Глава 20 Молчание муравьят

«…Геополитическое положение планеты ФФФукуараби представляется нам крайне шатким. Не имея естественных союзников, лишившись всех своих колоний, утратив после гибели института Цариц пассионарный вектор, цивилизация муравейников попала в изоляцию и оказалась на обочине галактических процессов. Сейчас Лига в состоянии нейтрализовать любое деяние Совета Домов Симбионтов одним лишь намеком, что одобрит политику, проводимую Империей Термопсис. В равной мере справедливо и обратное утверждение: чрезмерную активность и явную агрессию Империи до известных пределов можно тормозить, поддерживая усилия ФФФукуараби по укреплению военного флота…»

Документ 20 (выдержки из Аналитического доклада директору Департамента миротворческих сил Лиги Миров)

«Оболтус» спал не слишком долго. Кребдюшин Капоте и разумный гриб продрыхли часа на три дольше. Но, проснувшись, кораблик все никак не мог прийти в себя. Он смотрел на мир мутными глазами, странные видения посещали его, и трудно было разделить сон и явь.

Вокруг до самого горизонта простиралось белое поле. «Оболтус» был скован льдами, зажат, стиснут с боков. По ледяному панцирю змеились трещины, но кораблик, как ни напрягался, не мог освободиться. Он очень спешил, он знал, что в любой момент его могут заметить с орбиты и тогда…

Сердце «Оболтуса» усиленно прокачивало кровь через фильтры, очищая ее от скверны. Мысли его давным-давно должны были проясниться, но белое поле и ощущение скованности не хотело исчезать.

Кораблик понимал, что продолжает плыть, и лед ему только мерещится. Он круто развернулся и пошел обратным курсом. Надо было спасать своих.

* * *

Когда кораблик снова стал слушать эфир, желая знать, что сейчас происходит на орбите, он сначала не мог поверить своим ушам. Ни одного человеческого голоса больше не раздавалось над Тиугальбой. Только очереди скрипящих и щелкающих звуков непрерывно неслись с корабля на корабль. Пока «Оболтус» спал, власть над планетой непонятным образом поменялась.

Корабельный мозг заглянул в свою долговременную память и выяснил, что этот странный язык принадлежит смертельным врагам муравейников — термопсисам. Именно они пришли на смену Карантину. Хрен редьки не слаще.

Но кораблик не собирался впадать в панику. По большому счету, и для него самого, и для его пассажиров и напарников мало что изменилось: по-прежнему их караулят до зубов вооруженные убийцы, а где-то в иле зарыт золотой горшок, без которого нельзя возвращаться.

«Оболтус» не спешил будить пассажиров. Не нравились они ему, хоть тресни. Плывя в глубинах чужого океана, окруженный со всех сторон врагами, лишившийся экипажа, кораблик думал вовсе не о предстоящей схватке. В полной тишине, ни на что не отвлекаясь, он мог предаваться мечтам. Кораблик был неисправим — он предвкушал сладостные минуты близости с Платоном.

«Оболтус» прекрасно сознавал: при любом раскладе он очень скоро расстанется с Платоном — экспедиция так или иначе подходит к концу. Расстанется навсегда. А потому главное сейчас — любой ценой сломать барьер и сблизиться с объектом страсти. И тогда можно будет жить сладостными воспоминаниями — уже без борьбы, без риска, безо всякого напряжения. Долговременная память биомехов позволяет снова и снова переживать давно минувшие события, полностью погружаться, казалось бы, в безвозвратно ушедшие чувства и ощущения. Эта память фиксирует все до малейшей подробности и хранит до тех пор, пока биомеха не отправят на бойню.

Однако же кораблик понятия не имел, как ему затащить Рассольникова в постель. И едва он начинал думать об этом, зуд охватывал сразу давным-давно вылеченные места муравьиных укусов.

Когда «Оболтус» уловил сигналы маячков, вмонтированных в скафандры Платона и Непейводы, он едва не завопил от восторга. «Спешка хороша только при ловле блох», — сказал он себе и, совладав с волнением, начал действовать вдумчиво и хладнокровно.

