отозвать капитана в сторонку и поведал, что он — англичанин, сбежавший из испанских колоний и пробирающийся на родину. По такому случаю, заметил Гейдж, поскольку между Англией и Голландией теперь мир, было бы справедливо, если бы каперы вернули утраченные им семь тысяч пиастров или хотя бы позволили ему остаться у них на корабле до возвращения в Европу. К его огорчению, просьбы пропали втуне. Диего Эль Мулато не поверил удивительной истории отступника-священника и к тому же, как он сказал Гейджу, не желал иметь на борту свидетеля, который погубит всех своим доносом, если голландцы попадутся испанскому патрульному кораблю.
Так невесело закончилось знакомство Гейджа с карибскими каперами — отчаянной публикой, чья приобретшая широкую известность деятельность скоро добавила новых красок мифу о Золотых Антилах. В ушах у возвратившихся на свой корабль моряков и пассажиров еще звенела язвительная благодарность голландцев, а капер отчалил, оставив маленькое испанское суденышко возвращаться в тот самый порт, с которым Гейдж столь радостно распрощался два дня назад. По возвращении в Коста-Рику Гейджу и его испанским попутчикам пришлось хуже, чем прежде. Они остались более или менее без гроша и без надежды найти другой корабль до Пуэрто-Бельо, пока Диего Эль Мулато, держась у побережья, не выпускал суда из гаваней. Но Гейдж не сдавался. Одна из наиболее привлекательных черт этого человека — стойкость перед лицом превосходящего противника. Со свойственным ему упорством он набросал план, позволявший не только вернуть потерянное состояние, но заодно и оказаться в Европе. Ему пришлось довериться спутникам — умолчав, правда, о тысяче пиастров, запрятанных среди багажа. Он предложил вчетвером вернуться через весь перешеек к Тихоокеанскому побережью. Там они постараются поймать другое каботажное судно, идущее на юг, к Панаме. Потом от города Панама они на мулах доберутся через узкую часть перешейка к Пуэрто-Бельо и наконец-то встретятся с Серебряным флотом. Чтобы собрать средства на дорогу, Гейдж предложил обратить себе на пользу пережитые несчастья и, действуя в согласии, распустить жалостливые рассказы о своих бедствиях, которые возбудят всеобщее сочувствие. Тогда по дороге все станут им помогать.
Как и предыдущий план по сбору денег, этот новый финансовый проект Гейджа на удивление сработал, и они добрались до Тихого океана, ни в чем не нуждаясь в пути. Большая часть заслуг в достигнутом успехе причитается Гейджу, поскольку именно он настоял, чтобы все религиозные праздники путники проводили в селениях, где он, помогая местным священникам в их обязанностях, получал также и свою долю приношений.
Так, добывая пропитание умом, «англо-американец» отыскал путь к Тихоокеанскому побережью и попал на первый корабль, шедший в Панаму. Но беды его далеко не кончились — последний маневр привел Гейджа к еще более серьезному препятствию. Едва выйдя из порта, корабль попал в сильный шторм, который отнес его намного южнее Панамы. Затем ветер улегся, и на неделю заштилело, а потом налетел новый шквал, на сей раз с противоположной стороны, и унес судно снова на север. Капитан уже надеялся уклониться в сторону Панамы, когда ветер опять упал и противное течение вновь потащило корабль на юг. К этому времени, писал Гейдж, на борту закончились и вода, и провизия, так что он, как и другие, дошел до того, чтобы пить собственную мочу и сосать пули, унимая муки жажды. Наконец дошло до такой крайности, что команда взбунтовалась, угрожая убить капитана, если он не высадит их на ближайшую сушу. Несколько минут капитан держался, потом, взглянув на обнаженные клинки, согласился сменить курс и направиться к группе маленьких островков, лежавших вблизи.
