ДЕНЬ ШЕСТОЙ

Суббота. 7.59–13.27

По субботам, воскресеньям и праздничным дням вся страна отдыхает. Следователи прокуратуры тоже отдыхают. Иногда.

И все-таки в ту субботу Клавдия Васильевна дала себе слово, что весь день она проведет как нормальная женщина, мать двоих детей и образцовая хозяйка. Трудно было позабыть о бешеной череде событий, случившихся за последнюю неделю, о Черепце и его собаке, о двух смертях, не думать о «мерседесе», о последнем допросе «злого Зайчишки» Артура Гаспаряна, но нужно постараться выкинуть все это из головы. Хотя бы на двадцать четыре часа.

Дежкина вышла из дома, когда вся ее семья еще спала. Оптовый продовольственный рынок открывался в восемь, и Клавдия оказалась одной из первых его посетительниц, так что обошлось без людской давки. Потратилась до последней копеечки, зато с умом — много вкусненького, но без излишеств, чтобы до следующей получки дотянуть. Тень увольнения вроде бы отступила. Можно было рассчитывать на следующую получку.

Дежкина действительно ухитрилась забыть о своем собачьем деле и даже о Гаспаряне и продмаге с сосисками. Но чужое дело, казалось бы совсем ее не касающееся, в последнее время все чаще тревожило Клавдию.

Она думала о Викторе Сергеевиче Чубаристове…

— Физический труд вреден для женщин, — вдруг послышалось за ее спиной, — особенно для следовательниц.

Этот хриповатый голос показался Клавдии знакомым. Она обернулась и долго рассматривала долговязого мужчину в хорошо сшитом костюме, прежде чем признала его. Когда-то давным-давно она спасла мальчишку от тюрьмы. Пожалела, не стала передавать дело в суд, хоть он и влип сильно, года на три, не меньше. Он так рыдал, клялся исправиться, начать новую жизнь…

— Ты изменился… — Дежкина силилась припомнить его имя. — Столько лет прошло… Надо же, совсем другой человек.

— Саша, — подсказал парень. — Меня зовут Саша. Можно я вам помогу?

— Можно… — смущенно произнесла Клавдия.

— Вы куда сейчас?

— Домой. Я живу неподалеку.

— Показывайте. — Парень подхватил тяжеленные сумки и быстро направился в противоположную автобусной остановке сторону. — Я на машине, прокачу с ветерком!

За те несколько минут, что они ехали в шикарном «ауди», Саша не умолкал. Казалось, он только и ждал этого момента, готовился к нему, прокручивал в мозгу десятки раз свою исповедь, страстно желая выговориться, поделиться всеми своими радостями и бедами с человеком, которому он был обязан по гроб жизни.

— …на окраине, но трехкомнатную, — тараторил он. — Телефон скоро поставят. Из Штатов только что приехал. По делам ездил, хочу совместный бизнес устроить. Трудно пока, терпение нужно иметь адское. Что еще?.. Сын в четвертый класс перешел, большой уже совсем, на компьютере играет… Сам заочно институт заканчиваю, факультет международной экономики, вот… Экономистом буду…

— Ты еще в детстве экономистом был, — улыбнулась Клавдия Васильевна. — Первый поворот направо и до конца…

«Да, это опять бабская интуиция. Но что-то у Чубаристова происходит, воля ваша, странное…»

— Только тогда это называлось по-другому — фарцовкой.

— Помню.

— Как же не помнить? — резко, но без злобы в голосе выдохнул парень. — И статья в уголовном кодексе была. А теперь это — бизнес, предпринимательство, уважаемая всеми профессия. Смешно даже. Получается, что половину населения можно было бы за решетку бросить.

— С тех пор ни разу не привлекался?

— Да что вы! — Саша поплевал через плечо. — Я свою камеру на всю жизнь запомнил, пять шагов вдоль и два поперек! Даже сейчас иногда снится, с криком просыпаюсь. Я же ребенком был, а детские впечатления самые сильные…

— Значит, тебя должно трясти от одного только вида доллара?

— А вот этого почему-то не происходит, — на полном серьезе ответил парень. — Наверное, для меня доллар как первая любовь, которая с годами не умирает, а только усиливается. — Он помолчал немного, после чего как-то сдавленно произнес: — Спасибо вам, Клавдия Васильевна. Спасибо… Если бы не вы…

— Не надо, Саш… — жестом оборвала его Дежкина. — Кто старое помянет… Я искренне рада за тебя, за то, что все так хорошо сложилось в твоей жизни. Я даже немножко горжусь…

— Клавдия Васильевна, если вы в чем-нибудь нуждаетесь… — превозмогая неловкость, проговорил Саша. — Там деньги нужны или еще что…

— Прекрати, слышать ничего не хочу! — вскричала Дежкина. — Как тебе не стыдно?

«Господи, они что, сговорились, искушать меня? — подумала Клавдия. — Каждый второй…»

— Так я ведь от чистого сердца… — Парень покрылся стыдливыми багровыми пятнами. — Простите, если обидел…

— Прощаю.

— Сами-то как живете? Все допрашиваете, выискиваете, изобличаете?

— …и пишу нескончаемые отчеты, — вздохнула Клавдия.

— А сейчас какое дело ведете?

— Я много дел веду.

— А самое интересное? Ну, в смысле сложное, запутанное…

— Пытаюсь найти собаку…

— Какую еще собаку?

— Трехлетнего кобеля, дворняжку. В холке тридцать сантиметров, неопределенного окраса. Кличка — Фома.

— А-а-а, понятненько, — засмеялся Саша. — Тайна следствия? Говорить не хотите? И правильно, мне-то это ни к чему, любопытства ради.

Он занес продукты в парадное, вызвал лифт и, порывшись во внутреннем кармане пиджака, протянул Клавдии визитную карточку.

— Здесь мой телефон. — В его глазах появилась неподдельная печаль. — Прошу вас, позвоните как-нибудь. Я буду ждать…

— Позвоню, — пообещала Дежкина. — Удачи тебе, Александр. И не забывай о том, что статью о незаконных валютных операциях еще никто не отменял.

«И вся эта история со свидетелем из Сибири получается вовсе не странной, а просто подозрительной. Вызывал человека по делу Долишвили. Беседовал с ним часа два. Потом говорит: по делу Шальнова — Гольфмана. И ни одного протокола… И эта запись в деле — «Новосибирск»…»

К тому моменту, когда Клавдия вошла в квартиру, Федор уже продрал глаза, наспех позавтракал и теперь корячился в углу кухни, стараясь просунуть мокрую тряпку в щель между стеной и холодильником. Каждую субботу глава семьи проводил генеральную уборку, и это мероприятие стало для него чем-то вроде священного долга. Впрочем, он вполне мог бы выбрать для уборки любой другой день, благо свободного времени у него было более чем достаточно.