Кораблик старался незамеченным подобраться к подводному городу тиугальбцев. Он не знал, что головастики отслеживают каждое его движение. Корабельный мозг рассчитывал повторить сценарий, с успехом использованный на астероиде Чиуауа. Он снова вырастит гомункулуса, отпочкует его и бросит в бой. Сметая все на своем пути, отросток прорвется к пленникам и освободит их от кандалов и цепей.

Когда Кребдюшин Капоте проснулся и узнал о случившемся с Платоном и Непейводой, он побледнел, схватился за голову, а потом спросил «Оболтуса»:

— Что ты задумал?

— Наведу-ка я им шорох…

Полукровка был против этой авантюры. Он вообще не хотел приближаться к месту нападения, боясь, что на сей раз тиугальбцы потопят корабль. «Оболтус» не обращал внимания на его крики, ведь полукровка был всего лишь пассажиром и не имел никаких прав.

— Ты — идиот! — бушевал Кребдюшин, мечась по тесной рубке и натыкаясь на стены. — Послушай умного сапиенса! Нет, ты послушай!.. Аборигены взяли их в заложники. Так или не так?! — Полукровка саданул кулаком по пульту управления. Корабельный мозг не ответил. — Едва ты начнешь атаку, их убьют! — Он споткнулся о единственное кресло и врезался лбом в переборку. Это ничуть не умерило его пыл. — Ты-ыы!!! Животное!!! — вопил Кребдюшин. — Я при-иказываю тебе!!! — Голос его сорвался, и полукровка дал петуха.

Терпение «Оболтуса» лопнуло. Из переборки возникла рука и, ухватив Кребдюшина за шкирку, вышвырнула его в коридор. Размашистый бросок был приправлен мощным пинком под зад. Специально для этого кораблик отрастил могучую футбольную ножищу. Придав Кребдюшину дополнительное ускорение, «Оболтус» выстрелил им как из баллисты. Полукровка пролетел по короткому коридору, пока на его пути не возник люк грузового трюма. Удар был так силен, что мембрана люка лопнула, и Кребдюшин, попав внутрь, врезался в разобранный мини-экскаватор. И тут заработал тахионный передатчик.

— Иди сюда! — крикнул «Оболтус». — Непейвода хочет поговорить с твоим рабом.

Полукровка, потирая ушибленную голову, вывалился из трюма обратно в коридор. Войдя в рубку, он засыпал муравейника вопросами:

— Где вы? Кто они? Чего хотят?

— Некогда об этом. У них золотой горшок. Его отдадут только грибу. Тогда и нас выпустят.

— Сейчас все сделаем! — воскликнул Кребдюшин и побежал в каюту.

Разумный гриб лежал на полу у переборки, тихо посапывая. Его глаза-щелки были закрыты.

— Соглашайся на все! — страшным голосом шептал полукровка в слуховые щели гриба, когда за шкирку волочил его в рубку. — Иначе нам не жить!

И раб Кребдюшина согласился. Его Темнейшее Всплывательство был удовлетворен. Кораблик, уже не скрываясь, полным ходом рванул к подводному городу.

А потом началась бомбардировка. В толще воды вокруг «Оболтуса» стали рваться глубинные бомбы. Ударные волны от сотен взрывов крепко трепали кораблик. Били его снизу и с боков, швыряя и мотая как щепку. Оба пассажира, как мячики, летали по рубке. Корабельный мозг выл и стонал, переборки скрипели и покрывались трещинами. Из них текла похожая на сукровицу жидкость.

Пол ходуном ходил под ногами. Полукровка то и дело падал от толчков и орал благим матом, требуя немедля отсюда убраться. В сущности, он был прав — в любой миг кораблик могли потопить, но «Оболтус» не имел права уйти ни с чем. Маячки напарников пищали все громче. Две зеленые точки показались на экране сонара, и кораблик ринулся им навстречу.

Когда на экране переднего обзора возникли две маленькие фигурки, Кребдюшин замолчал и, вцепившись в подлокотники кресла, стал следить за приближением напарников.

