Глава 2

Прошла неделя. Достопочтенный Куинн Алоизиус Хэмиш Маклохлан подошел к дому Джейми Маккалана. Внешне он совершенно преобразился. На нем были новые брюки и высокие сапоги, белоснежная рубашка, черный шелковый галстук, двубортный серый атласный жилет в черную полоску, черный шерстяной пиджак и бутылочного цвета дорожный плащ. В руке он нес небольшой саквояж.

Небольшой, но ухоженный особнячок Джейми находился на окраине фешенебельного Мейфэра. Местоположение было вполне приличным и вместе с тем не било по карману.

Взойдя на крыльцо и подняв дверной молоток, Куинн заметил, как шевельнулась занавеска в окне гостиной. Наверняка Эзме высматривала его… Словно охранница в тюрьме! Эзме заранее готова поверить самому худшему о нем… Видимо, она считает, что он недостоин даже ее презрения. Вот почему его всегда так и подмывает дерзить ей и дразнить ее.

Дверь открыл дворецкий — высокий, тощий субъект неопределенного возраста. Он взял у Куинна шляпу и саквояж.

— Вас ждут в гостиной, сэр.

— Спасибо, — сухо ответил Куинн, мельком посмотревшись в трюмо в чистейшей — ни соринки — прихожей. В таком наряде он, пожалуй, в самом деле способен сойти за Огастеса.

Маклохлан не ожидал от Джейми такого рискованного замысла… Хотя намеки на его храбрость угадывались еще в школе. Несколько раз Джейми вместе с ним отправлялся воровать еду в кладовую и однажды даже подсказал ему, когда повара не будет на месте. Правда, Джейми никогда не напивался кулинарным хересом, не списывал на контрольных и не лгал директору.

Такая же чистенькая, как прихожая, гостиная была обставлена просто, но со вкусом. Никаких статуэток и безделушек. В конторе у Джейми царила такая же чистота. Куинн подозревал, что даже грязь и пыль настолько боятся его сестрицы, что не задерживаются там. Зато книг и дома, и в конторе имелось в избытке, а мебель вся оказалась хорошей работы. Диван с гнутой спинкой и стулья хоть и не новые, но очень удобные, а каминная полка…

У каминной полки стояла Эзме, но такой он ее еще никогда не видел и даже не представлял, что она способна так измениться. Она стояла, опустив глаза; тени от длинных ресниц падали на ее румяные щеки. Нежно-голубое шерстяное дорожное платье очень шло к ее стройной и вместе с тем вполне женственной фигуре. Лиф, обшитый по краю алой тесьмой, подчеркивал безупречную грудь. Блестящие, шелковистые темно-русые волосы были упрятаны под очаровательный чепец, расшитый мелкими алыми розочками; несколько очаровательных локонов выбивались из-под чепца и падали на щеки и шею. Она была хорошенькой, свежей, скромной — само воплощение юной женственности, но только до тех пор, пока не подняла голову и не посмотрела на него с ненавистью. Ее светло-карие глаза метали молнии, уголки полных губ презрительно опустились вниз.

— Вы опоздали — хорошо хоть побриться не забыли, — сухо заметила она.

Куинн вошел в гостиную, решив не показывать виду, что ее замечание его задело.

— Я сходил к цирюльнику, так что теперь щеки у меня гладкие, как шелк. Может, желаете удостовериться?

— Нет, не желаю! — воскликнула Эзме, поспешно отворачиваясь.

И все же Куинн успел заметить, как она вспыхнула и снова опустила глаза. Неужели на самом деле Эзме Маккалан хотела бы дотронуться до него? Открытие оказалось очень интересным. Куинн решил все выяснить позднее.

— Эзме, вы выглядите чудесно.

— Мне не нужны ваши комплименты. Можете оставить их при себе.

— Впервые вижу женщину, которой не нравятся комплименты!

— Если бы я думала, что в ваших словах есть хоть капля искренности, я, возможно, и почувствовала бы себя польщенной.

Несмотря на ее презрительный тон, Куинн не сдавался:

— А я говорю искренне. Вы выглядите прекрасно. Я и представить не мог, насколько человека меняет одежда!

Она круто развернулась лицом к нему. И вдруг произошло чудо: она улыбнулась — теплой, неподдельной улыбкой. Сердце у него екнуло — неужели от радости? Правда, уже очень давно Куинн ничему не радовался по-настоящему и потому не поверил себе.

— Джейми! — воскликнула Эзме, глядя куда-то в сторону.

Оказывается, ее улыбка предназначалась брату, который тихо вошел в гостиную и стоял у него за спиной. Ну, конечно! Наверное, он на миг сошел с ума, если подумал, будто Эзме способна так улыбаться ему. Он не станет огорчаться, в конце концов на свете достаточно женщин, которые жаждут его внимания!

