Сабли и дипломатия

Переговоры с Хмельницким стали для Польши лишь ширмой для подготовки к удару. Сейм санкционировал созыв королем посполитого рушенья. Ну а параллельно возник план физически устранить Богдана и протащить на его место более сговорчивого лидера. Для этого подослали шляхтича Смярковского. Однако и контрразведка Хмельницкого не дремала. Когда Смярковский стал организовывать заговор в окружении гетмана, его разоблачили и казнили. Узнав, что этот вариант сорвался, Ян Казимир разослал первый виц (приказ) о созыве ополчения (по закону их требовалось разослать три). Но Вишневецкий еще раньше начал собирать шляхту Русского воеводства (так называлась Западная Украина). Его отряды вторглись на Украину. А гетман Литовский Радзивилл пошел по Белоруссии, отбил у повстанцев Пинск, Туров, Брест, Мозырь, Бобруйск.

Тогда и Хмельницкий издал универсал: «Все, кто в Бога верит, чернь и козаки, собирайтеся в козацкие громады». 31 мая 1649 г. он выступил на войну. На этот раз к нему присоединился крымский хан Ислам-Гирей со всей ордой — Тугай-бей вернулся из прошлых походов почти без потерь и с огромной добычей. В июне авангард казаков, Брацлавский полк Данилы Нечая, потрепал у Меджибожа отряды Фирлея и Лянцкоронского. Они отступили к крепости Збараж. Туда же подтянулись части Вишневецкого, Заславского, Корецкого, Остророга. Когда подошел Хмельницкий с ханом и начал атаковать, многие готовы были бежать, но энергичный Вишневецкий удержал шляхту. Поляки построили укрепленный лагерь и изготовились держаться до подхода главных сил.

Да вот только дисциплина в Польше оставляла желать лучшего. Посполитое рушенье собиралось вяло. Поэтому Ян Казимир двигался с остановками — в Люблине, в Замостье. Ждал, не подтянется ли шляхта, проигнорировавшая призыв. Хотя под Збаражем положение ухудшалось. Казаки окружили лагерь, возвели вокруг валы выше, чем у поляков, втащили на них пушки и простреливали расположение врага. Потом начали придвигать свои земляные укрепления все ближе к панским. Поляки вынуждены были внутри оборонительного пояса строить еще один. А казаки, привычные к работе, копали неустанно, придвигали вал еще ближе. Полякам приходилось отступать, насыпать новые внутренние кольца, и они стеснились на совсем узком пятачке. У них кончались продукты, поели собак и кошек. В отчаянии слали гонцов к королю — один сумел пробраться, доставил письмо Фирлея о том, что пороха осталось на 6 дней, а еды нет совсем и близка катастрофа.

Тогда Ян Казимир пошел к Збаражу с теми силами, что успел собрать. Объявил о низложении Хмельницкого, назначив за его голову 10 тыс. злотых, а сдавшимся обещал милость и назначил казачьим гетманом перебежчика Забуского. Однако Хмельницкий узнал о приближении короля. Оставил под Збаражем пеших казаков и крестьян, а сам с конницей и татарами пошел навстречу и устроил засаду под Зборовом, в оврагах по берегам р. Стрыпа. Долина была болотистой, а недавно прошли сильные дожди и смыли переправы. Дорога превратилась в месиво грязи. Ян Казимир распорядился наладить мосты, но когда 5 августа начал переправляться, и войско разделилось, из густого тумана обрушились казаки и татары. Возникла паника, телеги и пушки вязли в грязи, создавая пробки. Поляки побежали. Король метался со знаменем в руках, хватал под уздцы коней, кричал: «Не покидайте меня, панове, не покидайте отчизны, памятуйте славу предков ваших». Но, как, доносил посол Кунаков: «Королевского войска поляки и короля видев и его королевские слова слыша, на бой против казаков и против татар никто не поехал, и хоронились в возы свои, а иные под возы, в попоны завиваясь. И король де, ходя пеш, тех панят и шляхту из возов и из-под возов порол на бой палашом».

Побоище прервала ночь, хотя исход был очевиден. Ян Казимир и сам надумал бежать, однако Оссолинский подсказал иной выход: «Единственное средство спасения — отлучить татар от казаков». Ян Казимир отправил его к хану, и канцлер заключил сепаратный мир, согласившись дать 200 тыс. талеров, внести невыплаченную дань за прошлые годы. Был и секретный пункт, разрешавший хану на обратном пути польские (т. е. украинские) «городы и уезды повоевать». Крушения Польши Ислам-Гирей не желал — ему было выгоднее сохранить у соседей неустойчивое равновесие, чтобы самому выступать арбитром. Он вызвал Хмельницкого и потребовал заключить мир, угрожая при отказе повернуть оружие против казаков.

