Колючий подарок



Десятилетний Кузьма и его отец Василий Иванович воскресенье проводили за городом. Мальчик был назван таким теперь уже редким именем в честь дяди, брата матери, который считался самым дорогим и близким родственником, очень добрым человеком, щедро помогавшим семье.

Кузьма и Василий Иванович купались, искали грибы, собирали малину, и отец, восхищаясь, всё время говорил:

— Воздух, а? Коля (так обычно называли Кузьму), ты чувствуешь? А? Какой воздух?

Кузьма не чувствовал никакой особенности воздуха, но подтверждал:

— Ага…

— Какая красота! — восхищался отец, смотря на лужок, где росли могучие берёзы. — Какая красота! Коля, ты чувствуешь?

И Кузьма отвечал:

— Ага…

Но думал он совсем о другом.

В корзинке в одной стороне у него громоздились грибы, в другой — завёрнутый в платок лежал маленький ёжик. Ёжика Кузьма поймал уже давно, сразу же, как только начали искать грибы, и, ничего не сказав отцу, спрятал зверька в корзинку. А чтобы отец не увидел ёжика, завернул его в платок, а рядом клал грибы.

Дома у Кузьмы уже был большой аквариум с золотыми рыбками, жила черепашка, которую называли Тах-Тах, кот Фунтик. Расширять «зоопарк», как именовал отец это хозяйство, было уже невозможно: четверо — отец, мать, Кузьма, бабушка — жили в двух небольших комнатах. Но Кузьма думал подарить ёжика своему товарищу Алику или — что вряд ли могло получиться — упросить управдома, который жил на той же площадке, поместить ёжика у себя. А он, Кузьма, два раза в день ходил бы к нему — в гости, покормить, убрать и так далее.

Говорить об этом отцу было бесполезно: не разрешит.

«А вот дядя Кузьма разрешил бы… — думал Кузьма-младший. — Дядя Кузьма как-нибудь всё уладил бы…»

Часов в семь отец и сын собрались домой. К тому времени у Кузьмы была полная корзина грибов, так что ёжик теперь лежал на боровиках и подосиновиках, сверху прикрытый лёгкими сыроежками и на всякий случай лопухом.

В вагоне электрички, куда потом битком набились грибники, гости, возвращавшиеся домой от друзей, Василий Иванович и Кузьма успели занять места на одной скамейке. Василий Иванович развернул газету, прочёл статью, и его вдруг стало клонить ко сну. Когда он задремал, Кузьма облегчённо вздохнул. Теперь отца можно было опасаться только в метро и в первые минуты дома, пока он, Кузьма, не отдаст ёжика Алику или управдому.

«Но что будет дома? — тревожился Кузьма. — Когда я успею сбегать к Алику… Может быть, лучше всего зайти по дороге?.. Лучше всего — по пути… А если Алика не будет — всё равно оставлю у него…»

Обдумав всё, Кузьма ещё раз вздохнул и решил тоже вздремнуть — и ему и отцу сегодня пришлось встать довольно рано.

— Какие-то у тебя грибы чудные, — вдруг услышал он голос девушки, стоявшей в проходе.

Кузьма, боясь выдать себя, осторожно посмотрел на корзинку, которую он держал между ног. Лопух и сыроежки шевелились.

— Живые у тебя грибы, — продолжала девушка.

Кузьма пихнул корзинку под скамью и огляделся виновато. Отец дремал… Соседи напротив читали… Пожалуй, только одна эта девушка заметила, как подозрительно шевелились в его корзинке грибы.

— Раки, что ль, там у тебя? — не унималась девушка.

— Раки… — как можно тише отозвался Кузьма, думая о том, а ловят ли в это время раков.

Кузьма молчал, удивляясь тому, как медленно идёт время. Два пожилых дяди напротив перебросились фразами — они говорили о своём заводе. Засмеялась какая-то женщина; мальчик, видно совсем маленький, попросил пить…

А поезд все шёл и шёл, грохоча по голубым рельсам, стуча на стыках, громыхая по мостам, то вылетая на поляны, то снова прячась между стен лесов. До Москвы ещё оставался чуть ли не целый час езды.

Едва Кузьма успокоился — в вагон вошёл контролёр. Проснулся отец, двое заводских напротив стали шарить по карманам.