— С ума сошла? — увидев огромные, наполненные доверху сумки, набросился он на жену. — Надорваться захотела? В конце концов, кто в доме мужик? Я или ты?

— Ты так сладко спал… — оправдывалась Клавдия. — К нам сегодня Лина Волконская в гости придет, а в холодильнике шаром покати…

— Не, так не пойдет… Я ж только безработный, но не безрукий, — возмутился Федор.

Дежкина воспринимала слова мужа спокойно и даже с некоторым равнодушием. Тирады примерно такого же содержания ей приходилось выслушивать неоднократно, вот только на рынок по-прежнему ездила именно она.

— Газету мне купила? «Московский комсомолец»? — тем же возмущенным тоном спросил Федор.

— Ой, вылетело…

— Вот блин, так и знал! Так и знал! — Он в сердцах швырнул тряпку. — На тебя же нельзя положиться! Что ни попросишь — будто в песок уходит! — Федор выбежал в прихожую и начал обувать сандалии.

«И ведь как он замялся тогда, когда я спросила про этого, из Новосибирска… Всегда сам наперед расскажет, а тут — молчок…»

Дежкина прекрасно понимала причину мужниной ворчливости. Он все никак не мог забыть вишневую «девятку». А если уж Федор начинает ворчать с самого утра, то к вечеру жди бури. Так и получилось, правда, несколько раньше положенного.

В первом часу дня, когда Клавдия увлеченно копошилась на кухне, делая всевозможные закусочки, салатики и конечно же свои фирменные пирожки с курагой, Федор, так нигде и не отыскав вожделенный «Московский комсомолец», с присущим ему ожесточением драил пол в ванной. При этом он тихо разговаривал сам с собой и сам же себе что-то возмущенно доказывал. Поначалу он даже не обратил внимания на три маленьких стеклянных пузырька, которые притаились в укромном уголке, за унитазом. Но когда обратил, глаза его непроизвольно полезли на лоб.

На каждый пузырек была приклеена бумажка, а на бумажке чьей-то умелой рукой был выведен рисунок, знакомый каждому ребенку, — страшный человеческий череп с перекрещенными костями, этакий пиратский «веселый Роджер». Над рисунком отчетливо значилось: «Токсично. Беречь от детей. Не распылять вблизи огня. Долбанет так — свои не узнают».

Федор осторожно свинтил крышечку с горлышка самого маленького пузырька и принюхался. В нос ударил едкий, противный запашок, из глаз моментально хлынули слезы. Как нарочно, прошлым вечером по телевизору показывали актуальную передачу про детскую токсикоманию.

— Мать твою… — ошарашенно пробормотал он. — В дурную компанию попал… Втравили…

Через минуту он уже нависал над ничего не понимающим Максимом, теребил его за шиворот и требовательно вопрошал:

— Признавайся, откуда эта дрянь? Что ты с ней делаешь? Какая паскудина тебе ее подсунула? В глаза смотреть!

Мотая головой, Максим пищал что-то жалобное и нечленораздельное. Отец с такой силой стиснул ему загривок, что парень от боли не мог произнести ни слова. В такой позе сын не мог посмотреть отцу в глаза даже при большом желании.

— Я тебе эту дурь из головы выбью! — продолжал экзекуцию Федор. — Я тебя породил, я тебя и убью! В роду Дежкиных уродов никогда не было и не будет!..

— Что ты делаешь?! — На этот шум из кухни прибежала Клавдия. — Немедленно отпусти ребенка!

— Вот, смотри! — Федор тыкал сыну в грудь пальцем. — Смотри, кого ты воспитала! Выродка!

— Ma, чего он от меня хочет? — хныкал Максим. — Чего он привязался? Идиот бешеный!

— Поговори у меня! — рычал Дежкин. — Ух, недоносок!

— Федор, успокойся! — закричала Клавдия. — Я приказываю тебе! Я представитель закона!

Как ни странно, но последняя фраза подействовала на Федора самым положительным образом. Он отпустил Максима и удивленно посмотрел на жену.

— Ну и голосина у тебя… — тихо сказал сын. — И впрямь, почудилось, будто менты пришли…

— В чем дело? — строго спросила Клавдия. — Отвечайте по очереди. Сначала ты, Федор.

— Твой сын — токсикоман! — патетически воскликнул Дежкин.

— Да гонит он! — возмутился Максим. — Чего ты врешь-то?!

— Это я вру? — Брови Федора воинственно сошлись на переносице. — Это ты кого во вранье обвиняешь? Собственного отца?

— Я же сказала — по очереди! Не перебивайте друг друга! — Эти слова вырывались у Клавдии сами собой. Именно так она утихомиривала разбушевавшиеся стороны при очных ставках.

А Федор, когда Максим делал что-то не так, почему-то сразу отрекался от него и повторял: «Это твой сын, Клавдия». Подобное случилось и на этот раз:

— Твой сын прячет за унитазом наркотики! Три стеклянных пузырька, наполненных какой-то вонючей жидкостью. Спроси у своего сына, Клава, каким образом он ее употребляет? Нюхает, нацепив на голову полиэтиленовый пакет? А может, колет в вены? Ты спроси, спроси!

Дежкина вдруг почувствовала, что пол резко пошатнулся и начал стремительно уходить из-под ног. Ей даже пришлось ухватиться за стену, чтобы не упасть.

— Макс, — заплетающимся языком произнесла она, — на этот раз отец говорит правду?..

— Да глупость какая! — обиженно прогундосил сын.

— А что это? — поинтересовался Федор.

— Ну нужно мне, — замялся Максим.

— Ты конкретно объясни, — потребовал отец. — Зачем эта дрянь? Для каких таких целей?

— Тараканов морить.

— Я серьезно тебя спрашиваю!

— А я серьезно отвечаю!

— Но у нас же нет тараканов… — рассеянно пробормотала Клавдия Васильевна. — Макс, скажи маме правду… Ты что-то скрываешь от меня? Что-то страшное?

— Ничего я не скрываю. — Максим виновато опустил голову.

— Да не морит он, — из детской комнаты выглянула Ленка. — Гоняет тараканов из квартиры в квартиру, а жильцы радуются и ему за это деньги платят.

— Молчи, дура!.. — парень пригрозил сестре кулаком.

— Сам дурак!.. — И, показав брату язык, Ленка опять скрылась в своей комнате.

