Глава 39. Пес войны

Зигмунд.
1611 — 1632 годы.

Я родился в Кракове в семье кузнеца лета 1611-го от Рождества Христова. Семья у нас была большая, мать с отцом да семеро детей: самая старшая Агнешка, потом Беата, Адам, Руженка, Ежи, Амброзий и я. Отец целыми днями трудился в кузнице. Мы с братьями помогали ему с малолетства, а сестры помогали матери по хозяйству.

Адам был подмастерьем отца. Все знали, что кузница должна перейти ему по наследству. Ежи продали соседу-оружейнику, когда ему минуло одиннадцать. У оружейника были только дочери, а дело кому-то передавать надо. В перспективе Ежи должен был жениться на Катинке, его младшей дочери, ибо она подходила ему по возрасту.

Моя мать была набожной католичкой. Одев в лучшую одежду, каждое воскресенье она водила нас в костел, послушать проповедь ксендза, которого почитала как святого. По той же причине Амброзий ходил у нее в любимчиках. Он терпеть не мог кузницу, зато обожал костел и псалмы. У него был чистый глубокий голос. Ксендз взял его в церковный хор, а когда голос стал ломаться, определил в служки. В пятнадцать Амброзий принял постриг, чтобы служить Богу до конца своих дней.

Сестер рано выдали замуж, что в те времена было нормой. Агнешку я вообще помнил плохо. Когда я появился на свет, ей было пятнадцать, а через год она вышла замуж за второго сына пекаря и переехала с мужем на другой конец города, где они открыли пекарню. Беата вечно летала в облаках, за что частенько получала нагоняй от матери. Она мечтала выйти замуж за шляхтича — стать панной, но вышла за кожевенника с соседней улицы. Через год она сбежала от него, оставив новорожденного сына. Мать считала Беату позором нашего семейства — даже имя ее запрещала произносить в доме. Руженка была моей нянькой — я любил ее больше остальных братьев и сестер.

В детстве я был озорником и забиякой. Мать говорила, что у меня ветер в голове, а в глазах бесы пляшут. Она относилась ко мне с опаской, держала дистанцию. Причиной тому было то, что я появился на свет мертворожденным. Повитуха уже завернула мое тело в холстину, чтобы вынести вон, когда я разразился плачем. Все посчитали это чудом, божественной меткой, но ни набожности, ни святости во мне не было. В костеле я зевал, молитв не понимал, а ксендз мне не нравился. После меня у матери детей больше не было. Может, потому она и стала задумываться, Бог ли меня воскресил или же все-таки Дьявол. Однажды я подслушал, как она спрашивала об этом ксендза на исповеди. Я был мал, но это потрясло меня до глубины души.

В кузнице я работал, как и другие братья, особенно когда Ежи, а потом и Амброзий покинули дом: раздувал меха, держал клещами заготовки, подносил инструменты. Когда подрос и окреп, стал молотобойцем Адама. К тому времени он уже был фактически хозяином кузницы. Отец стал часто хворать, его подводили ноги. Старший брат рассчитывал, что я и дальше буду помогать ему, пока его сыновья не займут мое место, но я не собирался растрачивать жизнь на молот. Мне нравились кулачные бои. Работа молотобойца сделала меня сильным и выносливым, потому я преуспевал в таких лихих забавах. Еще я любил пращу, никто лучше меня во всем Кракове не бил голубей.

В свободное от кузни время я забегал в мастерскую оружейника к Ежи. С ним я сошелся куда ближе, чем с угрюмым молчуном Адамом. Мне нравилось смотреть, как он затачивал наконечники для стрел или шлифовал ножи, заготовки для которых ковал отец или старший брат. Однажды он предложил мне опробовать набор метательных ножей его работы. Мы вышли во двор за мастерской. На стене сарая висел выщербленный деревянный круг, спил старого дуба.

— Попадешь? — Ежи с ухмылкой кивнул в сторону мишени.

— Легко, — усмехнулся я.

— Смотри, Зиги, это тебе не камнями в голубей швырять.

— Посмотрим, — я взял у него первый нож.

Я видел, как метали ножи наемники, покупатели оружейника, хотя сам никогда не пробовал. Мать строго следила за кухонными ножами, а собственного у меня не было. Городская стража запрещала ношение оружия черни. Только наемники и присягнувшие гетману вои имели такое право. Взяв нож за кончик лезвия, я метнул его почти без замаха. Он угодил прямиком в центр деревянного круга. Оставшиеся пять легли лепестками вокруг него, в точности, как я того и хотел.

— Да ты мастер, братишка, — Ежи толкнул меня в плечо.