Гейдж умудрился попасть в партию, отправленную в шлюпке на остров на поиски ручья. Но на берегу он как-то отбился от спутников, которые, не найдя на островке воды, вернулись на судно без него. Моряки решили обыскать следующий остров, но Гейдж, решив, что его бросили, впал в панику и думал, что уже не увидит дома. В лихорадочном волнении он метался по островку, тщетно пытался докричаться до уходящей шлюпки, выбегал на берег, подпрыгивал и махал руками, чтобы привлечь к себе внимание. Не добившись ответа, он в полном изнеможении повалился на песок, свернулся калачиком и уснул. Возвратившаяся за ним шлюпка нашла его спящим, в полубреду от теплового удара и от страха. Гейдж был так плох, что его пришлось на руках перенести в шлюпку и доставить на борт. Там его, словно мешок с картошкой, свалили в кубрик, а капитан предпринял новую отважную попытку добраться до Панамы. Ветер и течение все еще сносили суденышко, поэтому раздосадованный капитан попытался пройти под берегом и чуть не разбил свой корабль в щепки, налетев на мель. Страшное сотрясение корпуса, крики ужаса с палубы и пронзительные молитвы рулевого оказали целительное действие на лежавшего внизу страдальца. На следующее утро Гейдж выполз на палубу в решимости найти себе место, с которого удобнее прыгать за борт, если происшествие повторится. К его облегчению, крайних мер не потребовалось, и с четвертой попытки каботажное судно вошло в гавань Панамы, подтягиваясь на якоре, одолженном с другого корабля, потому что свой был потерян где-то по пути. Причалив к берегу, Гейдж откровенно записал: «Я не стал задерживаться на сем корабле, который едва не стал для меня последним прибежищем на этом свете».
Да и в Панаме «англо-американец» не задержался. Эти места пользовались недоброй репутацией рассадников чумы, к тому же он надеялся добраться до Пуэрто-Бельо прежде, чем отчалит Серебряный флот. Для этого у него был выбор: отправиться с караваном мулов через горы или доехать на муле только до водораздела, а оттуда сплавляться по реке Чагрес на одном из тростниковых плотов, которые спускались по течению к Карибскому морю. Гейдж избрал речной маршрут и пережил незабываемые дни, когда искусные плотовщики — негр и мулат — двигали хлипкое суденышко с помощью шестов, канатов, собственных рук и ругательств. Обычно вода в реке стояла так низко, что на отмелях держали мулов, помогавших обходить берегом, однако в тот раз река вздулась от сильных дождей, и плот летел вниз «с быстротой стрелы».
Впрочем, в Пуэрто-Бельо Гейджу пришлось пожалеть об излишней скорости, потому что он на несколько дней опередил Серебряный флот. При обычных обстоятельствах он отлично провел бы время, дожидаясь прибытия кораблей, проповедуя и помогая местному священнику за скромную плату, подбирая там дукат, здесь корону и потихоньку пополняя кошелек, жестоко выпотрошенный Диего Эль Мулато и его товарищами. Но, к отчаянию Гейджа, обнаружилось, что жизнь в Пуэрто-Бельо за несколько дней до прибытия флота катастрофически дорожает. Одиннадцать месяцев в году приезжие могли получить стол и кров почти даром; но когда флот был на подходе, домохозяева и трактирщики отыгрывались за неприбыльные месяцы, вздувая цены до небес. Сюда собирались путешественники с Филиппин, из Перу и других частей Южной Америки, из Центральной Америки и с нескольких Антильских островов. Большинство собиралось уехать в Европу, кое-кто встречал приезжих сановников или иммигрантов, а некоторые рассчитывали первыми закупить доставленные товары. В довершение сумятицы флот доставлял целую орду путешественников, двигавшихся в противоположном направлении, да еще эскорт из четырех или пяти тысяч солдат, охранявших богатейший груз, направлявшийся в Испанию. Все они заполняли гостиницы и постоялые дворы Пуэрто-Бельо, подобно стае перелетных голубей, опустившихся на ночлег в маленькой роще. Люди устраивались в складах, в конюшнях, на улицах и в буфетных. Немногие счастливцы, которым удалось найти комнаты, хотя бы их и приходилось делить с другими жильцами, платили самые запредельные цены, доходившие иной раз до полугодового жалования за две недели проживания.
Город заполонили колонисты, возвращавшиеся домой с нажитым за годы трудов. Они не жалели денег и пребывали в убеждении, что замечательно проводят время. Пуэрто-Бельо больше напоминал один из городов времен золотой лихорадки, чем морской порт. С дальних окраин испанской империи стекалась в Пуэрто-Бельо «королевская пятина» золота, серебра, драгоценных камней и дорогих редкостей — отовсюду, кроме Мексики, из которой экспорт шел через Сан-Хуан-де-Уллоа. Ручейками стекаясь на перешеек, богатство сливалось в могучий поток, а затем и в бурную реку: торговцы и плантаторы пользовались случаем, чтобы отправить свои товары и имущество под защитой сильного конвоя. Гейдж собственными глазами видел слитки серебра, беззаботно сложенные штабелями на причалах Пуэрто-Бельо в ожидании погрузки в трюмы кораблей, а купцы продавали товары «не локтями и ярдами, а штуками и на вес, и платили не монетами, а слитками (серебра), которые взвешивали и меняли на товар. Так продолжалось пятнадцать дней, между тем как на галеоны грузили только слитки, и ничего другого». Вот уж действительно «Золотые» Антилы.