— Как это — гонять тараканов из квартиры в квартиру? — удивилась Клавдия. — Какой в этом смысл? И как это тебе удается?

Максиму ничего не оставалось, как раскрыть свою тайну.

— Я формулу этой смеси сам придумал, сам ее составил из разных реактивов… От нее тараканы не дохнут, а бегут куда подальше, у них паника начинается. А куда им бежать?

— В соседнюю квартиру, — подсказал Федор.

— Правильно. И так до тех пор, пока не пройдут все квартиры. Тогда перебираются в соседний дом.

— Не понимаю… — сказала Клавдия.

— А чего тут понимать? Квартир много, а тараканов не хватает!

— Получается, что ты обманываешь людей? — ахнула мать.

— Мамуля, ты что! — нервно расхохотался Максим. — Да разве это обман? Это же хай-текнолоджи! Изобретение! Так, небольшая мистификация.

— И тебе платят за это деньги? — Федор удивленно посмотрел на сына.

— А как же? Каждая работа должна оплачиваться, коммунизм еще не наступил, слава Богу.

— И сколько ты получаешь? — заинтересовался, на свою беду, отец.

— Уж побольше, чем ты!..

На это у Федора не нашлось что сказать. Он насупился, запыхтел, лицо его покрылось красными пятнами, по скулам забегали желваки. Только сейчас Максим понял, что нанес удар ниже пояса.

— Батяня, ты это… не обижайся, — примирительным тоном произнес он.

— Да идите вы все!.. — И, закусив нижнюю губу, Федор скрылся на кухне.

Там он долго стоял у окна и, посасывая незажженную «беломорину», с тоской глядел на детскую площадку, по которой бегала дворовая поросль. Клавдия молчаливо резала пышное тесто на кусочки и раскатывала скалкой. Она знала, что в такие минуты мужа лучше не трогать, и ждала, когда Федор сам заговорит. Впрочем, ждать долго не пришлось.

— Клав, а Клав… — не оборачиваясь, сказал он. — Я же не виноват, что так получается… Ну, не могу я переступить через себя… Не могу вкалывать на барина… Не за тем мой дед проливал кровь…

Клавдия продолжала хранить молчание.

«Нет, Чубаристов — следователь классный. Только я сама часто видела, как мои лучшие коллеги безнадежно путали черное с белым».

— Вот уже и собственный сын укоряет… — продолжал монолог Федор. — Я понимаю, что в чем-то не прав, что сейчас время такое — хочешь жить, умей вертеться… Но в какую сторону вертеться-то?

— А ты попробуй в какую-нибудь, — предложила Дежкина. — А потом разберешься, что к чему.

— А помнишь, как мы с тобой раньше жили? — Федор шмыгнул носом, — Помнишь? И льготные путевки в пансионат, и праздничные заказы, и Новый год в Доме культуры… Тогда о деньгах даже не думали… А чего о них было думать, когда каждый месяц — аванс с получкой, да еще премиальные?.. Я ведь гордился своей профессией, Клавка. Честно, гордился. И что теперь? Шиш с маслом. Никаких жизненных ориентиров…

— Под лежачий камень вода не течет.

— Лучше народ дурить, как Макс?! — пробурчал муж.

— Он просто не хочет сидеть на моей шее… — тихо сказала Дежкина.

— А я?.. — Губы Федора задрожали. — Получается, что я сижу на твоей шее?

— Не говори глупостей…

— Да, черт побери! — Он вцепился в свою жидкую шевелюру. — Давай называть вещи своими именами! Я сижу на твоей шее! И мне стыдно! Ты даже представить себе не можешь, как мне!..

— Жизнь состоит из белых и черных полос. — Клава приблизилась к Федору, положила голову на его широкую грудь. — Сейчас у нас с тобой маленькая черная полосочка. Раньше ты был кормильцем, теперь я… Так что в этом страшного? Мы же одна дружная семья.

«Нет, что-то я перемудрила. Ну подумаешь, чего-то там у него со свидетелем не заладилось. И что? Что из этого? Окстись, Клава! Просто завидуешь Чубаристову!»

— Я же мужик, Клавка… — По щеке Федора катилась крупная слеза.

— Ты не привык бездельничать… И это хорошо, это правильно. Но… Ты всегда как бы плыл по течению. Не обижайся. А решения приходилось принимать мне… — Клавдия почувствовала, как все тело ее мужа начало сотрясаться мелкой дрожью. — Тебе очень трудно, я понимаю… Но попробуй сделать первый шаг, и ты поймешь, что положение не так трагично. Вспомни, ты же как-то заработал деньги на флакончик французских духов к моему дню рождения?

— Я калымил… — сдавленным голосом произнес Федор. — Целую неделю калымил…

— Вот видишь… Значит, можешь, если сильно захочешь.

— Легко сказать, — по-детски всхлипывал Дежкин. — Но я попробую, Клавка… Клянусь, попробую… Завтра же устроюсь на работу. На любую… Куда возьмут, туда и пойду. Хоть к Максу, тараканов морить.

«А вот у Чубаристова всегда есть деньги, — снова подумала Клавдия. — Интересно откуда?»

— Давай отправим детей в кино, — жарко шепнул на ухо муж.

— Зачем?

— Пусть они хотя бы на часик оставят нас одних, — Федор нежно провел шершавой ладонью по ее щеке.

— К нам скоро гости… — Дежкина не успела договорить, как Федор жадно впился в ее губы своими.

17.30–20.42

«Это я на Чубаристове потому и зациклилась, — думала Клавдия, — что Лина должна прийти. Это я просто так свою перед ним вину замазываю. Свое предательство…»

Накрыть стол успели за пять минут до срока. Хотя Илья Николаевич заявился раньше на целых полчаса. Он с аппетитом глотал слюну и смотрел на заливную рыбу такими жалкими глазами, что Клавдии пришлось увести его на кухню, чтоб был все время под присмотром.

Илья надушился так, что и на кухне представлял угрозу — казалось, все блюда пропитались запахом «Босса».

Лина получила хорошее воспитание, а потому пришла в гости вовремя и не с пустыми руками, вручив Клавдии огромную коробку с тортом «Птичье молоко».

Выглядела девушка просто превосходно. Она надела темное строгое платье, скрывающее от постороннего взгляда пикантные выпуклости владелицы, но в этом сокрытии и была вся прелесть, загадка, которая делает красивую женщину еще более красивой. Вот только глаза у нее были как-то лихорадочно веселы, слишком бесшабашны и даже отчаянны.

Причину застолья и Лина, и Илья, конечно, знали. Легкости это знание не добавляло, а веселья — тем более.