— У нас обратные, — говорил один из них, с усами и бородкой, не находя билетов. — Вчера билеты покупали… На ночь приехали… В стогу спали… Ужели выронили? Иван Петрович, а у тебя?

Контролёр уже подошёл к их скамейке, уже проверил у Василия Ивановича, у других, а двое заводских всё искали билеты, шаря по карманам, хлопая по ним.

— Иван Петрович!

— Да нет, Пётр Петрович, нету у меня!

— У тебя же ведь были!

— А не у тебя разве?

Пётр Петрович нагнулся и стал искать на полу, переставляя корзинки с грибами с места на место. Попросил он и Кузьму выдвинуть из-под лавки свою корзинку.

Кузьма побледнел и загородил корзинку ногами.

— Дружок, поторопись, а то нас, ветеранов труда, в отделение препроводят, — просил Пётр Петрович. — Позор!

— Коля! — строго сказал отец.

Кузьма, слыша, как тревожно и громко стучит сердце, словно оно было теперь снаружи, вытащил корзинку… Нет, ни лопух, ни грибы не шевелились.

«Молодец, Остроносик, — подумал Кузьма. — Получишь лишнее блюдце молока!»

Иван Петрович в конце концов нашёл билеты в одном из карманов, и всё уладилось. Кузьма снова задвинул корзинку под скамью, с тревогой думая, что же теперь может угрожать ему? Что ещё может случиться?

Но до самой Москвы ничего не случилось. И только когда поезд остановился и все стали выходить, произошло самое неожиданное и огорчительное для Кузьмы: ёжика, которого Кузьма уже назвал Остроносиком, в корзине не было.

Мальчик тихо охнул и стал искать его.

Остроносик медленно полз под соседней скамейкой. На иголках его качалась розовая лёгкая сыроежка с прилипшим листом.

Ветераны труда Иван Петрович и Пётр Петрович, видимо, как всегда, делавшие всё солидно и основательно, не спешили выходить. Сняв корзинки с полки, они осматривали их: не помялись ли грибы, не нужно ли переложить получше… Кузьма видел, как Остроносик тихо и медленно полз мимо носков их ботинок, намереваясь, наверное, прибиться к стенке. Если кто-нибудь из двух рабочих шевельнёт ногой, зацепит Остроносика.

— Пошли, пошли…

Василий Иванович подтолкнул сына, и Кузьма, растерянно оглядываясь, с сжавшимся от боли сердцем стал медленно переставлять тяжёлые ноги. И когда он сделал несколько шагов, услышал, как Остроносик фыркнул, увидел, как рабочие обменялись вопросительными взглядами. Уже у самой двери, со всех сторон окружённый людьми, ещё раз оглянувшись, увидел Кузьма своего Остроносика в руках Петра Петровича.

Выйдя на перрон, Кузьма стал смотреть в окна вагона. К счастью, рабочие не спешили, и Кузьма смог застать Петра Петровича и Ивана Петровича на старом месте. Пётр Петрович растерянно развёл руками и стал водворять ёжика в свою корзинку. Поток людей нёс Кузьму всё дальше и дальше, вот, наконец, скрылись рабочие, а вместе с ними и милый, крохотный Остроносик.


Не отдохнув с дороги, едва умывшись, Василий Иванович взял свою корзинку с грибами и пошёл к соседу похвастаться.

Кузьма крикнул:

— Баб, ужинать!

Схватив «Вечернюю Москву», он уселся за стол.

— Баб, долго! — снова крикнул он, хотя прошла всего лишь одна минута.

Бабушка Прасковья Николаевна появилась из кухни с тарелками.

— Долго, баб… Долгонько…

— Ешь, Кузьма… — сказала бабушка. — Ешь, а я прилягу.

Прасковья Николаевна, часто перебирая ногами, вытянув вперёд руку, ушла к себе, в маленькую комнату, где, кроме неё, располагался Кузьма со своим имуществом. В этой комнате бабушка и проводила свободное время. У неё с матерью Кузьмы были неважные отношения. И вообще в доме бабушку старались не замечать.

— Я пошёл, баб! — Наскоро поев, Кузьма помчался к приятелю в соседний подъезд.


Сегодня днём Алику купили небольшую подзорную трубу, и он с нетерпением ждал наступления темноты.

— Что это у тебя? — набросился Кузьма на приятеля, схватив трубу.

— Осторожнее, осторожнее! — закричал Алик. — Сейчас и не увидишь, ещё светло.

