2

Минут через пятнадцать, когда мы уже собрались, в дверь осторожно постучали. Это была миссис Рузи, сухонькая темнокожая индианка, консьержка нашего дома. Мы еще вчера договорились, что она будет присматривать за нашей квартирой и не даст в обиду Мефодия, на которого кое-кто из жителей квартала имел гастрономические виды. Кошек в Бирме едят не от голода: они тут считаются деликатесом.

Я передал миссис Рузи ключи от квартиры, а Инка рассказала все, что нужно, о привычках Мефодия.

— Сэйя, — сказала мне миссис Рузи, доставая из складок своего темно-фиолетового сари пластмассовую черную баночку. — Сэйя, в Тенассериме много змей… — Она очень выразительно выговорила «Э лот он снэйкс», и Володя крякнул и заерзал в кресле. — Если, не дай бог, случится что-нибудь, вот этот балм… это очень надежный балм, носите его всегда с собой, даже в море, он не боится воды… Надо сразу же смазать укушенное место, только не самую ранку, а вокруг…

Я нарочно сказал «самое», чтобы передать хоть отчасти изысканность ее речи. Даже Володя, слушая миссис Рузи, умилялся: «Ну, совершенно викторианский язык!»

— Это место немного похолодеет, — продолжала миссис Рузи, — и человек заснет на день или на два, не следует опасаться, пусть только он не находится на солнцепеке.

— Кто как, а я уже похолодел, — пробормотал Володя.

Он встал, подошел ко мне, взял у меня из рук баночку, решительно открыл ее, понюхал и начал было обсуждать с миссис Рузи какие-то медицинские тонкости. Но старушка не совсем понимала его американизированный «инглиш».

— Есть два типа змеиного яда, — внушал ей Володя. — Один действует на кровь, другой — на нервы…

Однако старушка упорно твердила, что ее балм универсален.

— Оставь в покое женщину, зануда, — сердита сказала Инка по-русски. — Ты сам на нервы действуешь, лучше тогда сиди дома.

Эта отповедь подействовала на Володю благотворно. Он сразу притих и, сев на корточки, принялся неумело заигрывать с Мефодием, которого это удивило. Володя не раз внушал нам, что вместе с Мефодием в наш дом вошла зараза. По-видимому, приятель наш готовил себя к снятию биологической блокады.

Мы поблагодарили миссис Рузи за рекомендации, попрощались с ней, взяли свои баулы и вступили, как выразился Володя, «на каменистый путь приключений».

Советник оказался настолько любезен, что прислал Володю на «Волге» и тем избавил нас от хлопот с такси. Шофер аппарата Мья Тве, смышленый миловидный паренек, довольно бегло говоривший по-русски и охотно откликавшийся на имя Матвей, был в совершенном восторге от нашего плана провести неделю в Тенассериме.

— Там очень хорошо, сэйя, очень! — говорил он, выводя машину на широкую улицу Пром, ведущую к аэропорту. — Такой большой пляж, такое теплое море!

— Даже сейчас, в декабре?

— Даже сейчас! Можно плыть много-много!

— А акулы там есть? — сурово спросил Володя. — Акулы, шаркс!

— О, акулы! — широко улыбаясь, Мья Тве с удовольствием повторил новое для него слово и для выразительности щелкнул зубами. — Конечно, есть, мастер! Много-много, стоят мало-мало! Очень вкусный!

— Я тоже вкусный, — буркнул Володя, и Мья Тве, оценив шутку, радостно захохотал.

Погода стояла великолепная. Впрочем, здесь, в Рангуне, эта фраза вряд ли имеет смысл. Погода стояла точно такая, какая стояла всегда, за исключением сезона дождей и апрельской жары, о которой мы с Инкой знали только понаслышке: в апреле — мае у нас отпуск.

Ярко-синее, без единого облачка небо было все в кружевах листьев и пальмовых крон, кабина наполнена теплым солнечным ветром. Мимо проносились большие и малые, беленые и золоченые пагоды, черные особняки с белыми наличниками и карнизами между водопадами усыпанной цветами густой зеленой листвы.

— А большие там акулы? — спросил через некоторое время Володя.

— О, большие, мастер! — весело отвечал Мья Тве. — Как автобус!

Володя покосился на двигавшийся рядом с нами автобус и не стал больше расспрашивать. Он нервничал, для него это был первый выезд в глубинку. Мы же с Инкой чувствовали себя бывалыми путешественниками: во время каникул успели съездить и в Мандалай и в Паган, не говоря уже о Перу и о Сириаме, до которых от Рангуна рукой подать.

Заслуга, впрочем, в этом была не наша: по контракту мы, советские преподаватели-русисты, считались бирманскими служащими, и для выезда из Рангуна нам не требовалось разрешения высоких инстанций, достаточно было оформить через ректора У Эй Чу подорожную, которая гарантировала транспортные и гостиничные услуги, за наш с Инкой, естественно, счет.