Естественно, Гейдж, со своей жалкой горсточкой пиастров, оказался на самом дне этого разлива богатств. Он сох от зависти, но еще более негодовал оттого, что пришлось тратить скудные сбережения на аренду «жалкой мышиной норы, — как он выражался, — где едва могли поместиться кровать, стол и пара стульев, и места оставалось, только чтобы открыть и закрыть дверь». Удрученный своим злосчастьем, он обиженно заперся в комнате и утешался тем, что скоро его здесь не будет, потому что флот никогда надолго не задерживался в Пуэрто-Бельо, считавшемся столь же нездоровым местом, как и Панама. Он мрачно грыз вяленую рыбу и черепашье мясо, упрямо отказываясь покупать кур, за которых требовали от одного до двенадцати реалов, и говядину, цена на которую от обычных полуреала за тринадцать фунтов теперь выросла до двух реалов за фунт.
Но главной его заботой, помимо сохранения денег, были поиски надежного судна, которое доставило бы его в Испанию. Он усердно искал койку на борту большого военного корабля. «Англо-американец» был по горло сыт каперами и не стыдился признаться, что идеальным судном ему видится «галеон с полной командой, усиленной солдатами и медными пушками». Однако место на одной из таких плавучих крепостей стоило огромных денег — триста корон, и в конце концов непобедимая скупость Гейджа взяла верх над чувством самосохранения. Он проглотил осторожность и взялся отработать проезд домой судовым капелланом на торговом судне «Сан-Себастьян». Этот выбор оказался удачным — через несколько дней после выхода в море Гейдж с очевидным, хотя и несколько эгоистичным облегчением записывал: «Корабль, на котором я плыл, был быстрым и хорошо слушался паруса и держался под крылом адмирала или одного из лучших галеонов, а все другие купеческие суда не были таковы, некоторые отставали, и два были ночью захвачены голландцами».
Гейдж, двенадцать лет назад бежавший из Европы, возвращался в нее вместе с грузом Серебряного флота. Из Пуэрто-Бельо корабли сперва зашли в Картахену, где простояли восемь или десять дней, принимая дополнительный груз и пассажиров — в их числе оказались несколько моряков с английского капера, захваченных в плен и отсылавшихся в Испанию. Ходили слухи, что голландцы подстерегают их с флотом из шестидесяти парусников, но расследование показало, что слух этот злонамеренно распустили несколько картахенских торговцев, надеявшихся задержать флот и извлечь выгоду из его задержки. Как только истина обнаружилась, флот двинулся прямо на север через Карибское море, к Кубе, где в Гаване было назначено рандеву с эскадрой галеонов и купеческих судов, плывших из Сан-Хуан-де-Уллоа с данью и товарами из Мексики.
Когда флот из Пуэрто-Бельо достиг Гаваны, мексиканская эскадра еще не подошла, и неделю Гейджу было нечего делать — только гулять и глазеть на город. Он осмотрел городские укрепления со знаменитой двенадцатипушечной батареей, прозванной «Двенадцать апостолов»[12], и воспользовался случаем навестить мать Диего Эль Мулато, все еще жившую в городе, где вырос ее сын. Прошло восемь дней. Мексиканская эскадра так и не показалась, однако он вернулся на борт «Сан-Себастьяна», поскольку адмирал флота решил, что медлить больше нельзя, и приказал выйти в море. Воскресным утром двадцать семь кораблей конвоя вышли из Гаваны и неторопливо тронулись к Багамскому проливу.
Но в ту же ночь дозорные услышали странные звуки и разглядели в темноте чужие корабли. Вспомнились дикие слухи о голландцах, и испанцы засуетились. Даже Гейджу пришлось потрудиться, всю ночь выслушивая исповеди моряков, не сомневавшихся, что они погибнут в грядущей битве. Зато их исповедник утешался тем, что «Сан-Себастьян» укрылся под широким бортом адмиральского галеона. Для пущей безопасности он приготовил себе укрытие за грудой бочек в корабельном трюме. Когда же рассвело, испанцы, глядевшие в пушечные порты с горящими запальниками в руках, увидели не голландцев, а долгожданную мексиканскую эскадру, на которой провели столь же неспокойную ночь, заряжая орудия, наполняя пожарные ведра и вообще готовясь к генеральному сражению. «Тогда, — пишет Гейдж с напыщенностью, свидетельствующей об огромном облегчении, — стали спускать боевые флаги, царство Нептуна разносило радостное гудение труб с корабля на корабль, и лодки доставляли приветственные послания. Все выкрикивали по-испански „Buen viaje“ и „Buenpasaje“, и все утро прошло в дружеской перекличке и добрых пожеланиях».