— Как у вас чистенько и уютно, — Лина сделала небольшую экскурсию по квартире. — А где же дети?

— По компаниям своим побежали, — ответила Клавдия. — Сегодня не учатся — пусть развлекаются.

Тут гостья заглянула в ванную и чуть не потеряла дара речи, увидев зеркальные стены.

— Федор мой придумал, — не без гордости произнесла Дежкина.

— Надо же… — Лина потрясенно качала головой. — Это же сумасшедшие деньжищи!..

— Ни копейки не потратили. Все своими руками.

— Покажите мне эти золотые руки! — воскликнула Лина.

— Да вот они… — смутился Федор. — А что тут такого? Слесарь-инструментальщик высокого класса, как-никак.

Илья, в свою очередь, тоже испытал настоящее потрясение. Он был потрясен Линой. Все обещания Клавдии Васильевны познакомить его с замечательной, умной, красивой девушкой, он, разумеется, делил на два. Ну кто захочет знакомиться с закоренелым и далеко уже не молодым холостяком? Не иначе — мымра какая-то.

Но оказалось, что надо было не делить, а умножать и не на два, в на двести. Илья Николаевич даже не нашел в себе силы поздороваться с Линой толком — открыл рот, но ничего внятного так и не произнес.

Только перед тем, как все сели за стол, он отозвал Клавдию в сторонку и возбужденным шепотом спросил:

— А она кто такая?

— Вместе работаем, я ж говорила, — уклончиво ответила Клавдия. Она уловила во взгляде Ильи крайнюю заинтересованность. У бедняги даже руки тряслись, как у алкоголика с большим стажем. Значит, первая часть плана сработала удачно. Поэтому пусть пока не знает, что Лина медэксперт. — Нравится?

— А то! — развел руками сосед. — Замужем?

— Нет.

— А ухажер имеется?

— Теперь, возможно, появится, — улыбнулась Клавдия, но строго предупредила: — Ведите себя прилично, никаких там штучек-дрючек.

— Обижаете, гражданин начальник, — захихикал сосед.

Илья Николаевич по природе был крайне застенчивым и стеснительным человеком, совершенно лишенным романтического начала. Он не умел легко сходиться с женщинами. Наверно, из-за того, что в его жизни было больше поражений на любовном фронте, нежели побед. Можно даже предположить, что побед у него не было вовсе.

— За знакомство!.. — поднял он первый тост и залпом опрокинул в себя вместительную рюмку домашней смородиновой настойки. — Линочка, а вы кем работаете, если не секрет?

Клавдия не успела отвести опасный вопрос. Лина ответила сразу:

— Медицинским экспертом.

— Это как? — Илья вне очереди выпил вторую рюмку.

— Ну как… — рассеянно ответила Лина.

— Долго объяснять, — вступила-таки Дежкина. — Вы кушайте, гости дорогие. И прошу вас, ни слова о работе!..

— За медицинских экспертов!.. — Тосты Ильи не отличались многословием и большой смысловой нагрузкой. — Хотите, анекдот расскажу?

— Только приличный! — погрозила ему пальчиком Клавдия.

— А я других и не знаю, — сладко улыбнулся сосед. Даже удивительно, как быстро на него подействовал алкоголь. — Значит, так. Приводит молодая мамаша трехлетнего сынишку к врачу…

— Уже смешно, — хохотнул Федор, отправляя в рот пирожок.

— Посмотрите, говорит, моего мальчика. У него что-то случилось с… — Тут Илья умолк на полуслове и с испугом посмотрел на Клавдию.

— Ну чего? — нетерпеливо спросил Федор. — Чего там с мальчиком случилось?

— Дальше все-таки неприлично… Простите… — пробормотал Илья, вперившись осоловелым взглядом в соусницу.

«Нет, если Лина не совсем слепая, она этого пентюха разглядит, — почти с отчаянием подумала Клавдия. — С ним ей спокойно будет. А вот с Чубаристовым…»

— Чего бы еще такого вспомнить?.. — забормотал Илья. — А-а-а, вот! Помните, я вам рассказывал про одного чудилу, который получает на свой пейджер немыслимые послания? Ну! Тридцать пять — шестнадцать!

— Это про поезда и самолеты? — улыбнулась Дежкина.

— Вчера вообще цирк! Звонит человек и на этот номер просит передать следующее… — Он прочистил горло и, приняв свойственную поэтам романтическую позу, произнес нараспев: — «Тебе, мой друг, я шлю щепотку страсти…» Ха, каково, а? Щепотку страсти он шлет! Щепотку! Ну слыхали когда-нибудь такое? — Илья визгливо рассмеялся, отчего плечи его затряслись. — Хорошенькое измереньице, не правда ли? Но и это не все. Просит слово «страсти» передать вразбивку.

— Как это? — спросил Федор.

— Ну как, знаете, важные слова в книге печатают. Между буквами большое расстояние. Операторша отвечает — нельзя. Ну, скандал, шум, гам! Потом этот придумал-таки. Между буквами — ноли поставьте, говорит. С-ноль-Т-ноль-Р-ноль-А-ноль-С-ноль-Т-ноль…

— Ноль страсти, — сказала Лина.

— Нет, щепотка страсти с нулями!

Праздника не получалось.

И в этом, безусловно, была вина Лины. С каждой минутой ее настроение портилось все сильнее и сильнее. От девушки буквально исходило ощущение всепоглощающей хандры. На лице Волконской было такое кислое выражение, что веселиться в ее присутствии было неловко, как у гроба покойника…

— Виктор Сергеевич уже вернулся? — спросила вдруг Лина.

— Кто такой Виктор Сергеевич? — наигранно обиделся Илья.

— Да следователь один, — отмахнулась Клавдия, — Вернулся. Мне вот ручку привез, — добавила она и сразу пожалела.

Лина дернула головой, словно вытряхивая из нее страшные мысли.

— Откуда вернулся? — не к месту спросил опять Илья.

— А давайте устроим танцы! — нашлась Клавдия. Она бойко вскочила, поставила на проигрыватель пластинку своего любимого Джо Дассена, после чего вытянула на середину комнаты отчаянно сопротивляющегося мужа и шепнула ему на ухо:

— Танцуй, Федя. Надо.

Вполне естественно, что вторую пару составили гости. Илья неумело обхватил Лину за талию и начал, притоптывая непослушными ногами, раскачиваться из стороны в сторону, но у него никак не получалось попасть в такт музыке. Спустя некоторое время он набрался храбрости и чуть прижался к партнерше. Волконская не отстранилась.

— Сколько вам лет? — окончательно освободившись от робости, спросил он.

— Двадцать три…

— А мне тридцать два. Улавливаете связь?