Едва рассвело, битва возобновилась. Сломив остатки сопротивления, казаки пробились к ставке короля, он едва не попал в плен. Но под нажимом Ислам-Гирея уже спешно подписывался договор. Хмельницкий ворвался на коне в ряды атакующих и крикнул: «Згода!», прекратив рубку. По Зборовскому договору реестр казаков увеличивался до 40 тыс., Киевское, Брацлавское и Черниговское воеводства приобрели автономию — все руководящие посты там передавались православным, запрещалось размещение коронных войск, въезд иезуитов и евреев. И казаки говорили: «Отак, ляше, по Случь наше!» Киевскому митрополиту предоставлялось право заседать в сенате, при его участии сейм должен был решить вопрос об унии, восстановлении православных церквей и возврате их собственности.

Правда, многим украинцам примирение вылезло боком — татары по пути в Крым разоряли села и местечки, угнав тысячи людей. На Хмельницкого посыпались упреки, пошли слухи, что он сам расплатился таким образом с союзниками. Поляки же издали о кампании две реляции: для рассылки внутри страны и для других государств. В обеих битвы под Збаражем и Зборовом изображались блестящими победами, вынудившими казаков к миру. Но шляхта выразила бурное негодование — особенно та, что в войну отсиживалась по поместьям. Дескать, раз по реляциям победили, то почему согласились на условия, унизительные для «польской чести»? Бушевали и те, чьи поместья располагались на Украине. На сейме стали кричать, что договор недействителен — его, мол, заключил «здрайца» (изменник) Оссолинский. Королю грозили рокошем (мятежом). Вмешался и Рим. Католическая церковь предложила 150 тыс. на продолжение войны.

Но… неожиданно подала голос Россия. В сентябре в Москву поехало посольство Чеклинского, чтобы добиться для нового короля подтверждения Поляновского мира. Его вдруг отправили назад «без дела» (без ответа). А на сейм прибыл русский посол Григорий Кунаков, которому были даны разведывательные инструкции. Требовалось узнать, «нет ли на короля рокошу», где находятся магнаты и даны ли им имения взамен утраченных, прочен ли мир с казаками, каково состояние польской армии? А также уточнить, каковы отношения Польши с Австрией, Трансильванией, Крымом, Швецией, Турцией. И Кунаков доносил об обстановке на сейме: «Такова де злово несогласия и во всех людех ужасти николи в Польше и в Литве не бывало». Ну а кроме разведки посол учинил скандал по поводу «умаления чести» царя. Мол, «даже помыслить непристойно и страшно», что «радные паны» в своей грамоте хотели написать сперва своего короля, потом архиепископа гнезненского, а уже третьим Алексея Михайловича. Да и сам царь в ответе на письмо Яна Казимира резко выговорил королю, что тот «непристойно» назвал покойного Владислава «великим светилом христианства, просветившим весь свет», поскольку есть «одно светило всему, праведное солнце — Христос». А по канонам тогдашней европейской дипломатии «умаление чести» было отнюдь не мелочью. Полякам стало ясно, что Россия ищет повод для ссоры.

Украина тоже прислала на сейм делегацию во главе с полковником Несторенко и митрополитом Косовым. Причем Хмельницкий, зная о соглашательской позиции Косова, напутствовал его довольно круто: «Ты, отче митрополите, если в тех наших речах заданных не будешь стоять на ляхов и на что новое изволите над нашу волю, то, конечно, будешь в Днепре». Делегация объявила, что до утверждения договора панов не пустят в их украинские имения. А Кунаков тут же вошел в альянс с Несторенко, демонстрируя с ним секретные переговоры. Поляки запаниковали и поспешили отправить дипломата обратно в Москву. Но хитрый Кунаков еще и подсуетился накупить в Варшаве книг с оскорбительными выпадами в адрес России и царя — в Польше таких издавалось не меньше, чем на нынешнем Западе гадостей о русских.

Демонстрации Москвы подтолкнули сейм все же утвердить Зборовский договор. Хотя и «без внесения в сеймовую конституцию» — таким образом, сохранялась возможность отменить его. И договор на самом-то деле не удовлетворил ни одну из сторон. Паны считали его позорным и не скрывали, что нарушат при удобном случае. Впрочем, сразу нарушили — Киевского митрополита в сенат так и не пустили. Зато требовали, чтобы Хмельницкий выполнил свои обязательства, оставил 40 тыс. реестровых казаков, а остальных вернул в «хлопское» состояние и допустил в поместья хозяев. Но если в прошлых мятежах такой реестр показался бы казакам пределом мечтаний, то теперь поднялась вся Украины. А получалось, что человеческие права обретут всего 40 тыс.

