2

Штаб-квартира ГРУ, Москва


Палев загибал и разгибал уголок листа бумаги, которую читал. Другой рукой тер лоб, словно пытаясь разгладить тонкую сетку морщин. Обвисшие складки кожи под его глазами напомнили Диме торбы, которые привязывали на морды ломовым лошадям в колхозе, где когда-то работала его мать. Огромный пустой письменный стол, очевидно, должен был подчеркивать статус Палева, но на Диму он произвел противоположное впечатление. На фоне этого стола шеф Оперативного отдела казался маленьким и каким-то усохшим.

Инцидент в квартире произошел всего два часа назад, но наспех составленный отчет на вид насчитывал страниц двадцать. Палев, казалось, вчитывался в каждое слово и хмурился все сильнее. Дима предложил кратко описать происшедшее.

— Могу сэкономить ваше драгоценное время: все просто. Я вошел, освободил девчонку, сохранил деньги, перестрелял похитителей. Конец.

— Вацаниев мог оказаться полезным источником.

— Вы так думаете?

Палев поднял голову и бросил на Диму гневный взгляд.

Дима этого не ожидал. «Как всегда: ты разгребаешь дерьмо за этими людьми, а потом они внезапно решают, что им нужен именно тот, кто лежит в просторном холодильнике с биркой на ноге. Но это не важно. Из этого человека они все равно ничего не вытянули бы. Неужели они так ничему и не научились?»

Он рассмеялся:

— Как, по-вашему, можно заставить его говорить? Отрезать другое ухо? Пальцы по одному? Даже если бы вы распилили его на кусочки, отрезали яйца и член, завернули в блин и заставили его съесть, он все равно ничего не сказал бы. Ради бога, он же чеченец.

— А происшествие с моими людьми. Как ты это объяснишь?

— Объясню что?

Диме это уже начинало надоедать. Он не ждал медали или концерта симфонического оркестра в свою честь, но неужели Палев не может хотя бы изобразить благодарность?

— Мне сообщили, что ты напал на них без всякого повода и избил.

Дима с трудом сдерживался:

— Включите воображение. Что сделали бы эти болваны, отправив меня сюда? Они изнасиловали бы девчонку и смылись с деньгами. Вы должны поблагодарить меня за то, что я избавил ваше заведение от этих неприятностей.

Наверное, это все-таки приходило Палеву в голову. Казалось, он съежился еще сильнее. Дима огляделся. Ему еще не случалось бывать внутри нового здания ГРУ, «Аквариума», открытого Путиным в 2006 году и предусмотрительно расположенного в непосредственной близости от старого здания. Никто толком не знал, откуда взялось это название — заглянуть внутрь было невозможно, это точно. Некоторые утверждали, что именно здесь изобрели пытку водой. Возможно; несмотря на недавние попытки стереть мрачное прошлое, старое название осталось.

Поражало количество импортной мебели и новой техники: итальянское кресло, компьютеры «Эппл», на стене — слегка выцветшая репродукция портрета Петра Первого работы Натье. И у окна — живое дерево. Сотрудник, вернувшийся после длительного отсутствия, не сразу смог бы сообразить, в какой он стране. Но Россию выдавали матовые стекла внутренних перегородок и слабый запах кислой капусты, витавший в кондиционированном воздухе.

Дима кивнул на толстую папку, лежавшую перед Палевым:

— Если это действительно рапорт о том, что произошло в квартире, то поздравляю: у вас очень одаренные сотрудники. Весь эпизод занял гораздо меньше времени, чем вам потребовалось на чтение этой писанины.

Палев не ответил, снова взглянул на бумаги и продолжил чтение. Дима пожалел, что не зашел куда-нибудь позавтракать. Шестеро мертвых, двое раненых, а еще не было и половины десятого. Когда они вышли из дома, где происходил обмен, их ждал джип ГАЗ — хотя бы одна машина была отечественного производства — и официальная «ауди» с мигавшим голубым огоньком на приборной панели. Из легковушки выскочили еще два головореза, явно намереваясь помочь Кроллю с чемоданом. Кролль парочкой ударов попытался дать им понять, что не нуждается в помощи, но до них не дошло. Дима вынужден был несколько раз стукнуть их о капот, а тому, кто сцапал Катю, прихлопнул руку крышкой багажника.