— Если честно, нет, — пыталась улыбнуться Лина.

— Цифры одинаковые, только наоборот.

— А-а-а… В этом смысле… Да, смешно…

— А почему вы такая грустная?

— Я не грустная. С чего вы взяли?

— Вас кто-то обидел?

— Да не обижал меня никто!.. — громче, чем это было необходимо, возразила Лина.

Илья снова терял остатки своей храбрости.

— Вы так и не объяснили, в чем состоит суть вашей профессии, — скучным голосом спросил он.

— Я осматриваю трупы.

— Вы шутите?.. — растерянно улыбнулся Илья.

— Если бы… Каждый день я имею дело с мертвыми людьми, с покойниками. У некоторых из них прострелена голова, у некоторых вспорот живот, кого-то задушили бельевой веревкой, кого-то сожгли…

— Как это, наверное… трудно, — скривился Илья. — А я коллекционирую марки. Хотите взглянуть?

— На что?

— На коллекцию.

— Вы ее носите с собой?

— Ну, почему же? Она у меня дома…

— Вы приглашаете меня к себе домой? — усмехнулась Волконская. — И где же вы живете?

— Тут.

— Тут?

— Ну, это… Рядышком… В соседней квартире…

Только сейчас девушка заметила, что, кроме нее и пьяненького Ильи, в комнате никого не было. Уловив подходящий момент, Клавдия и Федор тихонечко испарились, оставив гостей наедине.

— Простите меня, — сказала Лина Илье. — Вы, наверное, очень добрый, хороший человек…

— Да… — потухшим голосом согласился Илья. Эти вступления он уже слышал. Сейчас последует что-то вроде «но я другому отдана и буду век ему верна…».

— Вы женились бы на мне? — спросила Лина.

— Я? На вас? Д-да… К-к-конечно…

— Значит, вы меня любите?

На это ответить у Ильи уже не было сил, он только закивал часто головой.

— А я вас не люблю, — грустно сказала Лина. — Если для вас это имеет значение…

— Не имеет, не имеет! — заторопился Илья. — Будьте моей женой!

О таком развитии событий он и не мечтал. Если бы Лина сейчас приказала ему прыгнуть из окна, съесть стакан или даже поцеловать ее, он бы согласился, не раздумывая.

— Тогда… Тогда… — Лина набрала полную грудь воздуха. — Тогда не торопите меня, — попросила она жалобно.

…Клавдия и Федор притаились на кухне и были несколько растеряны, когда входная дверь хлопнула, а на кухню заглянула Лина.

— Что случилось? — кинулась к ней Дежкина. — Илья ушел?

Федор тактично испарился в свою комнату.

Лина ткнулась лбом в оконное стекло.

— Ничего не случилось… Ничего не получилось…

— Что не получилось?

— Ничего. Он хороший, мне с ним было бы легко, спокойно… А с Виктором наоборот… Только я не могу. Понимаете, милая вы моя Клавдия Васильевна, не получается…

Клавдия приобняла ее за плечо.

— Я по утрам, пока молоко пью, люблю в окно смотреть, — сказала вдруг Лина. — Как люди на работу идут. Как детишки бегут в школу, как машины отъезжают…

— Ой, Лина, перестань, — попросила Клавдия, — я сейчас разревусь…

«Нет, не нужен нам этот Илья, — подумала Клавдия. — Но и Чубаристов ни к чему…»

21.31–22.56

Так получилось, что в последние дни мысли Клавдии пересекались где-то в ноосфере с чужими, как пересекаются в ночи трассирующие пули из враждующих окопов. О Дежкиной думал Виктор Сергеевич Чубаристов.

Он действительно знал Клавдию давно. Еще с университета. Она рано выскочила замуж, хотя до этого был у них мимолетный роман. Так, ничего серьезного. Пару раз переспали. Для Виктора подобные романы пролетали незамеченно. Любовниц он ухитрялся быстренько перевести в разряд подруг. Они потом писали за него рефераты, конспекты, даже готовили ему и обстирывали, надеясь, видно, вернуть расположение его мужественного сердца. Но Виктор, принимая заботу как должное, никогда не возвращался к прежним отношениям, и женщины постепенно или отходили от него, или действительно на всю жизнь оставались друзьями.

Клавдия никогда даже намеком не дала понять Виктору, не говоря уж об окружающих, что питает к нему что-то большее, чем профессиональное уважение. После их негромкого расставания — как отрубило. Она была с ним ровна, приветлива, уважительна, но не более. Виктора это вполне устраивало.

По карьерной лестнице поднимались вместе. Виктору подъем давался легче, хотя Клавдия не уступала ему ни в профессионализме, ни в дотошности, но — женщина! И с некоторых пор Виктор решил, что да, все правильно — он лучше, мудрее, опытнее, — и стал на Клавдию смотреть чуть свысока. И так было до последних дней.

Первый раз она задела его, когда точно предсказала результат кавалерийского налета на Израиль. Виктор по привычке не внял ее предостережениям, а оказалось — как в воду глядела. Шутками-прибаутками он тогда как-то отвел так и готовое соскочить с Клавдиных уст напоминание: а помнишь, я говорила?

Во второй раз — серьезнее. Этот чертов сибиряк… Нет, Виктор не испугался. Чего ему бояться? Просто Клавдино любопытство становилось чреватым. Конечно, ей не помешать делу, силенок не хватит, но ведь нервов попортит, дура…

Лучшим средством от хандры Виктор считал веселое любовное приключение. Благо недостатка в них не было. Но иногда вдруг просыпались какие-то совсем уж ненасытные потребности.

И тогда он изменял правилам — звонил старым своим подружкам. Многие сразу же вспоминали его, были рады встрече. Но кое-кто уже успел выскочить замуж или обзавестись новыми кавалерами. Это Виктора не смущало. Он легко вычеркивал из своего блокнота ставшие ненужными телефонные номера и тут же набирал новые.

Еще давно, когда он только учился на юрфаке, был у него дружок Валерка Бобков. Парень был красив и богат. И как-то так случилось, что с Чубаристовым они задружились. Собственно, это Валерка разбудил в совсем молодом тогда Витьке Чубаристове азарт ходока.

Он появлялся под вечер в общаге, деловой, симпатичный, и кричал с порога: «Витька, девчонки мерзнут! Пожалей их».

Чубаристов опрометью собирался, они садились в Валеркин белый «москвичок» и отправлялись «на охоту».

О! Это был целый ритуал. Охота на девчонок! Это был пир авантюры, смелости, изобретательности, обаяния и психологии…

Как-то Валерка сказал:

— На кой черт мы учимся? Если за пять лет не придумаем какого-нибудь безотказного выстрела, чтобы уложить девчонку. На хрен нам такая учеба?!