Он притащил из мастерской арбалет с болтами, взвел его и протянул мне. Я выстрелил — болт воткнулся у первого ножа. Брат взревел потрясенно:

— Ух ты! Тебе бы в казаки идти к пану гетману.

Тогда-то я и понял, что это моя судьба: я стрелок, а не кузнец.

— Казаком родиться надо, Ежи, они чужаков не берут, — вздохнул я. — А вот в наемники я подался бы.

С тех пор я стал присматриваться к "псам войны", слушал их байки по кабакам. Война для них — хлеб, да еще и с маслом. Девки в захваченных деревнях всегда готовы ноги раздвинуть перед славными победителями, причем бесплатно, не то что городские курвы.

В шестнадцать лет я понял, что пора принять свою судьбу. Стащив из мастерской Ежи набор метательных ножей и арбалет, я сбежал из дома с ватагой наемников, чтобы начать лихую и полную приключений жизнь "солдата удачи".

Мои радужные мечты обернулись сплошным разочарованием. Доля солдата — кровь, грязь, боль и дерьмо. За пять лет такой жизни я повидал немало этого в раздираемой междоусобицами Польше. Мы убивали, грабили и насиловали везде, где это было возможно. Святым, как Амброзий, я никогда не был, но то, что мне пришлось делать наравне с другими, сперва выворачивало на изнанку, а потом притерпелось. Смерть перестала пугать, я привык к ее ледяному дыханию в затылок. Она стала моим ремеслом и кормилицей, хоть я и не испытывал удовольствия от такой работы. Ни в Бога, ни в Черта веры более не было. Библейского Ада я тоже не страшился, моя жизнь была гораздо хуже геенны огненной. Я перестал чувствовать душу, во мне не осталось человека. Я стал демоном войны, убийцей и насильником. А еще я знал, что есть вещи похуже смерти.

Мне минуло двадцать один, когда я и четверо моих приятелей, таких же псов войны, отправились на поиски очередного нанимателя. Шляхтич, которому мы служили до этого, был разбит своим соседом, а его деревни разграблены другими наемниками. Нам не повезло, мы оказались не на той стороне. Пан платить нам больше не мог, а задаром мы не служили.

Мы шли по тракту в сторону Кракова. В корчмах бывшей столицы часто собирались ватаги наемников, там же находили нас наниматели. Еще можно было узнать, кто из шляхты имеет зуб на соседей, к кому можно податься.

Нам навстречу, вздымая клубы пыли, ехала кавалерийская сотня. Судя по штандарту, это был эскорт вельможного пана Тарквиновского, магната, чьи земли мы пересекали.

— Стоять, — поднял руку сотник.

Сотня элеаров встала, повинуясь его приказу. Мы тоже остановились. Он глянул на нас недобро и рыкнул:

— Кто такие?

— Вольные солдаты, пан сотник, — поклонился ему Упырь.

Как Упыря звали на самом деле — никто не знал. Кличку эту он заработал за то, что любил резать глотки, а потом слизывать кровь с ножа, глядя в стекленеющие глаза жертвы. Так, по его словам, он передавал привет "костлявой". У каждого из моих приятелей были свои прозвища и демоны в голове.

Верзилу Рутгера, немца из-под Гданьска, прозвали Зубастиком за то, что он подпилил передние зубы, для пущего устрашения врага. Надо признать, ухмылка его впечатляла. Рутгер отлично владел цепным моргенштерном.

Низкорослого жилистого Томаша называли Мечом, но не из-за мастерства мечника. На каждом привале он точил свое оружие, это его успокаивало. Упырь шутил, что если Томаш перестанет наяривать свой меч, то его пора хоронить, поскольку он подох от страха.

Шустрый толстяк Бартош из Лодзя, заработал кличку Пройдоха. Он всегда искал, где бы чем поживиться. Нередко его воровские проделки спасали нас от голода, но бывало, что и ноги приходилось уносить по его вине. Бартош, несмотря на свою тушу, отлично умел подкрадываться. Удавка была его любимым оружием, но и ножом он владел ловко.

— Наемники, значит, а может, бандиты? — сплюнул в дорожную пыль сотник. Присягнувшие на верность воины всегда презирали таких, как мы.

— Никак нет, пан сотник, — заискивающе улыбнулся Упырь. Все понимали, что одно неверное слово, и нас ждет петля на ближайшем суку. Упырь умел быть подобострастным, пока не добирался до чьей-то глотки. Потому переговоры всегда доверяли ему. — Мы люди честные. Ищем кому бы послужить в ратном деле. Может, и вам сгодятся добрые вои?