— А что можно увидеть?

— Всё! — с гордостью ответил Алик.

— Луну, звёзды?..

— Хм, Луну! — воскликнул Алик. — Марс! Венеру! Меркурий! Всю Вселенную!


Наконец небосвод потемнел, и на нём выступили звёзды.

Кузьма смотрел на небо, как будто видел его впервые. Да, собственно, так оно и было. Когда он ещё смотрел на него? Взглянет, бывало, мельком — нет ли туч, не летит ли спутник — и всё.

Сейчас перед ним переливался десятком цветов беспредельный неведомый, таинственный мир, существовавший рядом всё время, но о котором он до сих пор не имел представления.

Алик приладил подзорную трубу к штативу фотоаппарата и вынес на балкон. Не сразу приспособились ребята к телескопу: звёзды плясали перед его единственным глазом. Наконец друзья научились замирать у окуляра.

Белёсые, молочные пятна на небе состояли, оказывается, из неисчислимого количества звёздных скоплений… На Луне стали отчётливо видны горы и впадины… Звёзды справа и слева от неё приблизились, чуть дрожа в окуляре… И куда ни поверни трубу — везде мириады и мириады светящихся разноцветных далёких миров…

Матери Алика пришлось несколько раз звать мальчиков пить чай, прежде чем они сели за стол. Кузьма вспомнил, что он шёл к приятелю по важному делу, но не сразу смог начать разговор.

— Алик…

— Ну?

— Я ёжика в лесу поймал… Тебе в подарок…

— Ёжика?

— Ага…

— Живого?

— Раз поймал, значит, живого… Но он убежал.

— И ты не поймал?

— Нет. Но его можно найти.

— А Луна-то, — вдруг сказал Алик, — оказывается, совсем рядом. А Марс в самом деле красный… Бог войны…

— Марс красный… — повторил Кузьма. — Я говорю, ёжика можно найти. В вагоне двое рабочих его подобрали. Ветераны труда… А завод их называется «Серп и молот», я в разговоре слышал… Иван Петрович и Пётр Петрович, ветераны труда…

— Упустил? А теперь бегать из-за ёжика надо?

— Ёжик уж больно хороший… Остроносиком зовут… Ну как, займёмся?

Алик не ответил.

Кузьма не стал настаивать. Ему самому сейчас казалось не таким уж важным всё, что произошло с ёжиком. В необъятной Вселенной, в мире, который открылся ему, ёжик не был даже пылинкой, даже пылинкой на пылинке.


Шли дни, и Кузьма стал забывать об Остроносике. Вечерами Кузьма с Аликом то смотрели в подзорную трубу, то ходили в кино, а днём ездили купаться в Фили. И только занимаясь своей черепашкой Тах-Тах, золотыми рыбками, Кузьма вспоминал о маленьком ёжике, которого он увёз из лесу, но не сумел передать в верные руки. Где-то он сейчас? Как живёт? Подрос ли? Хорошо ли с ним обращаются?

И снова, кормя рыбок, он вспоминал об Остроносике, и что-то тёплое, нежное подымалось в его душе. Как-то он подошёл к бабушке и, не зная, что ей сказать, погладил её шершавые от беспрестанной домашней работы руки. Бабушка удивлённо и радостно посмотрела ему в глаза и поцеловала.

Но наступил момент, когда он почти забыл о маленьком ёжике. Кузьма как-то ещё раз напомнил Алику об Остроносике, но Алик не согласился искать, а Кузьме одному делать этого теперь совсем не хотелось, хотя управдом, как это случайно выяснилось, мог бы предоставить ёжику жилплощадь.


Можно было и так.

Ничего не изменилось в жизни Кузьмы. По-прежнему он ездил с Аликом в Фили купаться, бродить по старому, прохладному парку, медленно поедая мороженое, которое там продавалось чуть не на каждом шагу. По-прежнему по вечерам ходили в кино или смотрели фильмы по телевизору, наблюдали небо в телескоп…

И вот как-то, придя домой с улицы, Кузьма узнал, что завтра должен приехать дядя. Он жил недалеко от Москвы, но приезжал к сестре редко. Кузьма знал, что дядя работал на каком-то складе на пристани, был занят и, желая объяснить, почему люди редко встречаются, говорил: «Жизнь какая-то… Не поймёшь…»

Дядя, коренастый человек с мясистым лицом, поцеловал племянника, поднял его на руках и сказал, кивнув на один из чемоданов:

— Это тебе.