И они напрягли свои молодые веселые мозги и придумали фразу, которая срабатывала в девяносто девяти случаях из ста.

На первый взгляд фраза звучала довольно просто: «Барышня, а что, если я попробую пригласить вас на студенческую вечеринку?»

Примитив, скажет кто-то? Не торопитесь, вслушайтесь, оцените всю тонкую игру.

Во-первых, обращение — «барышня». Этакое старомодное словечко, в котором московская фифочка сразу уловит и оценит юмор. А лимитчица юмор не уловит, зато она зауважает себя и галантных кавалеров, называющих ее так красиво. Первым же словом сделано не так уж мало.

Дальше. «А что, если я попробую пригласить вас?..»

Слышите, я не нахал. Я скромный человек. Я еще немного и раздумываю даже, не очень-то для меня привычно знакомиться на улице. Да я еще с вами и советуюсь! Доверительности ищу.

Опять в десятку.

И дальше — «на студенческую вечеринку».

Студенческая вечеринка… Что это такое? Что-то ужасно романтическое, веселое, молодое, задорное, передовое. А с другой стороны — и переспать можно. Словом, студенческая вечеринка — понятие притягательное и завораживающее.

Все?

Нет, не все. Сама фраза: «Барышня, а что, если я попробую пригласить вас на студенческую вечеринку?» — предполагает «остроумный» ответ барышни: «Попробуйте…»

Вот теперь скажите — правда, отличная фраза?

Даже если вы не согласитесь, это не имеет никакого значения: опыт показал — отличная.

Конечно, одна только фраза сама по себе никакой роли не сыграет. Ее надо подать. Все зависит он первого движения. Проходящую мимо девушку, делающую вид, что до вас ей нет никакого дела, надо остановить не рукой, перегородить ей дорогу не своим телом. Надо зачаровать ее первым же словом: «Барышня…»

Оно должно прозвучать в меру деловито, в меру нежно, в меру властно (да-да, обязательно властно!), в меру обещающе.

Если после первого вашего слова девушка не остановилась — все, плюньте, не пытайтесь снова. Не догоняйте, не повторяйте, не теряйте лица.

Но если она остановилась — не торопитесь. Посмотрите ей прямо в глаза. Красиво посмотрите. Чуть отрешенно, чуть устало… Теперь вам надо закрепиться. Надо привязать к себе ее внимание. Начав говорить, делайте длинные, многозначительные паузы. Самое главное вы скажете ими.

Вы будете видеть, как лицо девушки из недоуменного и даже чуть-чуть раздраженного — чего привязался? — становится поначалу просто внимательным, потом заинтересованным, потом загадочным, снисходительным и, наконец, умиленным.

«Ну, попробуйте», — говорит она.

Говорит! Говорит!

А дальше — дальше уже дело простое. Девушку «добивает» машина, веселые ваши разговоры, симпатичный друг…

Да, здесь тоже важно ничего не испортить. Не переусердствовать. В какой-то момент вдруг забудьте о вашей спутнице и обсудите с другом какие-то важные дела — скажем, поездку в Академгородок или участие в первенстве города по вольной борьбе. А потом снова — не жалейте комплиментов.

Высшим пилотажем считалось у Чубаристова и его друга уложить девчонку в постель без выпивки. На одном обаянии, на одном юморе, на одной любовной игре.

Кстати, надо заметить, что психологически это намного проще. Как только девушка видит на столе батарею бутылок, она настораживается, замыкается, с ней труднее «работать». А в трезвой компании она расслабляется. И все происходит естественно.

Для Виктора с некоторых пор это превратилось в некое подобие наркотика. Он уже вечера не мог прожить без «охоты». Если у Валерки появлялись какие-то дела, Виктор один выходил к метро — самое людное место — и «стрелял».

За пять лет учебы, может быть, набрался бы только месяц, когда Чубаристов ночевал один.

Вы спросите — что, неужели ни одна из девчонок не понравилась ему настолько, чтоб он остановился?

Почему же? Пару-тройку таких Виктор встретил. Он брал у них телефон, он звонил им, они назначали встречу. Но все теряло уже радость легкости и моментальности. Начинались выяснения отношений, любовные муки, ревность, ограничение свободы, а Виктор этого не любил. Тратить себя на эту скуку надоедало.

Проверка девушек на сопротивляемость стала для Чубаристова и его друга своеобразным исследованием, этакими лабораторными опытами. Уж чего они только не придумывали. Просто уложить девушку в постель казалось им уже неинтересным. Надо было искать новые рискованные приключения. Ну, рискованные, понятно, до определенного предела: ни разу они не заманили малолеток, никого не насиловали. Этого и не нужно было. Удивлялись даже — как это насиловать, если можно уговорить.

Но студенческие годы закончились. Работа затянула так, что не продохнешь, на вечерние приключения времени не осталось, да и не солидно это было теперь.

Виктор стал вести более уравновешенную жизнь. Но страсть к «охоте» не пропала. Теперь он искал другие пути и находил их довольно просто.

Как он относился к женщинам?

Нет, нельзя сказать, что он их презирал. Презирать можно кого-либо достойного презрения. Чубаристов женщин держал скорее за предметы. Красивые, изящные, дорогие, изысканные предметы. Он отказывал им в одушевленности. Он относился к ним просто и по-хозяйски, как относятся к любимому креслу. Даже если это кресло вдруг сломалось, ты же не станешь рубить его топором, жечь и пилить. Ты не станешь с ним ругаться и выяснять отношения. Ты его просто выкинешь.

Сегодня Чубаристов отправился к давней своей знакомой. Мужа этой женщины он когда-то подвел под расстрел. Дело было довольно шумное — хищение в особо крупных размерах. Там еще и валюта была, золотишко, бриллианты… Словом, шлепнули хлопца. А покровители у него были — ого-го! Имена Гейдар, Галина, даже Леонид Ильич только и мелькали на каждой странице дела. Виктор Сергеевич понимал, чем ему это все грозит. Но нашелся вдруг какой-то неизвестный покровитель, следователя перестали таскать на разные ковры к разным начальникам, он благополучно завершил дело и только потом понял: под Брежнева в то время копал Андропов. Скорее всего, он Чубаристова и покрывал.

А жена главного подследственного стала любовницей Виктора. Нет, он ее не заставлял. Не шантажировал, не пугал. Она действительно была чиста.

Но странной она была. Очень странной. Пожалуй, это была единственная женщина, которую Чубаристов побаивался, не говоря уж о том, что ее он, конечно, за предмет не держал.