— Извини, Джейми, за опоздание, — сказал Куинн, не давая Эзме времени осудить его. — Меня задержал портной.

— Ничего. У вас еще много времени, чтобы выехать из Лондона и проехать значительное расстояние дотемна, — ответил Джейми. — Вижу, ты потратил деньги с толком.

— Ты тоже. Признаюсь, я сомневался, удастся ли твоей сестре сойти за молодую аристократку, но, по-моему, из нее получилась замечательная графиня!

— Как я рада, что мой наряд встретил ваше одобрение, — холодно ответила Эзме. — Позвольте напомнить, что нам пора ехать. Чем скорее мы доберемся до Эдинбурга, тем скорее покончим с делами и вернемся.

Куинн был совершенно с ней согласен.

Карета с грохотом несла их на север. Куинн сидел мрачный и неразговорчивый. Зачем лезть из кожи, стараясь завоевать расположение женщины, которая его презирает? Ночью прошел сильный дождь: по обочинам стояли глубокие лужи. Над ними нависало низкое, свинцовое небо. Резкий ветер также не улучшал настроения путешественников.

— Если будете так горбиться, помнете плащ, — заметила Эзме, когда тяжелая карета, обитая изнутри грубой полосатой материей, подпрыгнула на очередном ухабе. — А ведь ваша одежда наверняка обошлась моему брату в кругленькую сумму!

— Вряд ли весь мой гардероб стоит дороже вашей накидки, — ответил Куинн, горбясь еще сильнее — нарочно, чтобы позлить ее. — Если сомневаетесь, могу доказать — я сохранил все расписки.

Эзме смерила его надменным взглядом:

— Уж я-то торговаться умею!

— Не сомневаюсь — одним своим взглядом вы способны заморозить модистку до костей и убедить ее работать себе в убыток, — кивнул Маклохлан. — Я же, наоборот, считаю, что за хорошую работу следует хорошо платить.

— Я лишь стремлюсь получить самое лучшее за свои деньги!

— За деньги вашего брата, — уточнил Маклохлан.

Эзме невольно покраснела:

— Если бы женщины имели право получать профессию, я охотно стала бы юристом и сама зарабатывала себе на жизнь!

Куинн про себя согласился с ней. Пусть характер у нее не сахар, но законы она знает превосходно.

— По-моему, вам бы лучше пойти в барристеры и выступать в суде, — ответил он вслух. Представляю, как вас боялись бы свидетели противной стороны!

Она нахмурилась: его замечание ее явно не обрадовало.

— Всю черную работу делают поверенные, солиситоры. Они готовят дело для передачи в суд. Ну а барристеры, которые выступают там, несправедливо присваивают себе всю славу — совсем как землевладельцы-аристократы результаты труда своих арендаторов, даже если сами транжиры, пьяницы и игроки!

Куинн велел себе терпеть. Нельзя забывать, что он заслужил такое отношение. И все же…

— Если не хотите, чтобы слуги сплетничали о наших отношениях, по приезде в Эдинбург, вам придется хотя бы притвориться, что я вам нравлюсь.

— Не вижу причин, — отрезала Эзме. — В нашей стране множество людей несчастны в браке.

— Если все решат, что наш брак несчастливый, нас не станут никуда приглашать. А мы должны перезнакомиться со многими людьми и выяснить, преследуют ли финансовые затруднения одного графа Данкоума или еще кого-то.

Эзме покачала толовой:

— По-моему, как раз наоборот. Всем любопытно подслушать супружескую ссору. Чем чаще мы будем предоставлять тамошнему обществу пищу для сплетен, тем охотнее нас будут везде приглашать.

— Если вы правы, тогда ненависть, которую вы ко мне питаете, определенно к счастью, и мы наверняка станем самой популярной парой в Эдинбурге.

— Маклохлан, я вас не ненавижу, — хладнокровно ответила Эзме, отчего в нем вскипела ярость. — Для того чтобы ненавидеть, надо быть неравнодушным.

Он дернулся, как будто она влепила ему пощечину. И все же он решил, что не подаст виду, будто она — как, впрочем, и кто-либо другой — способен причинить ему боль!

— Что бы вы обо мне ни думали, мисс Маккалан, — так же холодно ответил он, — ваш брат просил меня о помощи, и он ее получит. Нам обоим будет легче выполнить задание, если вы попробуете вести себя со мной прилично. Разумеется, на ваше уважение я не надеюсь, но нам необходимо хоть в чем-то идти друг другу навстречу. В противном случае лучше сразу вернуться в Лондон.