Дима взял джип и доставил Катю и деньги благодарному отцу. По крайней мере, один человек был доволен выполненной им работой. Он уговаривал Кролля забрать себе «ауди», оснащенную по высшему разряду — сиденья с подогревом, встроенная стереосистема «Бозе», даже симпатичный кружочек из бежевой кожи на прикуривателе, — но Кролль сказал, что для него машина слишком шумная, к тому же придется долго возиться, чтобы найти маячок.

Было еще темно, Дима включил сирены и синие мигалки и развлекся, разогнавшись по встречной полосе. «Всю мою жизнь можно представить как гонку по встречной», — внезапно подумал он. Дима уже решил было плюнуть на Палева, но любопытство одержало верх. С тех пор как прежние начальники в последний раз о нем вспоминали, прошло много времени; странно, что они вообще не забыли, кто он такой. У знаменитого барьера, который якобы мог выдержать натиск танка, охранник знаком велел джипу проезжать, даже не взглянув, кто сидит за рулем. Потрясающее пренебрежение правилами. Дима припарковался на месте, предназначенном для заместителя секретаря или кого-то в этом роде. Только подойдя к стойке у входа, он заметил недовольное выражение на хорошеньком лице сидящей девушки и понял, что, наверное, переборщил. Неужели припарковался на месте какой-то важной шишки? Он уже начал сочинять остроумное извинение, но она медленно кивнула в сторону зеркала, занимавшего полстены. Лицо Димы было забрызгано кровью, хлынувшей из огнестрельной раны спецназовца — одного из тех, что вломились в квартиру.

— Извините, — произнес он. — Напряженное утро выдалось.

Девушка достала из сумки пачку детских влажных салфеток. Дима улыбнулся:

— Наверняка они здесь нарасхват.

— Очень даже. — В огромных темных глазах промелькнуло лукавое выражение. — Я ношу их для своих близнецов.

Секунду он размышлял о том, не имеет ли она в виду свой шикарный бюст, выпирающий из-под блузки. Теперь у него появился еще один повод не идти на встречу; быстрый секс на письменном столе сполна вознаградит его за отсутствие завтрака. Он вытер кровь с лица, помахал девушке салфеткой и направился к лифтам.

Палев закончил чтение, снял очки и потер глаза большим и указательным пальцами, словно желая отогнать строчки, еще стоявшие перед его взором. Затем повернулся к Диме и покачал головой:

— Сколько тебе заплатил Булганов?

— Я взялся за это дело бесплатно. По старой дружбе.

— Ах, старые времена. — Взгляд Палева стал сумрачным, неподвижным, как будто он вспоминал, как в первый раз спал с женщиной; это наверняка произошло еще до начала блокады Ленинграда, если не до революции.

— Старые добрые времена… Нам нужно как-нибудь собраться всем вместе, посидеть за бутылочкой, вспомнить молодость.

В кабинет без стука вошел мужчина — немного за сорок, подтянутый, ни грамма жира, уверенные движения, английский костюм, явно сшитый на заказ. Палев хотел подняться, но человек в костюме жестом велел ему оставаться на месте.

— Продолжайте, не обращайте на меня внимания.

Дима узнал министра обороны Тимофеева. Министр сделал несколько энергичных шагов вперед и пожал Диме руку; манжета его слегка приподнялась, и мелькнули часы «ТАГ Хойер». Тимофеев принадлежал к молодому поколению чиновников, на которых западные предметы роскоши смотрелись почти уместно.

— Как любезно с вашей стороны, что вы пришли. Надеюсь, мы не отвлекли вас от срочных дел.

— Нет, если не считать завтрака.

Палев поморщился, но Тимофеев рассмеялся от души, как хороший политик; при этом лицо Палева как-то странно задергалось — он пытался улыбнуться.

— На самом деле, господин министр, Дмитрий Маяковский в настоящее время не является нашим…

— Ах, фрилансер, — перебил его Тимофеев; последнее слово он произнес по-английски без малейшего акцента. — Вам знаком этот термин?