Она Виктора Сергеевича откровенно ненавидела. Называла цепным псом, ментовским ублюдком, заплечных дел мастером, чернью, плебеем, высмеивала и его костюм, и его прическу, и его словечки, и образ его мыслей.

Таким холодным, просто-таки ледяным душем она встречала его каждый раз. И Чубаристов зарекался встречаться с ней снова, но проходило какое-то время, и он набирал ее номер телефона. Редко когда она снисходила до встречи с ним, но все-таки снисходила. Сегодня как раз был такой случай.

— Ну входи, чего стоишь. Да не разувайся, что за деревенские привычки! Да у тебя, наверное, и носки три дня не стираны.

— Нет, почему? Свежие, — оправдывался Чубаристов.

— Есть хочешь?

— Нет. Сыт по горло.

— Ты еще рыгни для убедительности, — подсказала она. — Ну чего пришел?

— Так, повидаться. Давно не виделись…

— Всего два месяца. Думаешь, у меня за это время хвост вырос?

—Тебе бы очень пошел пушистый котячий хвост, — мягко улыбнулся Чубаристов.

— Пошляк, — сказала она. — Во-первых, кошачий, а во-вторых — пошляк.

Чубаристов сел на краешек стула.

Что влекло его к этой женщине? Что заставляло с настойчивостью мазохиста приходить сюда еще и еще? Ведь остальных, куда более красивых и молодых, Чубаристов забывал легко.

И что ее заставляло принимать убийцу собственного мужа?

— Ну, сколько черепов обглодал за это время?

— Ни одного.

— Вегетарианец. А скольких в яму посадил?

— Тоже — ни одного.

— Дай-ка гляну, у тебя крылышки не проросли? Чем же ты свою душеньку тешил все это время?

— Я в Израиль вот ездил, — почему-то виновато сказал Виктор Сергеевич.

— Грехи отмаливал?

— Нет, так, по делу…

— «По делу»… — передразнила она. — Неужто про баб забыл?

— Не забыл, — честно сознался Чубаристов.

— Так-то лучше. Знаешь, хиппи, которых ты ненавидишь всей своей ублюдочной душонкой, как раз и говорят: любите, спаривайтесь, в это время вы хоть никого не убиваете. Ты у нас хиппи становишься?

— Может быть… — улыбнулся Виктор.

— Кофе хочешь?

— Кофейку — с удовольствием!

— Слушай, ты эти свои «кофейки», «водочки», «колбаски» оставь для своих мордатых князьков. Как их там — горпрокуроров, генералов, депутатов… Что это вы все к еде такие ласковые? А к людям — грубые. Пей. Только в блюдце не наливай. А то меня стошнит.

Чубаристов стал отхлебывать из тонкой чашки пахучий напиток.

— А ты как живешь?

— Я живу хорошо. Я здорова, весела, бодра.

— Как на работе?

— Сорок девять.

— Что — сорок девять?

— А что — как? Тебя интересует моя работа? Я клерк. Дебет-кредит, как говорят наши лимитчицы. Тебе рассказать про дебет?

— Нет, я просто так.

— Слушай, Чубаристов, я всегда удивлялась твоей способности разговаривать ни о чем. Как ты там своих бедных уголовников раскручиваешь? Тоже про пустяки спрашиваешь? Ты же небось четкие вопросы им задаешь — когда, кого, сколько раз, за что?

— Но ты не уголовница.

— Правда? Ну, я надеюсь, ты лучше знаешь, Порфирий Петрович.

Кто такой этот Порфирий Петрович, Чубаристов не знал. Достоевского он когда-то проходил в школе, но уже, конечно, все перезабыл.

— Впрочем, тот был тонкий человек, — язвительно заметила она.

Потом наступило молчание. Чубаристов знал, что оно обязательно наступит. Знала и она. Разговор их рано или поздно прекращался. Повисала страшная, мучительная пауза, тишина. Именно в этой тишине что-то происходило в ней непонятное для Виктора, что-то непонятное и пугающее происходило и в нем самом.

Он протягивал к ней руку. Трогал ее грудь. Залезал под юбку. Она словно не чувствовала его настойчивых и даже грубоватых прикосновений. Она застывала.

Чубаристов наливался кровью. Начинал тяжело дышать, лез к ней с поцелуями, но она только отворачивалась.

Обычно он просто задирал ей юбку, срывал трусы, разворачивал спиной к себе и брутально овладевал ею. Это был момент какого-то мгновенного помешательства обоих. Она кричала, она стонала, прижималась к нему сильнее. Потом опускалась на колени и начинала целовать его руки, ноги, всего…

Она доводила Чубаристова до бешеного волчьего оскала, до воя…

Ей как будто доставляло удовольствие собственное унижение.

Иногда это могло произойти прямо в коридорчике у входа, на кухне, в гостиной… Они редко добирались до спальни. Она была податлива и безоглядна.

Но, странное дело, Чубаристов никогда не чувствовал своего превосходства над ней. Более того, каким-то непостижимым образом она именно его унижала. Он вдруг понимал, что становится жалким лакеем, которого перебесившаяся барыня вдруг допустила до себя, а потом отправит на конюшню, где ему всыплют розог. Чувствовал себя прыщавым подростком, с которым сонная кузина побалуется да и расскажет мужу, а тот потащит его в нужник — и головой в дерьмо…

После бурного соития она уходила в ванную, бросив на ходу:

— Дверь захлопнешь.

И Чубаристов, выпотрошенный, измочаленный, помятый и униженный, поспешно собирал свои пожитки и уходил. В этот момент он ненавидел себя, ее, весь мир. Будь у него при себе пистолет, он с удовольствием всадил бы в нее всю обойму.

На улице было прохладно. Чубаристов, пошатываясь, дошел до машины, посидел в ней, приходя в себя, а потом поехал домой.

«Она просто извращенка, — зло думал Виктор о своей любовнице. — И я тоже. Какая-то невозможная грязь есть в этих любовных играх над могилой. И ее это волнует. А меня она просто использует. Наверное, если бы она смогла узнать, кто пустил пулю в затылок ее муженьку, спала бы с ним. Нет, никогда больше я к ней ни ногой! Это все Клавка меня довела…»

22.128.00

В одиннадцатом часу вернулся Максим.

— А где Лена? — обеспокоенно спросила Дежкина.

— А разве не дома? — вопросом на вопрос ответил Максим.

— Нет…

— Значит, все еще у Сюзанны сидит, треплется. Это называется «заскочить на минутку». — Макс встряхнул свою сумку, и сумка отозвалась мелодичным звоном стеклянных пузырьков. — Я за это время успел полподъезда обработать. Устал, как черт.