Кузьма сам тащил тяжёлый для него чемодан, часто меняя руки, и думал о том, что за подарки привёз ему дядя. Он всегда приезжал с подарками, но так много дядя, пожалуй, ещё никогда не привозил.

— Дядя Кузьма, а что в нём? — спросил наконец мальчик.

— Небольшая ракета для полёта на Марс, — ответил дядя, улыбаясь.

В метро дядя взял у племянника чемодан и сказал:

— Зачем мучить любопытством?

Дядя положил чемодан на скамейку и раскрыл его. В нём лежали коричневый костюм, моторчик для велосипеда, коробка конфет.

Это было сверх всяких ожиданий.

На следующий день дядя ездил с племянником на Москву-реку, вместе с ним плавал, загорал, а когда Кузьма-младший захотел есть, повёл его в ресторан. Кузьма первый раз в жизни ел солянку и шашлык. На сладкое дядя взял ему двести граммов пломбира «ассорти» и бутылку крюшона.

— Ешь, пей, Кузьма, — говорил дядя. — Гуляй… — И его крупное мясистое лицо было полно доброты. — Мы с тобой как-нибудь на настоящую речку закатимся. Остались тут у вас, в Москве, настоящие речки?

— Есть, — сказал Кузьма, глотая мороженое. Он готов был идти с дядей хоть на край света.

— А в цирк сегодня хочешь пойти?

— Хочу! — с радостью воскликнул Кузьма.

— Пойдём в цирк.

— Пойдём!



Закончив обед, они поехали в цирк за билетами. Сойдя с троллейбуса, дядя взял Кузьму за руку и вёл его, уверенный, спокойный, добрый. Как хорошо было с ним! Он всё мог и всё понимал. Сейчас они подойдут к кассе и купят самые хорошие билеты в цирк, потом поедут домой, а до этого зайдут в «Гастроном», в другие магазины, и дядя будет покупать разные вкусные вещи на ужин, занятные игрушки для подарков. Стоит сказать о телескопе, и дядя купит телескоп. И ни разу не возникнет разговора о деньгах, о том, что их нужно экономить, как это бывало дома… Наверное, ни у кого нет такого дяди…

И, чувствуя большую, сильную и тёплую руку дяди, Кузьма решил рассказать ему о ёжике. Только он начал, как дядя перебил Кузьму:

— Ох и занятный зверь! Дотошная зверюга!

— У тебя был ёжик? — обрадованно спросил Кузьма.

— Был…

— Ты его любил?

— Любил…

— Поймал, и он у тебя жил?

— Купил однажды по случаю, принёс домой… Занятно! Катится, как шарик, фыркает, молоко лакает. Веселей как-то стало жить… Приятный зверюга! Я ему специальную мисочку купил, чтоб молока больше вмещалось. Коврик нашёл, постелил в углу — спи, мол, здесь!

Дядя помолчал.

— Ну? — в нетерпении поторопил Кузьма.

— Зверюга ни в какую.

— Как это?..

— Не спит в углу на коврике — и всё тут! Проснёшься утром, вскочишь с кровати, ногой двинешь в туфлю и — вскрикнешь на всю квартиру.

— Почему это?

— Ёжик в туфле ночевал. Уютно ему, удобно и тепло. А наступишь на него — он иголками ощерится… Ну я его в уголок отнёс, на коврик, и мордочкой потыкал: спи, мол, здесь! Здесь! Здесь! Как будто ясно ему говорю. И что же ты думаешь? Просыпаюсь на следующее утро, спускаю ногу и опять вскрикиваю: спит ёжик в туфле! Что ты скажешь!

Кузьма улыбнулся: ну и ёжик!

— Я опять отнёс его в угол и опять мордочкой в коврик потыкал: спи, мол, здесь! Здесь! Здесь!

— А он?!

— А он — своё! Ночью как-то поднимаюсь и кричу не своим голосом.

Кузьма рассмеялся.

— А у нас гость остался ночевать. Утром меня спрашивает: «Кто это тебя бил? Жена, что ли?»

Кузьма расхохотался.

— Я ёжика снова в угол… Ну что говорить? Утром опять кричу… Надоела мне эта карусель, отнёс я ёжика к Михаилу Карловичу. Этот великий, божественный мастер сделал мне из ёжика чучело. С тех пор я не кричу по утрам и ноги мои не болят от ранок. А ёжик стоит на шкафу и есть-пить не просит.