В глазах Эзме загорелись знакомые упрямые огоньки.

— А я и иду вам навстречу — иначе меня бы сейчас здесь не было. — Она глубоко вздохнула и разгладила юбку. — Однако согласна: враждебность может повредить нашим планам. Следовательно, давайте начнем все сначала.

Куинн вздохнул с облегчением, хотя не совсем понял, что она имела в виду под словами «начнем все сначала».

— Раз я исполняю роль вашей жены, мне полагается больше знать о вашей семье. Пока мне известно только, что ваш отец был графом, а наследник титула — ваш старший брат. Есть ли у вас другие братья и сестры?

О родственниках ему сейчас хотелось говорить меньше всего. К сожалению, Эзме права — ей действительно необходимо кое-что знать о его семейной истории.

— У меня было еще три брата — Маркус, второй по старшинству, Клодиус и Джулиус. Маркус погиб во время войны с Францией, Клодиус умер от лихорадки в Канаде, а Джулиус в шестнадцать лет упал с лошади и сломал шею. У меня была и сестра, но она умерла во младенчестве еще до моего рождения.

Эзме сдвинула брови. У любой другой женщины такое выражение могло бы означать сочувствие. Эзме, скорее всего, просто сосредоточилась, запоминая нужные сведения.

— А вашего старшего брата зовут Огастес?

— К сожалению, мой отец питал пристрастие к латыни и римской истории.

— Значит, вас назвали Куинтусом, потому что вы — пятый сын по счету? Кажется, по-латыни «куинтус» означает «пятый»?

— Да.

— Судя по выражению вашего лица, вы свое имя терпеть не можете.

— Не только имя. Мы с отцом не очень хорошо ладили.

— Мне очень жаль.

В ее голосе слышались искренние нотки.

— Не надо, — сухо ответил он.

Меньше всего он нуждался в жалости Эзме Маккалан. По родным он не скучал. Он слишком отличался от них — был одухотворен, полон жизни и задыхался в их душном мире, состоящем из охоты, стрельбы и рассказов о том, кто поймал более крупную рыбу, подстрелил фазана и первым заметил оленя. Он мечтал о чем-то другом — о яркой и полной событий жизни в столице.

— Со временем я открыл массу источников утешения.

— Видимо, вас утешали женщины.

Маклохлан сильно сомневался в том, что Эзме полностью сознает, зачем мужчина ищет утешения в объятиях женщины, хотя они дарят лишь мимолетное удовольствие и забытье. Вдруг он живо представил себе обнаженную Эзме, которая целует любимого, ласкает его, занимается с ним любовью, шепчет нежные слова, извивается и стонет в минуту наивысшего наслаждения. Открытие оказалось для него весьма неприятным.

— Сколько лет Огастесу? — спросила Эзме, разом выводя его из раздумий.

— Сорок пять.

— А вам?

— Тридцать.

Она задумчиво кивнула, и Куинн понял: в ее глазах он выглядит значительно старше своего возраста.

— Его жене двадцать семь, — продолжал он, — Хорошо, что вам с легкостью можно дать столько. — Казалось, его замечание ничуточки не обидело ее. С другой стороны, наверное, не стоит удивляться ее невозмутимости. Куинн еще не встречал женщины, которая настолько была лишена тщеславия. — Ей было семнадцать, когда они поженились, — добавил он. — Огастеса всегда тянуло к молоденьким.

И это замечание как будто не задело Эзме.

— Детей у них нет?

— Пока нет, но, насколько я знаю Огастеса, дело не в отсутствии старания.

Искра интереса мелькнула в светло-карих глазах Эзме, и Куинн снова удивился. Он ожидал от нее гневной отповеди; ему казалось, что одна мысль об интимной близости вызывает у нее отвращение.

— Что написано в их брачном контракте? — живо спросила Эзме. — Не сомневаюсь, они его составили.

Ему следовало бы понять, что ее больше волнуют не сексуальные отношения, а юридические! Как интересно наблюдать за ней, когда она обсуждает законы! Ее светло-карие глаза сразу оживляются, горят умом. Он с легкостью представил себе ее мозг в виде хорошо смазанного механизма, где вращаются все колесики и рычажки. Но вот что касается брачного соглашения или контракта его старшего братца…

— Понятия не имею. Правда, я этим не интересовался.

Эзме сурово сдвинула брови:

— И напрасно! Если брат умрет раньше вас, не оставив детей…

— Я не получу ни пени, а титул, скорее всего, перейдет к моему кузену Фредди. Не забывайте, меня лишили наследства. — Его голубые глаза потускнели. — Да, кстати… Мой братец предпочитает женщин покладистых и невежественных, поэтому его жена, скорее всего, самая необразованная и глупая молодая женщина из всех, кого вы когда-либо знали.