Клавдия метнулась к телефону, набрала номер закадычной подружки дочери, но Сюзанна ответила, что Лена давно от нее ушла.

На улице уже была ночь. Охваченные беспокойством, стремительно перераставшим в панику, Клавдия, Федор и Максим прочесывали близлежащие дворы, кидались с расспросами к редким прохожим, но тщетно — никто не встречал стройную девчушку с длинными косичками в джинсовой юбке и светлой блузке.

— Я больше не могу… — Тяжело дыша, Дежкина прислонилась к покосившемуся фонарному столбу. — Все, вызываю милицию. Может, ищейки возьмут след.

— Да погоди ты кипятиться!.. — Федор старался сохранять самообладание, что, впрочем, давалось ему с превеликим трудом. — Никуда она не денется…

— Я всех обзвонила!.. — закричала Клавдия. — Всех подруг и одноклассников на ноги подняла! Феденька, ее украли!

— Вечно ты в крайности бросаешься! Прекрати истерику! Слезами горю не поможешь… — Федор вдруг хлопнул себя ладонью по лбу. — Черт побери… Скорей бежим к бабке!

— Какой бабке?

— Да этой, со второго… Как ее?

Клавдия сжала кулаки. Надо же! Имени всезнающей бабки не знал никто.

К счастью, Федор оказался прав. Бабке со второго этажа позавидовал бы любой дозорный. Она действительно провела весь вечер на балконе, оглядывая окрестности.

— Видела я вашу Ленку. — Старуха почему-то не захотела открывать дверь, и Дежкиным пришлось нетерпеливо переминаться с ноги на ногу на лестничной клетке, вслушиваясь в приглушенный голос, доносившийся из квартиры. — Она с пацанами сидела в песочнице, бренчали на гитаре и пели песни.

— Когда это было? — Клавдия чувствовала, что еще немного, и она упадет в обморок.

— С девятнадцати тридцати двух до двадцати сорока четырех.

— С ума сойти, — пробормотал Федор. — Она что, секундомером засекала?

— А в двадцать сорок шесть они спустились в подвал пятиэтажки, что напротив.

— Лена? В подвал? — Клавдия не могла поверить услышанному. — Вы ничего не путаете? Это точно была именно Лена, а не какая-нибудь другая девочка?

— У меня стопроцентное зрение, — обиженно засопела старушка. — Знаете, как я в молодости стреляла из малокалиберной винтовки? На Всесоюзной спартакиаде первое место заняла!.. У меня значок есть «Ворошиловский стрелок». Где же он? Сейчас покажу…

— Мы верим, верим!!! — панически в один голос закричали Федор и Клавдия…

Тусклый луч карманного фонарика, скользнув по грязным, выщербленным ступеням, пробежался по серым, увитым проводами стенам и остановился на чем-то живом, взъерошенном, пугливом, забившемся в угол.

— Крыса! — вскрикнула Клавдия, но Федор, зажав ее рот своей ладонью, громко шепнул:

— Хрен с ней, не ори!.. Слышишь? Будто голоса…

Откуда-то издалека пробивался слабый свет. Клавдия и Федор, осторожно ступая по скользкому полу, начали продвигаться в глубь подвала и вскоре явственно различили звонкий и такой родной голос Ленки.

— Господи, это она… — выдохнула Клавдия. — Она здесь.

— Ну, я ей сейчас покажу… — воинственно прохрипел Федор.

Дружная компания пацанов и девчонок тинэйджерского возраста, среди которых была и Лена, уютно расположилась на картонных коробках вокруг маленького костерка и о чем-то вела оживленный спор. Языки пламени отбрасывали желтые блики на ребячьи лица, от чего они становились какими-то зловещими. Здесь было душно, воняло чем-то приторным и тухлым.

Появление Дежкиных явилось для подростков полнейшей неожиданностью. Они одновременно смолкли, словно по команде, уставившись на Клавдию и Федора.

— Ой, предки… — растерянно произнесла Лена. — Мне хана…

— Это точно, — согласился с дочерью Федор. — Вставай, разговор есть.

— Сумасшедшая, ты знаешь который час? — Клавдия чуть ли не с кулаками набросилась на Лену. — Половина первого!..

— Правда? — наивно удивилась девчонка. — Надо же, как быстро время летит. Вот засиделась…

— Что ты тут делаешь? Кто эти ребята?

— Мои друзья… — после короткой паузы ответила Лена.

— А почему я их впервые вижу? Почему я вообще не знала об их существовании?

— Теперь знаешь… Мам, ну че ты?.. Все же нормально…

— Нормально?! — Клавдия обвела взглядом мрачную подвальную нишу. — Ты это называешь нормальным?

— Ладно… — Федор схватил дочь за руку и буквально поволок ее к выходу. — Дома разберемся…

Дома решено было, что на месяц отменяются Ленкины походы в кино, на школьные вечеринки, на встречи с подругами. («Особенно с Сюзанной!» — вставила Клавдия.) Что о стрейчах, которые ей вот-вот собирались купить, Ленка теперь может и не мечтать. Потом Ленку заставили поклясться больше не связываться с дурной дворовой компанией.

— Сурово, — сказал Максим. — Но справедливо.

Уже засыпая, Клавдия вспомнила о ее случайной встрече с Александром, бывшим мальчишкой-фарцовщиком, а теперь преуспевающим бизнесменом, обеспеченным и уважаемым человеком.

«Неужели именно я изменила его судьбу? — удивилась Дежкина. — Не Бог, не общество, а я… Странно…»

По квартире разлилась противная трель телефонного звонка. Клавдия невольно вздрогнула. Она боялась поздних звонков. В такое время ее обычно беспокоили с работы. Но, услышав в трубке тихий голос Лины Волконской, Дежкина издала вздох облегчения.

— Клавдия Васильевна, еще не спите? Можно мне с вами поболтать?

— Подожди минуточку, не клади трубку. — Клавдия Васильевна принесла из комнаты стул, села на него и уже мысленно приготовилась к долгому и терпеливому разговору. Почти до самого утра она выслушивала исповедь страдающего сердца. Утешать она не собиралась, советов давать — тоже. Если бы Лина знала, что саму Клавдию ранит каждое ее слово о Викторе! Но наши боли нам кажутся всемирными, чужие мы не замечаем. Поэтому Лина говорила подробно, страстно и горько.

Клавдия так и уснула в прихожей с телефонной трубкой в руке, уронив голову на тумбочку. А через полчаса прозвенел будильник.

Начиналось воскресенье — еще один выходной день.

Загрузка...