Все это не означает, что мы с Инкой только и делали, что разъезжали по стране и веселились. Между прочим, у нас у обоих было по двадцать четыре учебных часа в неделю, утром и вечером, нагрузка внушительная даже для Союза, а мы как-никак находились в тропиках. Особенно тяжело работалось в сезон муссонных дождей: влажность, духота, непрерывный, в течение нескольких месяцев, тяжелый плеск дождя, от которого шумело в голове и закладывало уши. Бывали дни, когда мы приезжали с утренних занятий и час-полтора сидели в холле без движения, понуро глядя в пол и не имея сил даже заняться обедом, а впереди еще были вечерние уроки.

Шел третий, последний год нашего с Инкой контракта. Сказать по правде, тяжелый год: мы почти перестали замечать, как буйно цветут на улицах Рангуна деревья, как сияет в синем небе гигантская золотая ступа пагоды Шведагон. В спальне у нас на стене висел разграфленный лист полуватмана, на котором мы каждый вечер заштриховывали клеточку еще одного дня… Три года без зимы многовато. И все же когда мы узнали о возможности съездить в Тенассерим, искушение было слишком велико. Есть названия мест, которые сами по себе уже картина: Антананариву, Монтевидео… И вот — Тенассерим. Мы рассудили с Инкой так: откажемся — потом когда-нибудь пожалеем.

В аэропорту нас уже ждали коллеги-тьюторы русского отделения Ла Тун и Тан Тун. Оба выпускники МГУ, они прекрасно знали русский язык и с нежностью вспоминали о годах, проведенных в Москве. У нас с ними было множество общих московских знакомых: Инка кончала МГУ в тот же год, что и они.

Меня всегда занимало то, что судьба свела на нашем отделении двух людей, настолько непохожих. Ла Тун был деловитый, сметливый и подвижный толстяк (по бирманским понятиям, очень красивый) с заметной склонностью к предпринимательству: вечно у него в свободное от преподавания время имелись какие-то дела с рынками, с запчастями к машинам, с перевозками риса и овощей. В Ла Туне клокотал талант организатора и администратора. Он охотно брался организовывать наши поездки и безупречно вел деловые и финансовые записи. Транспорт, жилье, питание, безопасность в пути — все лежало на нем, ректор не боялся его отпускать, если с нами был Ла Тун. Вот и сегодня, несмотря на то что подорожная была выписана на мое имя, находилась она в руках у Ла Туна, и мы с Инкой могли ни о чем не волноваться.

Наш Тан Тун был человеком иного свойства. Худощавый, даже щуплый интеллигент в очках, поклонник Моэма и Фицджеральда, заядлый рыбак и бродяга, совершенно безалаберный в деловом плане. Тан Тун лишь однажды взялся за организацию нашего выезда, и все пошло кувырком: мы опаздывали на все поезда и самолеты, в гостиницах никто нас не ждал, питались мы кое-как, всухомятку. Но вместе с тем это была одна из самых интересных для нас поездок, и мы с Инкой любим о ней вспоминать. Тан Тун презирал туристские шаблоны и показывал нам совсем не то, чего мы ожидали, вдобавок он то и дело менял свои намерения, повинуясь интуиции, а не разуму, а уж копилкой легенд и поверий он был неистощимой.

Вот они стоят на ступеньках аэропорта, оба в черных курточках, в юбках лончжи (только у щеголя Ла Туна юбка нарядная, шелковистая, подороже). Право, приятно на них смотреть: они радостно улыбаются, оживлены в предвкушении поездки… Если бы Ла Тун знал, какие потрясения ему доведется пережить в этом самом Тенассериме, он бы тут же разорвал нашу подорожную на мелкие клочки.

Рядом с Ла Туном — его невеста, красавица Ле Ле Вин, мы зовем ее Олей.

— С нами едете, Оля? — спросила ее Инка.

Ле Ле Вин понимает по-русски, но не говорит: скорее всего стесняется. Улыбнувшись, она покачала головой и полушепотом произнесла:

— Нет Не могу.

— Когда девушка так качает головой, — заметил Тан Тун, — она хочет показать, как звенят ее новые серьги.

Ле Ле Вин дернула Ла Туна за рукав и шепотом потребовала по-бирмански: «Переведи, что он сказал».

В этот раз с нами едет только один студент русского отделения, это Тин Маун Эй, он любит, когда его зовут Тимофей. Тимофей по профессии врач, фигура в нашей поездке небесполезная, вдобавок он уроженец Тенассерима, почему Ла Тун и берет его с собой. В апреле будущего года Тимофей оканчивает русское отделение, у него редчайшие языковые способности, он совершенно не боится осваивать новые языковые пласты и, общаясь с нами, учится непрерывно. Русский язык ему как раз нужен по роду работы: у Тимофея множество советских медицинских книг.