— Да, господин министр, — ответил Дима тоже по-английски.

— Человек, не имеющий обязательств, никому не преданный безраздельно. Как вы считаете, вы подпадаете под такую характеристику, Маяковский?

— Вполне, — ответил Дима — слишком нагло, с точки зрения Палева.

Старик еще сильнее вжался в кресло.

Тимофеев оглядел Диму с ног до головы:

— Итак, Палев, расскажите мне о вашем фрилансере. Посмотрим, произведет ли на меня впечатление его резюме.

Тимофеев присел на край гигантского стола и скрестил руки на груди. Палев сделал глубокий, свистящий вдох.

— Родился в Москве, отец — солдат-сверхсрочник, мать — дочь французского коммуниста, отправленного в ссылку де Голлем. С отличием окончил Суворовское военное училище, самый младший из группы принятых на обучение в спецназ, что не помешало ему лучше всех освоить большинство предметов. Первое назначение — в Париж, где он усовершенствовал английский во время контактов с американскими студентами и завербовал агента во французском министерстве внутренних дел — молодую очаровательную…

Дима пристально взглянул на Палева. Тот закашлялся.

— Позднее переведен в Иран в качестве инструктора Революционной Гвардии.

Тимофеев снова разразился громким хохотом, обнажив великолепные белоснежные зубы, — явно работа дорогого стоматолога.

— Это продвижение по службе или наказание?

Дима с бесстрастным лицом ответил:

— И то и другое одновременно: мой шеф, как оказалось, работал на англичан. Я его ликвидировал. Можно сказать, что перевод был наградой за проявленную инициативу.

Тимофеев не прекратил смеяться, но глаза его холодно блеснули.

— И что, не скучаете по старым временам?

Палев продолжал:

— Выполнял задание под прикрытием на Балканах, затем — Афганистан, где установил хорошие взаимоотношения с моджахедами.

Тимофеев еще посмеивался, как игрушка на батарейках, у которой сломался выключатель.

— Что ни назначение, то прямо мечта. Должно быть, вы кому-то здорово насолили, Маяковский.

Палев вздрогнул, затем два чиновника обменялись взглядами, и наступила тишина, которая очень не понравилась Диме. Они вспоминали Соломона — перебежчика.

Дима решил не глотать наживку:

— Я принимал каждый приказ без возражений; это мой долг.

— Вы настоящий герой, я уверен. А потом? Какую причину они придумали, чтобы отправить вас на пенсию? Неужели слишком инициативный? Слишком креативный? Или они вдруг обнаружили у вас непатриотичные настроения?

Тимофеев обернулся и сердито уставился на своего главу Оперативного отдела, как будто Палев лично выгнал Диму из спецназа. Покатые плечи Палева под бременем начальственного гнева поникли еще сильнее.

— На самом деле товарищ Маяковский был награжден орденом Александра Невского и орденом Святого Андрея…

Тимофеев перебил его:

— …«за самоотверженную службу во имя благополучия и процветания Родины», но, скорее всего, не во имя благополучия товарища Маяковского, верно, Дмитрий?

— Я не нищенствую.

— И тем не менее ваши таланты не оценены по заслугам. У моих предшественников была неприятная склонность подозревать выдающихся людей во всех смертных грехах. Их идеалом была посредственность. — Тимофеев сделал неопределенный жест. — Как у Фрасибула,[2] который посоветовал Периандру «срезать самые высокие стебли пшеницы», намекая на то, что необходимо избавиться от самых выдающихся граждан.

Он обернулся к Палеву, но тот никак не отреагировал.

— Аристотель, — произнес Дима.

Тимофеев увлекся собственным красноречием:

— Вы слишком хорошо работали, дорогой Маяковский, и за это поплатились. Нужно отдать должное вашему патриотизму: вы не отправились на Запад в поисках лучшей жизни.

Министр приблизил свое лицо к Диминому. От него пахло мятной жвачкой и немного — чесноком. Диме расхотелось завтракать.