В декабре, когда к Хмельницкому прибыли царские послы Богданов и Неронов, гетман уверенно заявил им — новая война будет. Правда, со своей стороны он пытался соблюдать видимость выполнения договора. В Киеве казнил 20 казаков за убийство шляхтича и издал универсал, обязавший всех, не записанных в реестр, повиноваться законным хозяевам под страхом смерти. Но к его универсалу поляки тут же присоединили королевский — объявивший, что в случае бунтов их будут совместно усмирять коронное и казачье войско. На Украине это вызвало шквал возмущения. Брацлавский полковник Нечай отказался повиноваться универсалам, был мятеж в Киеве. Причину Хмельницкий прекрасно понимал. Как и то, что Варшава снова надеется расколоть повстанческое движение, после чего и его голова на плечах не задержится. И он шел на хитрости. В свой, гетманский, реестр вместо 40 вписал 50 тыс. И добавил еще один, как бы для персонального войска сына Тимоша — 20 тыс. Кроме того, придумал новое правило, что «наймиты» казака тоже должны пользоваться казачьими вольностями. Тем не менее, рада, созванная в Переяславле для утверждения реестра, прошла чрезвычайно бурно. Да и поляки таких нововведений, разумеется, никогда не утвердили бы.

И мир стал нарушаться почти сразу. В поместья возвращались владельцы. Магнаты осторожничали, посылали на свои земли мелких шляхтичей. Встречали их враждебно, выгоняли. Крестьяне объявляли себя казаками, отказывались от податей и повинностей. Некоторые хозяева приезжали с отрядами слуг, начинали наводить «порядок» порками и виселицами. В ответ вспыхнули восстания на Волыни, Брацлавщине. Забурлило Запорожье. Правительство взывало к Хмельницкому насчет обещанного усмирения. Но он эти обращения игнорировал. Ведь если бы он даже и захотел помочь полякам против собственного народа, то тут же потерял бы опору в массах — что и требовалось панам.

Однако и повстанческая анархия его не устраивала. И чтобы взять ее под контроль, Хмельницкий провел серьезную реформу, фактически создав на Украине новое государственное устройство. Страну он разделил на 16 полков — это были не только военные, а и административные единицы, которые в мирное время управлялись полковниками, а в военное выставляли войсковые части. Столицей гетманства стал не Киев, а Чигирин — Киев был центром духовенства, торгового сословия, а Чигирин — казачества. Хмельницкий ввел единые налоги с хозяйств и промыслов, пошлины на ввоз иноземных товаров, кроме военных. Оружие закупалось везде, где можно. Налаживалось и его изготовление на месте.

Вокруг Украины завязался сложнейший дипломатический узел, в котором сплелись интересы России, Польши, Турции, Крыма, Венгрии, Швеции, Рима. Турецкий султан был готов на все, лишь бы не возобновились казачьи нападения. Выражал готовность принять Украину под свою протекцию, слал приказы в Крым «не обращать очей и ушей своих к Польше». Но Ислам-Гирей вел собственную политику. Для него главной была возможность совершать набеги на соседей и получать добычу. А сближение Украины с Москвой создавало угрозу для таких предприятий. Мало того, погромив и ослабив Польшу, подтвердив свое право на дань, хан вынашивал планы напасть на Россию. Направил послов в Польшу и в Швецию с предложениями о совместном ударе на «московитов». Рассчитывал привлечь и казаков, чтобы заодно поссорить их с русскими. Ну а полякам и папе, чтобы раздавить Украину, требовалось оторвать ее от Турции, Крыма и России. С этой целью в Чигирине появился священник Вимина, якобы посол Венеции, а на самом деле — Ватикана, взявшийся уговаривать Хмельницкого начать войну с Портой. Но гетман быстро раскусил дипломата, поводил за нос и отправил ни с чем. С другой стороны, Варшава вела интенсивные пересылки с ханом, подталкивая его к выступлению против Москвы, пропустила через свою территорию татарское посольство в Швецию для антироссийских переговоров.

Чего же добивался сам Хмельницкий? Очевидно, его устроило бы автономное государственное образование наподобие Молдавии или Валахии, которые в данный период вообще непонятно от кого зависели, поляки считали их своими вассалами, турки — своими. Но вассалитет оставался чисто номинальным. И несмотря на просьбы к царю о подданстве, похоже, что где-то до Зборова гетман еще надеялся на возможность подобной автономии без формального разрыва с Польшей. Но чем дальше, тем отчетливее понимал, что это нереально. И стал целенаправленно ориентироваться на автономию под властью царя. Подобные примеры у него тоже были перед глазами — сохранивший самоуправление Дон, княжества Северного Кавказа. Позиция украинского народа также не была единой. Изрядная часть старшины и киевского духовенства предпочли бы остаться в составе Польши — если их уравняют в правах с польской верхушкой. А вот рядовых крестьян и горожан «свободы» власть имущих, наоборот, не прельщали. Поэтому для них оказывались предпочтительнее российские порядки. Без всякой автономии, а с сильной властью царя, ограждающей подданных от самоуправства местных начальников. Наконец, как и в любой гражданской войне, выделился слой разбуянившейся вольницы, для которой главное было погулять и пограбить, и заведомо враждебной установлению любого порядка — для таких оптимальным было продолжение смуты.