Кузьма уже не слышал, о чём говорил дядя. Мальчик вынул свою руку из большой, тёплой, совсем недавно казавшейся такой доброй руки дяди и посмотрел на него.

— Ты что? — спокойно спросил дядя.

— Отнёс ёжика? Чтобы из него чучело?..

— Ну, а что же делать? Я из-за него ходить не мог…

— Но как же можно из ёжика чучело?!

— Как, как? Очень просто: молотком или клещами по голове или как там…

Кузьма закрыл глаза: вот так и его Остроносика!


Он нехотя пошёл в цирк, иногда смеялся, но непонятное, неизведанное до сих пор чувство не давало ему покоя. Оно отдаляло его от дяди, заставляло думать… Мальчику не хотелось, чтобы его называли Кузьмой.

Поздно вечером, возвращаясь домой, дядя зашёл в «Гастроном», где продавали вино в разлив, и выпил два стакана портвейна. Он предлагал Кузьме купить конфеты, шоколад — мальчик отказался. Тогда дядя купил гостинцев на свой вкус, вина, и они отправились наконец домой.

Дядя, к счастью для Кузьмы, молчал. Молчал и уставший Кузьма.

В разных видах представлялось ему с поразительной ясностью одно и то же.

…Дядя приносит ёжика Михаилу Карловичу, и этот великий, божественный мастер берёт клещи и, размахнувшись, бьёт ими по маленькой голове ёжика… Или бьёт стамеской… Бьёт молотком… Бьёт зубилом… А потом ещё с тёплого сдирает шкуру… А дядя стоит и смотрит: теперь у него не будет новых ранок… Но ведь можно было купить для ёжика домашнюю туфлю… Или дать ему старую… Сколько таких валяется у них дома. Нет, дядя стоит и смотрит, как великий, божественный мастер сдирает с ёжика шкуру… Вот так и его Остроносика!

И Кузьма словно чувствует в своих руках ёжика. Под пальцами мягкое, тёплое брюшко, тонкая кожица, под которой что-то бьётся, стучит трепетно и тревожно. Ёжик ощетинился всеми иглами, ползёт, фыркает. Он отбивается, он не хочет из лесу, он борется. Но он, Кузьма, запускает пальцы обеих рук всё дальше и дальше, смыкает их под ёжиком, сминая траву и листья, и наконец отрывает его от земли. Оглядываясь, не видел ли чего отец, прячет ёжика в корзинку, закрывает его платком, чтобы потом сменить платок на лопух. А ёжик фыркает, торкается в одну сторону, в другую…

Нет, ёжик не хотел из лесу! И это он, Кузьма, силой оторвал его от родной земли, увёз в Москву, чтобы подставить под клещи, молоток, стамеску или зубило какого-нибудь другого великого мастера — делать из живого и тёплого мёртвое и холодное!

У самого дома Кузьма, несмотря на поздний час, встретил Алика. Сегодня Алик купил большие увеличительные стёкла и был полон замыслов и надежд. С помощью этих стёкол он переделает телескоп в ещё более мощный оптический прибор, который позволит ему увидеть чуть ли не бездонные глубины Вселенной, проникнуть в глубь космоса, приблизить его к нам, что под силу только ракете будущего.

Уставший и грустный Кузьма рассеянно слушал приятеля, уже не в состоянии чему-либо радоваться или огорчаться.


Дядя уехал…

Отец дочитывал «Известия», мать смотрела телевизор, бабушка убирала со стола, а Кузьма ещё не вернулся с улицы. Как ушёл из дому часов в семь, так и не показывался.

Наступил десятый час — Кузьма не возвращался. Отец отложил газету в сторону, провёл рукой по уставшим глазам и спросил:

— Коли нет?

— Нет, — ответила мать. — Нет твоего Коли…

Отец взглянул на жену и ничего не сказал.

Наконец Кузьма вернулся.

Мать на минутку оторвалась от телевизора и сурово проговорила:

— Поешь и немедленно ложись спать. Завтра поговорим.

Бабушка поднялась с постели и принесла в комнату стакан молока, хлеб, котлету.

— Пусть поест на кухне, — сказала бабушке мать. — Разве вы не знаете, что здесь свет зажигать нельзя? — И она недовольно фыркнула.