В суматохе поздравлений и братания никто не заметил, что к соединившемуся флоту примкнули два чужих корабля, тихо подошедших с наветренной стороны. Когда же их наконец заметили, было поздно. На адмиральском корабле еще поднимали сигналы с приказом двум кораблям назвать себя, а два незнакомца, круто развернувшись, зажали бортами отставшее судно, груженное сахаром и прочим товаром на восемьдесят тысяч корон, и дали залп из бортовых орудий. Они вывели из строя все пушки на купце, кроме двух, и в полчаса взяли его на абордаж, подавили сопротивление команды и преспокойно отогнали трофей от флота, где военные корабли все еще пытались выстроиться в боевой порядок. «Тогда, — писал Гейдж, — испанцы сменили свой веселый напев на „Voto a Dios“ и „Voto a Cristo“[13], бушевали, сквернословили и богохульствовали, иные проклинали капитана захваченного судна, называя его предателем, нарочно сдавшимся без боя… другие бранили захватчиков, называя их „Hijos de puta, borrachos, infames ladrones“[14], мерзавцами, пьяницами, бесчестными ворами и пиратами. Иные хватались за мечи, словно желая изрубить врага на куски, другие хватали мушкеты, чтобы застрелить их, третьи топали ногами, словно обезумев, и бегали по кораблю, словно готовясь выпрыгнуть за борт и погнаться за врагом вплавь».
Однако флот не мог ни повернуть, ни выручить товарищей, ни отрядить военный корабль в погоню. Драгоценный конвой должен был любой ценой идти вперед, потому что испанцы по горькому опыту знали: стоит задержаться, как подоспеют другие каперы, будто акулы на запах крови, и растерзают флот в клочья. Галеоны тяжело двинулись дальше, и несколько дней спустя развернулись в панике, когда лоцманы едва не вывели весь флот на камни и отмели Багамских островов. Спас только выполненный в последнюю минуту маневр, и, прислушиваясь к пугающему грохоту, всматриваясь в буруны разбивающейся о рифы воды, лоцманы бормотали молитвы и клялись, что острова населены подстраивающими кораблекрушения колдунами, вызвавшими туман и тьму, чтобы заманить корабли к погибели.
Впрочем, по мнению Гейджа, Серебряному флоту угрожала скорее некомпетентность испанских моряков, нежели черная магия. Единственный за все плавание сильный шторм потопил купеческое судно и сильно потрепал такелаж и мачты двух галеонов. А затем, когда показалась земля, раздались крики «España! España!» и многие пассажиры стали забивать последнюю скотину, чтобы пиршеством отпраздновать прибытие, штурманы признались, что неправильно определили местоположение, и земля эта — не Испания, а остров Мадейра. Впереди еще семьсот миль пути. Двенадцать дней спустя, когда они все же увидели аванпорт Кадиса, Санлукар де Баррамеда, Гейдж с благодарностью отметил, что в гавань их вводили лоцманы Санлукара, а не индейские навигаторы.
«Англо-американец» задержался в Санлукаре ровно настолько, чтобы купить мирскую одежду вместо черно-белого одеяния доминиканца, после чего украдкой пробрался на голландский корабль, плывший в Англию. В Дувре таможенники приняли его за урожденного испанца, потому что он с трудом наскреб в памяти несколько ломаных английских фраз и говорил на родном языке с запинкой и сильным акцентом. Невестка, которую он навестил, прибыв в Лондон, дразнила его, что он объясняется скорее как индус или валлиец, нежели как англичанин. Минуло без малого двадцать три года с тех пор, как он мальчиком уехал во Фландрию учиться. Он вернулся домой дезертиром, почти без гроша. Все же он мог гордиться своими странствиями и приключениями. Как гласит последняя фраза в его «Путешествиях»: «Теперь, мой добрый читатель, ты видишь, как американец, пройдя многие опасности на суше и на море, благополучно вернулся в Англию».