Нырнув с бережка пещеры в воду, они ринулись следом за удирающими головастиками. Изо всех сил напарники старались не отстать, да куда там… По крайней мере, Платон и Двунадесятый Дом выскочили в магистральный туннель. Стены его дрожали, вода была полна мути, вырывавшейся из боковых ответвлений, которые уже завалила обрушившаяся порода.

Туннель привел напарников к большой воде. И теперь Непейвода плыл, работая одними ногами. Он прижимал к груди какой-то округлый предмет.

Полукровка не поверил своим глазам. Подождал, когда пловцы приблизятся, пригляделся… «О, майн гот!» — мысленно вскричал он, всплеснув руками, и вылетел из кресла при очередном толчке.

Увидев в руках Дома заветный горшок, Кребдюшин тотчас забыл о своих страхах и принялся понукать «Оболтуса», который и без того выжимал из своего движка все, на что тот был способен. Полукровка до того надоел корабельному мозгу, что, будь его воля, прямо сейчас вышвырнул бы его за борт. Но ради Платоши приходится терпеть…

Когда до спасительного входного люка оставалось два-три гребка, очередной, самый близкий взрыв швырнул пловцов о нос кораблика. И без того оглушенные, полуживые, после этого удара они начали уходить в глубину. Тела напарников, пойманные лучом корабельного прожектора, лежали в воде кверху светлыми брюшками, словно огромные дохлые лягушки. Илистое дно притягивало их в свои ласковые объятия. Муравейник даже сейчас не выпускал из рук золотой горшок.

* * *

От удара тысячи клеточек Двунадесятого Дома совсем очумели и перестали ему подчиняться. Фальштело распалось. «Мураши» аморфной массой наполнили скафандр. И только те, что составляли руки, продолжали стискивать драгоценный сосуд. Потом Непейвода, как всегда, овладел положением. Его спасала стальная воля. Минута беспорядочной кутерьмы в недрах скафандра — и перемешавшиеся было «мураши» снова заняли свое обычное положение. Тело заработало, с каждым движением восстанавливая былую силу.

С Рассольниковым дело обстояло гораздо хуже. Если бы не скафандр, он давно был бы мертв. Оглушенный взрывами, с лопнувшими барабанными перепонками, Платон плыл к «Оболтусу» на автомате. Ничего не соображая, он монотонно греб и греб, приближаясь к спасительному люку. И если бы не последний удар о корпус, он сумел бы дотянуть до кораблика.

— Сделай же что-нибудь! — визгливо крикнул Кребдюшин.

Растя из обшивки четыре длинные псевдоподии, кораблик тянул их к тонущим. Не дотянулся. Напарники шли ко дну быстрее, чем вытягивалась его гиперпластичная плоть.

— Тупая жестянка! — вопил полукровка. — Скорей, ты! Скорей!!!

Длины псевдоподий уже не хватало. Кораблик осторожно, чтобы не затянуть Платона и Непейводу в винт, подгреб к напарникам и снова попытался их подхватить. Плавучий муравейник вдруг зашевелился, заработал ластами, двинувшись навстречу. И вот уже похожие на пожарные шланги псевдоподии подхватили его за пояс и потащили к люку.

Бомбежка прекратилась. Кораблик этого даже не заметил. Рассольников лежал на спине, раскинув руки и ноги, и погружался во тьму. Забрав Непейводу, «Оболтус» нагнал тонущего археолога и, ухватив за ласты, подтянул к люку.

Полукровка и Двунадесятый Дом втащили Платона в каюту. Он не подавал признаков жизни. Когда Кребдюшин снял с него шлем, они увидели, что из носа и ушей Рассольникова течет кровь. Лицо было бордовое, глаза закатились.

— Состояние плачевное, — присосавшись к шее археолога, сообщил кибердиагност. — Жизненная функция — меньше десяти процентов и продолжает снижаться. Множественные кровоизлияния в головной мозг. Обширные очаги поражения. Надо штопать сосуды, рассасывать сгустки крови и регенерировать нервную ткань.

— Ну так рассасывай! — воскликнул Дом.

— Уже приступил, — ворчливо ответил кибердиагност. — Только не ждите, что через час он вскочит на ноги и спляшет качучу.