И все же, несмотря на разброд, политическая линия клонилась к сближению с Россией. Без этого было уже невозможно. Военное разорение и уход в войско крестьян создали угрозу голода. Выручила Москва, разрешив по дешевке покупать продовольствие, а то и поставляя бесплатно. Путивльский воевода Плещеев доносил царю, что местным жителям продуктов уже самим не хватает, поскольку из Севска, Комарицкой волости, Рыльска «весь хлеб пошол в Литовскую сторону». О том же сообщали из Белгорода. И Хмельницкий выражал Неронову горячую благодарность за то, что «государева милость к нему и ко всему Запорожскому Войску большая, и в хлебе недород… велел их в такое злое время прокормить и… многие души от смерти его царского величества жалованием учинились свободны и с голоду не померли».

Продолжались поставки оружия, пороха. И мощная дипломатическая поддержка. Весной 1650 г. в Варшаву пожаловали послы братья Пушкины. С ходу объявившие, что поляки нарушили «вечное докончанье», то бишь мирный договор 1634 г. Нарушили тем, что пишут царский титул с пропусками и ошибками. «Великий государь изволит гневаться на вас, поляков, за нарушение крестного целования. При вечных и докончанных грамотах мирных постановлено было, чтобы титул царского величества писался с большим страхом и без малейшего пропуска, а вы этого не соблюдаете». Поляки пробовали возражать, что нарушения допущены не в государственных документах, а в переписке частных лиц, и… попались на удочку. Послы развели руками — вот и казните этих лиц. И назвали Вишневецкого, Потоцкого, Калиновского.

Но это были еще цветочки. Дальше послы предъявили те самые книги, которые купил в Варшаве Кунаков, и заявили: «Его царское величество требует, чтобы все бесчестные книги были собраны и сожжены в присутствии панов, чтобы не только слагатели их, но и содержатели типографий, где они были напечатаны, наборщики и печатники, а также владельцы маетностей, где находились типографии, были казнены смертию». Уж конечно же, в Посольском приказе сидели люди далеко не наивные и знали польские законы о «свободах» печати (подчеркнем — «свободах» односторонних, с жесткой цензурой, поскольку антикатолическая и антипольская литература и ее авторы сурово преследовались). Но и в сенате сидели люди не наивные. Придирки они восприняли именно так, как рассчитывала Москва: русские готовы к войне и ищут ее.

Панов это привело в шок. Юлили так и эдак, объясняя, что за действия частных лиц правительство не отвечает, что казнить за это по польским законам не положено. Уговаривали, что разбирательство «бесчестных книг и преследование их сочинителей не только не произведет уменьшение, но прибавит оскорбления его царскому величеству». Послы упорно стояли на своем. А потом вдруг выдали новый фортель. Согласились — хорошо, можно и миром поладить. Если вернете Смоленск и прочие города и уплатите 500 тыс. злотых. А не хотите — значит разрыв «вечного докончанья». Вдобавок в Варшаву прибыло украинское посольство Богдановича-Зарудного, и Пушкины напоказ завязали с ним интенсивные контакты. Поляки вспомнили о «классовой солидарности», убеждали, что «лучше ведаться с панами, чем с мужиками». Уламывали не помогать мятежникам, «чтобы глядя на нас, самим избежать подобной опасности». Разрыва все-таки не произошло, потому что такой цели посольство не имело. Демарш являлся лишь серьезным предупреждением. Но заставил поляков оттянуть часть сил на русскую границу и сорвал удар на Украину в 1650 г.

Москва же вступать в войну считала преждевременным, пока не испробованы дипломатические средства. Однако Хмельницкого эта осторожность раздражала. Ему казалось, что им пренебрегают, трусят, не желают подать более существенной помощи. В пьяном виде он даже угрожал русскому послу: «А я пойду изломаю Москву и все Московское государство, да и тот, кто у вас на Москве сидит, от меня не отсидится». Ясное дело, такие слова тоже передавались в Посольский приказ и царю. Но гетманские эмоции русское правительство оценивало правильно, значения им не придавало и делало вид, будто не знает о них. Из чего, кстати, видно, что отношение к «бесчестным словесам» в нашей дипломатии было довольно гибким и зависело от требований политики.

Загрузка...