— А как насчет настоящего вознаграждения? — Он сжал локоть Димы, глаза его блеснули. — Вы увидите, что сейчас мы можем предложить гораздо лучшие условия, чем раньше, и гораздо более выгодные, чем в крупнейших частных фирмах. Вы сможете купить «лексус» или небольшой уютный загородный дом, все, что захотите. Комфорт и уединение; туда можно будет приглашать дам: джакузи, спутниковые каналы с порнофильмами, в камине потрескивает огонь…

Оба аппаратчика уставились на Диму, но тот даже бровью не повел. В конце концов Палев слегка кашлянул:

— Возможно, Маяковского не интересует денежное вознаграждение.

Тимофеев кивнул:

— Благородные чувства — редкость в нашей дивной новой России. — Он поднялся и, едва слышно скрипя туфлями ручной работы, подошел к портрету Петра. — Значит, мы дадим вам шанс послужить Родине. — Казалось, он обращался к портрету. Затем развернулся и пристально оглядел Диму. — Шанс не только помочь своей стране, но спасти ее.

Эти слова тоже не произвели желаемого эффекта. Люди в костюмах никогда бы в это не поверили, но уговорами с Димой ничего нельзя было добиться. Скорее, наоборот. Он уже слышал это раньше, много раз; но слишком часто предложения славы и богатства на поверку оказывались полным дерьмом. У него заурчало в животе — словно вместо ответа.

Тимофеев подошел к окну и кивнул на открывающийся вид:

— Вы знаете, что там, на Ходынском поле, Россинский впервые в нашей стране поднялся в воздух на планере?[3]

— Да, это было в тысяча девятьсот девятом году.

— И здесь же короновали царя Николая Второго.

— В тысяча восемьсот девяносто шестом.

Министр развернулся на каблуках.

— Ну вот видите, Дмитрий, вы ничего не можете с собой поделать. Вы русский до мозга костей.

— Во время давки погибло более тысячи человек. Власти утверждали, что причиной этого был избыток патриотизма.

Тимофеев сделал вид, что не расслышал. Он снова подошел к Диме и положил руки на подлокотники его кресла:

— Вернитесь к нам ради одного, последнего задания. Нам нужен настоящий патриот, к тому же обладающий вашим опытом и навыками. — Он мельком взглянул на Палева. — Мы даже согласны… забыть сегодняшний эпизод с сотрудниками Отдела внутренней безопасности.

Новая мебель, новые компьютеры, старые угрозы. Твоей стране нужно, чтобы ты дал отстрелить себе яйца, если ты не возражаешь. Разумеется, ты согласен, хотя, если откажешься, у нас найдутся способы помочь тебе изменить решение. Какого черта он торчит здесь, слушает эту брехню, когда сейчас мог бы сидеть в «Кухне Катерины» и есть блины с грузинским вишневым вареньем? Или, еще лучше, трахаться с девчонкой, сидевшей внизу за стойкой. Огненно-рыжие волосы и белоснежная кожа создавали впечатление чистоты и невинности, но обещали весьма распутное поведение… А почему бы не то и другое вместе? Он свою работу сделал и заслужил возможность поразвлечься пару дней. Да пошли они все к чертовой матери! И все-таки где-то в уголке его сознания закопошилось любопытство.

Дима встал, взглянул на часы — на циферблате осталась небольшая капелька крови, отчего цифра 12 походила на сердечко. Затем махнул рукой в сторону перегородки из матового стекла и фигур подчиненных, сновавших в соседнем офисе:

— У вас там целая армия. Молодые, здоровые мужчины и женщины, готовые по головам пойти ради карьеры. Не знаю, чего вы от меня хотите, но ответ — нет. Вы меня отправили на пенсию. На пенсии я и останусь. А кроме того, я хочу есть. Всего хорошего, господа.

И он вышел.

Несколько секунд чиновники сидели молча. Затем Палев взглянул на своего начальника с укоризненным выражением, словно говоря: «Ну вот, а вы мне не верили», и потянулся к телефону. Тимофеев положил ладонь на руку старика:

— Пусть идет. Забудьте о своих тупицах-полицейских. Но найдите что-то такое, что заставит его согласиться.

— Его нельзя заставить.

— Любого можно заставить. Нужно просто найти слабое место. Найдите его. Сегодня же.

Загрузка...