— Вас понял, сэр, — отчеканил Непейвода. Он продолжал нянчить на груди свой горшок, ласково его поглаживая.

Сообщение для Совета Домов Симбионтов ФФФукуараби было зашифровано личным кодом Непейводы. В сообщении говорилось о гибели карантинных войск Лиги Миров. Эту информацию нужно было тотчас разослать по всей Галактике.

Итак, шифрограмма была составлена и до предела сжата с помощью корабельного мозга. Все готово к передаче — к мгновенному выстрелу сверхплотным информационным пакетом. Теперь необходимо предельно точно нацелить передающую антенну. Для этого «Оболтус» поднялся на перископную глубину, сориентировался по звездам и, выставив над поверхностью океана кончик тахионной антенны, пальнул в зенит.

И сразу начал погружаться. Наполнив цистерны забортной водой, он клюнул носом и под углом сорок пять градусов стал проваливаться в глубину. А наверху, у поверхности воды уже рвались пущенные с орбиты ракеты типа «космос-земля».

Термопсисы засекли передачу по всплеску тахионного поля, но заглушить ее при столь сильном сжатии невозможно. На расстрел точки передачи они истратили боезапас двух ближайших фрегатов. По счастью, у них на боргу не было умных торпед, которые могли бы преследовать «Оболтуса» в толще воды. А все глубинные бомбы они уже израсходовали.

Ударные волны от десятков мощных взрывов трепали кораблик, но нынешняя свистопляска не шла ни в какое сравнение с прежней. Еще рвались на поверхности залива ракеты, а Непейвода уже праздновал победу. Главное сделано, все самое трудное позади и теперь осталось дождаться, когда эскадра термопсисов бросится в бегство, и можно будет стартовать с Тиугальбы.

Ответ с ФФФукуараби должен был прийти через считанные минуты — но его не было. Двунадесятый Дом и Кребдюшин торчали в командной рубке в ожидании передачи. Только гриб, как обычно, спал наяву, притулившись в уголке хозяйской каюты. Муравейник ни на минуту не расставался со своей драгоценностью. А полукровка был непривычно молчалив и временами бросал на него странные взгляды.

Спустя два с половиной часа с планеты муравейников пришел столь же хорошо упакованный и потому не подлежащий перехвату пакет из дюжины слов:

— Поняли тебя, — перевел для Кребдюшина Непейвода. — Все сделаем. Сам ничего не предпринимай. Затаись и жди подмоги.

— И долго нам предстоит ждать? — осведомился полукровка.

На его распухшей физиономии красовались два сизо-фиолетовых синяка плюс бордовая брюквина расквашенного носа. После рекордного полета в трюм он пострадал еще и при бомбежке: как следует приложился о край люка — хорошо хоть, череп себе не раскроил.

— Думаю, да, — честно признался Дом. — Сначала должна последовать реакция Лиги. Термопсисов перебьют или прогонят. Тогда сюда приплетется наш тихоходный корвет и подберет нас за пару прыжков от Тиугальбы.

— Я не могу сидеть здесь месяцами! — набрав в грудь воздуха, завопил Кребдюшин. — У меня сорвется выгодное дело! И не одно!

Он напоминал пьянчужку, готового броситься в драку из-за пары пустых бутылок.

— Потерпишь! — со злостью прошипел Непейвода. — Никто тебя силком сюда не тащил…

«Оболтус» слышал каждое слово. Он понимал, что нервы у всех на пределе, и достаточно искры, чтобы рванул сухой порох. А потому он воскликнул:

— Брэк! Брэк, я сказал!

Крикуны замолкли, уставились на репродуктор, как ощетинившиеся мартовские коты на приблудного пса.

— Если будете препираться, я промою рубку забортной водой, — пригрозил корабль.

— Черт вас всех дери! — рявкнул Кребдюшин и отправился в свою каюту.

Время шло, а в мире ничего не менялось. Двунадесятый Дом часами просиживал в командной рубке, впустую слушал эфир. Ни на одной из тахионных частот ФФФукуараби не звучало ни слова о Тиугальбе и нападении термопсисов на войска Карантина. Совет Домов Симбионтов онемел. Непейвода нервничал все больше.