Отец снова взглянул на жену и снова ничего не сказал.

Бабушка взяла тарелки и стакан и понесла их на кухню. Шла она медленно, а руки у неё дрожали, и от этого дрожал стакан на тарелке: тук, тук, тук — и молоко в нём плескалось.

Кузьма быстро поел и лёг: поскорее с глаз долой. Перекрестившись, сейчас же легла и бабушка на свою постель за ситцевой занавеской.

Сон не приходил к Кузьме. Он вздыхал, ворочался, но какое положение ни принимал — все они оказывались неудобными.

— Ты что, внучек? — спросила бабушка.

Кузьма не отозвался. Он не часто говорил с ней: о чём?

— Случилось что-нибудь?

— Нет, — отмахнулся Кузьма.

Заснуть он не мог. Бабушка тоже не спала, он чувствовал это, слышал её неровное дыхание, слышал, как иногда она шептала какие-то слова.

По телевизору передавали что-то очень весёлое, мать смеялась. Голоса отца не было слышно, он, наверное, не смеялся, а если и смеялся, то тихо. Потом мать стала говорить о каких-то билетах… Новом платье… Отец глухо произносил всего два-три слона, наверное, соглашался. И опять говорила мать.

Прошло полчаса, телевизор выключили. Отец и мать стали ложиться.

Кузьма не спал, бабушка тоже.

— Ты почему не спишь, баб? — спросил Кузьма.

— Старый человек я, внучек… Всегда поздно засыпаю…

— Всегда? — удивился Кузьма. — Каждый день?

— Каждый день… А ты впервой так…

Кузьма помолчал и вдруг сказал:

— Я за ёжиком ходил…

— За каким ёжиком?

Кузьма стал рассказывать об Остроносике, как он его поймал в лесу, как потерял, о дяде, который, оказывается, мог из своего ёжика сделать чучело, и о том, что дядя, наверное, не один такой на свете; о том, как захотелось ему, Кузьме, найти Остроносика, быть может, спасти его от смерти.

Часа два, а то и три ходил он сегодня по городу. Сначала думал ехать на завод «Серп и молот», где работали ветераны труда Иван Петрович и Пётр Петрович, потом увидел «Зоомагазин» и завернул туда. Возле магазина толкались люди, продавали птиц, рыб в аквариумах, продавали и ежей… Может быть, один из них Остроносик? Может быть, да, а может быть, и нет.

Потом Кузьма шёл по какой-то узкой улице к метро и увидел в окне дома шкаф. Самый обыкновенный шкаф. На нём стоял глобус. А на каком-нибудь другом шкафу мог стоять Остроносик, вернее, уже не он, а его чучело.

Прошло двенадцать дней с тех пор, мало ли что могло произойти за эти двенадцать дней и двенадцать ночей? Остроносика могли сто раз убить, и стоит он где-нибудь на шкафу, о себе не напоминает, пить-есть не просит…

Кузьма кончил.

— Доброе у тебя сердце, внучек, — сказала бабушка. — Была бы не так плоха — поехали бы мы с тобой разыскивать этих мастеровых… Старый да малый…

— Каких мастеровых? Рабочих?

— Рабочих, рабочих… Ну, спи… Попробуй посчитать до ста или полтысячи…

— А ты, баб?

— И я засну, внучек…

— Когда?

— В час, в два…

— А встанешь?

— А встаю я в шесть…

— В шесть? Каждый день?

— Каждый день, внучек… Каждый божий день…

— Баб, как же так? Это же к вечеру с ног свалишься?

— Да нет, внучек, не валюсь… Не валюсь…

И бабушка неожиданно замолчала.

А перед Кузьмой вдруг с щемящей ясностью предстало всё. Всё — и «Баб, ужинать!»; и её частые, нетвёрдые шаги, вытянутая рука, словно на случай, если нужно будет опереться о стену; и это отчуждение и неприязнь, проявляемые его матерью в десятках и сотнях мелочей; и молчание отца; и письма, которые бабушка пишет своей дочери: десять писем туда, одно — в ответ; и ещё, и ещё…

— Бабушка… — вдруг воскликнул Кузьма. — Бабушка!..

— Ты что, внучек?

— Бабушка!..

— Что, что, милый?

Но Кузьма больше ничего не мог сказать. Ничего.


Загрузка...