А чуть поодаль, сдержанно улыбаясь, стоит герр Хаген Боост, шеф немецкого отделения, профессор из ФРГ. Невысокий, но жилистый, профессор Боост рано начал лысеть, и жиденькая челочка на его высоком лбу странным образом сочетается с мощной густой бородой, отчего лицо герра Бооста кажется перевернутым. Боост великолепно, хотя и несколько многословно говорит по-английски. Впрочем, лексика его чересчур для меня изобильна, в рассуждениях Бооста я понимаю меньше половины, чего сам Боост, похоже, не замечает. По обыкновению, герр Боост в щегольском и расхристанном молодежном наряде: марлевая богато вышитая рубаха с расстегнутыми манжетами и воротом, открывающим буйно волосатую грудь, ослепительно белые брюки, пестрые кроссовки.

Коллега Боост — бесшабашный и ко всему (в том числе и к себе) иронически относящийся человек, со мной он часто беседует о безработице, которая в отличие от меня ждет его в Дюссельдорфе. С нами Боост едет по праву первооткрывателя: именно он вычитал где-то о пустующих бунгало, которые англичане построили в свое время на Тенассеримском взморье, в местечке Маумаган, даже Тимофей про эти бунгало не слышал.

Вместе с Боостом держится его верный спутник в странствиях, бывший тьютор немецкого отделения Зо Мьин. В прошлом году Зо Мьин ушел с преподавательской работы и открыл ювелирное дело в рангунском районе Окалапа. Элегантный, если не грациозный молодой человек, владеющий по меньшей мере тремя европейскими языками, включая, разумеется, и немецкий, Зо Мьин красуется в пиджачной паре «тропикаль» и в поляроидных очках, стоимость которых равняется трехмесячной тьюторской зарплате. Видимо, дела у начинающего ювелира сразу пошли в гору. Собственно, Зо Мьин потерял право ездить с нами по вузовской подорожной, но, узнав о том, что его профессор собирается в Тенассерим, он добился в департаменте специального разрешения. Вообще частные поездки по стране здесь сопряжены с определенными бумажными хлопотами, и без нашей подорожной Зо Мьину вряд ли удалось бы пробить себе рождественский выезд в Тенассерим.

— Познакомьтесь, Александр Петрович, — сказал Ла Тун, — и вы, Инна Сергеевна, позвольте вам представить: наш новый коллега, профессор французского отделения, мсье Бенжамен Ба…

Мы с Инкой удивленно оглянулись: рядом с нами больше никого не было, лишь поодаль, среди чиновников аэропорта, стоял долговязый смуглый пышноволосый человек в костюме-сафари, похожий скорее на индуса. Смущенно улыбаясь, он приблизился, пожал мою руку, а Инкину поцеловал с истинно французской галантностью, чем заставил ее покраснеть.

— Господа, я только что прибыл, точнее, вчера, — сказал он высоким мелодичным тенорком на вполне сносном английском, — я заменяю мадам Базен и очень хотел бы, чтобы мы с вами стали добрыми друзьями…

Мадам Базен была пожилая женщина, тропики ей «не пошли», она постоянно недомогала и, проработав меньше года, уехала на родину.

— С любезного разрешения мсье У Эй Чу, — нараспев продолжал профессор Ба, видимо, излагая заранее заученную речь, — я бы хотел составить вам компанию в этой увеселительной поездке, если, конечно, вы не будете возражать…

Ну, разумеется, мы не возражали. Я чувствовал, что Инке конфузливый француз понравился: она вообще питала симпатию к застенчивым людям. Что же касается меня, то мне импонировала решимость мсье Ба отправиться с нами в первый же день на край света: лучший способ подружиться с коллегами, согласитесь, выдумать невозможно.

— Профессор Ба, — ревниво сказал Хаген, — в отличие от нас с вами знает бирманский язык.

Француз смутился еще больше, и его смуглое лицо стало темно-оливковым.

— Это правда, джентльмены, — пробормотал он, — по материнской линии я бирманец, и в нашем доме всегда говорили на двух языках. Я бы очень хотел, чтобы мой бирманский язык оказался вам полезен…

Профессор Ба питал явное пристрастие к конструкции «Аи шуд лайк» («Мне бы хотелось»), но произносил ее так отчетливо, как англичане (не говоря уже об американцах) не делают уже лет, наверное, триста.

Кстати, я забыл разъяснить, что титул «профессор» вовсе не говорит о почтенном возрасте и о каких-то исключительных ученых степенях: все руководители отделений именовались здесь профессорами, и ваш покорный слуга — тоже.

Загрузка...