Подвыпивший Кребдюшин, пошатываясь, притопал в рубку и сказал:

— Похоже, муравейники нас кинули. Фраза повисла в гулкой, пугающей тишине.

— Что, если термопсисы смогли внести помехи и исказили смысл моей депеши? — вопрошал муравейник, словно уговаривая сам себя. — Надо повторить передачу. Чтоб быть абсолютно уверенными…

— Я против, — буркнул полукровка.

Он успел залечить лицо. Стоял перед экраном, как перед зеркалом, и вращал головой вправо-влево, пытаясь разглядеть свое отражение. Залечивая физиономию, Кребдюшин решил заодно слегка улучшить свою внешность. И сейчас он ощупывал классический римский нос, гладил ставший волевым подбородок. А еще полукровка малость перестроил связки. Поэтому он мог повторить глубоким, внушительным голосом:

— Я против. Никаких помех не было. Кто хотел, тот услышал. Проблема в другом…— Он не договорил, выдерживая драматическую паузу.

Поменяв облик, Кребдюшин как будто надеялся изменить и свою личность, став более мудрым, волевым, решительным.

«Горбатого могила исправит», — подумал муравейник, барабанивший по подлокотнику кресла, и спросил:

— В чем же?

— Они сговорились. За те самые два с половиной часа. Я что, вчера родился? — все сильней распалялся полукровка. Новый облик ему не помог. — Я что, не знаю чиновные души? У них генетическое родство — где бы они ни родились. Единственная извилина и одна на всех мысль: давить такое быдло, как мы. Мы для них — ничто, пыль под ногами. И все их слова, все лозунги, увещевания — ложь. Они сотрясают воздух, чтобы дурачить исполнителей. Таких, как мы. Толкнуть речугу, поклясться родной мамой и повести радостных бычков на заклание.

Муравейник его не перебивал, хоть злобны и горьки были слова Кребдюшина. Кое в чем полукровка, несомненно, был прав. «Оболтус» демонстративно поскрипывал переборками, ведь его мнение никто не спрашивал.

И тут в рубку, пошатываясь, прибрел Рассольников. Первые сутки напролет он проспал без задних ног, а на вторые решительно встал с койки вопреки протестам кибердиагноста.

— Буду валяться — совсем раскисну. Подъемным краном не сдвинешь, — объявил археолог, войдя в дверь. Рухнул в кресло и долго не мог отдышаться.

Полукровка встрепенулся и тотчас ему доложил:

— Муравьиный Совет получил нашу депешу, обещал все исполнить, и вот до сих пор ни ответа, ни привета. Они нас предали.

Двунадесятый Дом внимательно оглядел напарника и произнес севшим, хриплым голосом:

— Если бы речь шла только о нашей судьбе — я бы поверил во что угодно. Но ведь горшок больше всего на свете нужен Совету… Надо повторить передачу.

— Когда мы были на ФФФукуараби, уже могли убедиться, что Царицы у вас нужны далеко не всем. Баталии там идут подковерные…— пробурчал себе под нос Платон. Почесал висок, размышляя. — Придется рискнуть. Вдруг депеша попала не к тем.

И вот «Оболтус» во второй раз вынырнул из океанских глубин, чтобы пульнуть в небеса тахионным посланием. Пульнул, и в тот же миг с орбиты рубанули лазерные лучи. Срезав верхушку антенны, они вскипятили воду слева от кораблика.

«Оболтус» заполнил цистерны и нырнул, погружаясь с максимальной скоростью. У термопсисов по-прежнему не было глубинных бомб, зато случилось самое худшее: один из корветов сбросил-таки умную торпеду, и она ринулась вдогон кораблику.

Длинное черное тело пронзило облачный слой. Раскрылся парашют, тормозя падение. Сигара с намалеванной на носу оскаленной пастью плавно опустилась на воду. К этому времени «Оболтус» был уже далеко от точки передачи. Но торпеда обладала трехкратным превосходством в скорости и поистине дельфиньим чутьем. Она догонит кораблик — можно не сомневаться.