— Вот как? — ответила Эзме с таким видом, словно собиралась писать трактат о Маклохланах. — Пристрастие к дурочкам у вас семейное?

Снова испытав желание перейти в наступление, Маклохлан чуть подвинулся вперед, и их колени едва не соприкоснулись:

— Я предпочитаю женщин умных, которые знают, чего хотят, и не боятся говорить о своих желаниях… А умницы, которые ловко толкуют законы, меня буквально завораживают! Особенно если у них к тому же лучистые светло-карие глаза на хорошеньком личике в форме сердечка, полные губы и упругие щеки, а фигурка стройная и вместе с тем женственная…

Неожиданно ему трудно стало сидеть рядом с Эзме.

— Я вам не верю!

Он откинулся на спинку сиденья и громко расхохотался, показывая, что всего лишь дразнил ее. Эзме глубоко вздохнула:

— Раз уж нам придется действовать сообща, пожалуйста, попробуйте не дразнить меня и не выводить из себя… Лучше расскажите еще что-нибудь, чтобы никто не усомнился, что вы — Огастес, а я — ваша жена.

Несмотря на растущую досаду и данное себе слово помнить о том, что Эзме его ненавидит, Куинн кое-что заподозрил…

— Например, — быстро продолжила Эзме, явно не сознавая, какое действие на него оказывает, — как вас называют в семье? Куинтус? Куинн?

— Родственнички награждали меня кличками, которые я не потрудился запомнить. Поскольку окружающие будут считать нас мужем и женой, обращайтесь ко мне «милорд» или «Дубхейген».

— Мы ведь будем только притворяться мужем и женой, — тут же уточнила Эзме. Неожиданно в ее светло-карих глазах заплясали озорные огоньки. — Если хотите, я могу называть вас Дуб…

— Лучше Дубхейген или милорд. Если обратитесь ко мне каким-нибудь неподобающим образом, я сделаю вид, что не слышу.

— Что ж, милорд, — угрюмо согласилась она. — Как зовут вашу невестку?

Куинн обрадовался. Сейчас она получит!

— Гортензия.

Эзме откинулась на подушки и прищурилась:

— Ее в самом деле так зовут или вы меня дразните?

— В самом деле, — улыбнулся Маклохлан. — Правда, по-моему, нам лучше избегать называть друг друга по имени, даже наедине. В этом случае, даже если наш маскарад раскроется раньше времени, никто не обвинит нас в том, что мы пользовались чужими именами… Я могу звать вас своим цветочком… — он задумался, словно прикидывал, подходит ли Эзме такое ласкательное обращение, — или пышечкой!

Да, он назвал ее так на прошлое Рождество, чтобы подразнить, но сейчас, когда он понял, как она очаровательна, прежнее насмешливое прозвище в его устах прозвучало нежно. Куинн тут же одернул себя. Неужели Эзме Маккалан кажется ему очаровательной?!

Судя по ее взгляду, она охотно убила бы его на месте.

— Только попробуйте! Тогда я буду звать вас своим дорогим утеночком!

Очень желая вернуть былую невозмутимость, Куинн не только принял вызов, но и увеличил ставку:

— А я вас — своей милой обузой!

— А я вас — ненаглядным тюремщиком!

Он нахмурился и выпрямился:

— А я вас — оковой!

Эзме подалась вперед, как будто близость к нему подхлестывала ее изобретательность:

— А я вас — жерновом!

Он велел себе забыть о том, как она красива, не думать о ее алых губках и о том, как прекрасно было бы, если бы она смотрела на него снизу вверх, охваченная страстью, а не досадой. Или о том, как его тело предательски реагирует на ее возбуждение, ее внешность и ее близость.

— А я вас — своим милым наказанием!

— А я вас — чумой!

— Тогда вы — моя ненаглядная…

— Я уже называла вас ненаглядным! — возразила Эзме.

Глаза ее горели радостью. Куинн решил, что есть только один способ вырвать у нее победу — способ такой соблазнительный, что противиться ему поистине невозможно.

Не снимая, перчаток, он обхватил ее лицо руками и поцеловал прямо в губы.

Никогда в жизни Куинн Маклохлан не испытывал такого немедленного, такого мощного желания, как в тот миг, когда их губы соприкоснулись. Его обдало жаром. Он даже не представлял, какими мягкими и желанными окажутся губы Эзме Маккалан! Он только сейчас понял, как давно мечтает поцеловать ее. Ему захотелось стать единственным мужчиной, который будет ее целовать… Правда открылась ему внезапно в наемной карете, которая несла их на север, в Шотландию.

Загрузка...