— За нами хвост, — обнаружив погоню, объявил корабельный мозг. — Что будем делать?

— А отвязаться никак? — испуганно моргнув, вякнул Кребдюшин. Вся его внушительность враз куда-то подевалась.

— Я дал полный вперед, но через пять минут мы испаримся, — прояснил ситуацию «Оболтус». — Это «касатка». Там боеголовка серьезная. Ложными целями не обманешь, щитом не закроешься. Насквозь видит.

Непейвода молчал. Все его кибермушиные облака были давно израсходованы. А вот археолога осенило и он воскликнул:

— Надо делиться пополам! Немедля! Пусть торпеда клюнет на пустышку. В худшем случае наши шансы — пятьдесят на пятьдесят…

— Я не успею…— простонал корабельный мозг.

— Должен!-рявкнул Рассольников.

Слишком быстрая метаморфоза — штука очень болезненная. И все же не один биомех от боли еще не умирал.

— Не трусь! — поддержал напарника Дом. — Смерть все равно больней.

…Раскалившийся от колоссального выброса тепловой энергии, потерявший две трети скорости кораблик был похож на делящуюся амебу. Он ужасно спешил и все равно опаздывал. Перемычка между двумя «Оболтусами» утончалась на глазах. Кораблик тужился и кряхтел, потом закричал, как настоящая роженица. Половинки словно взрывом разбросало в стороны.

Настоящий «Оболтус», в отличие от пустышки, теперь вовсе не походил на подлодку. Он должен был выглядеть жалким и ни на что не годным. Чтобы обмануть торпеду, слабый и медлительный «Оболтус» будет судорожно отгребать в сторону, а снабженная более ходким движком пустышка пойдет на глубину.

Торпеда вот-вот будет здесь. Сгрудившись в рубке, которая превратилась в тесную каморку, четверка ждала решения своей судьбы. Пустышка включила форсаж и рванула с места в карьер, быстро скрывшись из виду. На этой глубине вода была черного цвета. За бортом ни пятнышка света и никакой живности — рыбы, креветки или моллюска. Подходящее место, чтобы отдать богу душу.

За передвижениями торпеды можно было наблюдать на трехмерном экране сонара. Обнаружив, что цель разделилась пополам, «касатка» резко сбавила ход и замерла. Она оценивала ситуацию, а четверка сидела, затаив дыхание, словно торпеда могла ее услышать.

Платону представилось, как торпеда водит носом, принюхиваясь, и-и… не может выбрать цель. «А ведь у нее нет разделяющейся боеголовки! — сообразил он. На лбу выступила испарина. — А могла и быть…»

Археологу пришла в голову еще одна мысль, и он крикнул корабельному мозгу:

— Дернись маленько! Сделай вид, что пытаешься удрать, а силенок не хватает.

Это было нетрудно. «Оболтус» дернулся самую малость, заработал винтом. Дескать, пустышка хочет показать, что она — не пустышка. «Сейчас торпеда все неправильно поймет, — подумал Рассольников, — и ка-ак вдарит…»

Торпеда водила носом считанные секунды, но они показались Платону вечностью. «Так ведь и поседеть можно», — успел подумать он, и тут «касатка» приняла решение. Она плюнула на жалкий обрубок подлодки и ринулась за той половинкой, что полным ходом уходила на глубину.

Сто килограммов самой лучшей взрывчатки против дрожащего от ужаса куска мяса и кожи. Бамс! Взрыв разорвал пустышку на мелкие кусочки. Слабенький «Оболтус» ударила в днище круговая волна, качнула. И этот удар был самым счастливым ударом в их жизни.

— А-а-аа!!! — вопил Кребдюшин Капоте, обнимая Платона Рассольникова. — Ооо!!!

— Все-е-о!!! — вторил ему Платон. — Живе-ем!!!

— Юстус-хиусс! — восторженно сипел и ерзал на полу разумный гриб, намазывая на спинку кресла белесые пахучие нити. — Юссс!

И только Двунадесятый Дом молча сидел в кресле. Он вцепился в свою драгоценность с такой силой, будто золотой горшок пытались вырвать у него из рук.

Загрузка...