— Черту в Аду ты сгодишься, курвино отродье, — рявкнул сотник.

— Подожди, Млежек, — чуть приподнял затянутую в черную перчатку кисть аристократ на вороном жеребце. Это был крепкий мужчина средних лет с гордой осанкой. От пронзительного взгляда его бледно-голубых глаз у меня мурашки поползли по загривку, а ведь я даже смерти не боялся. Пан внимательно осмотрел нашу ватагу: — Если вы так хороши, как утверждаете, я возьму вас на службу, но сперва вы должна это доказать.

— Как, вельможный пан? — спросил Упырь.

— На колени, мразь, когда с паном разговариваешь! — зарычал сотник.

Упырь не гордый — тут же бухнулся на колени. Он, вообще, боялся боли и смерти, хотя сам раздавал ее с удовольствием.

— Если впятером одолеете одного моего солдата — возьму вас, — поставил условие вельможа.

— Так это мы с радостью, — стоя на коленях, поклонился ему Упырь.

— Выбери кого-нибудь из молодых, Млежек. Хочу посмотреть, чему ты их научил. Пусть узнают цену наемникам.

— Как прикажете, пан Станислав, — сотник повернулся к солдатам и крикнул: — Эй, Вацлав, покажи пану, на что годен.

Один из элеаров спрыгнул с коня. Выхватив нож, я метнул его. Рукоятка попала точнехонько в висок парня. Он рухнул в пыль. Убивать его было бы опрометчиво, да и условием было одолеть, а не прикончить.

— Ах ты…, - начал было сотник, но пан жестом прервал его.

— Ты принят, — он пронзил меня ледяным взглядом. — Остальных повесить.

— Смилуйтесь, вельможный пан! Мы же даже не попробовали, — запричитал Упырь.

— Хорошо, пусть будет по-твоему. Если хоть один из вас выстоит — живите, а если нет — такова ваша доля.

— Благодарствую, вельможный пан, — Упырь поднялся с колен.

— Кирша, твоя очередь, — выбрал Млежек следующего бойца.

Кирша двигался как кошка. Опасный противник.

— Ну что, парни, спляшем? — он широко улыбнулся моим товарищам и вытащил саблю.

Я отошел в сторонку, это не мой бой. Можно сказать, мне повезло: в сече с таким, как этот Кирша, я бы не совладал. За пять лет наемничества я, конечно, научился махать мечом, но это было не мое. В основном я стрелял из засады или метал ножи, когда противник подбирался поближе. В рукопашной я тоже не плошал, но предпочитал до нее не доводить. Парни меня прикрывали из-за меткости, которая нередко спасала им шкуры.

Упырь вытащил свой фальшион со скошенным обухом и охотничий нож. Рутгер снял с плеча моргенштерн и расставил ноги в боевой стойке. Томаш достал меч из ножен и стал обходить Киршу по дуге. Тот даже глазом не повел. Пройдоха, как всегда, спрятался за Упырем и Зубастиком. Он вытащил свой тесак, его любимая удавка была сейчас бесполезна.

Рутгер замахнулся. Кирша присел, уклоняясь от шипастого шара. Подавшись вперед, он кончиком сабли полоснул Зубастика по бедру. Тот охнул и припал на колено раненной ноги. Обратным движением Кирша ударил его гардой в висок. Рутгер повалился на землю, потеряв сознание. Первый был готов.

Не прекращая движения, панский воин сделал легкий разворот вправо, чтобы не оставлять за спиной Томаша. Я оценил выгодность его позиции: бесчувственный Рутгер валялся на пути Упыря и Пройдохи, Меч оказался сбоку, а не сзади. Томаш атаковал сверху. Кирша легко отбил этот выпад, шагнул вперед и кулаком достал противника в челюсть. Меч отшатнулся и замотал головой. Элеар выбил его оружие и следующим ударом отправил в дорожную пыль. Тот попытался дотянуться до упавшего клинка, но был добит навершием эфеса по темени. Минус два.

Настала очередь Пройдохи. Кирша обходил его слева, когда он атаковал из нижней позиции. Воин с силой парировал вниз, от чего Бартош упал на колено. Удар ногой в челюсть довершил начатое. Вот и третий готов.

Упырь медленно шел на противника, поводя фальшионом из стороны в сторону. Неожиданно он прыгнул вперед, в коротком замахе пытаясь рубануть сверху, а ножом достать сбоку. Кирша отскочил, уходя от обоих клинков. Он разгадал маневр Упыря: если бы он отбил удар, то подставил бы незащищенный бок под кинжал. Сделав молниеносный выпад, он с силой уколол коварного Упыря в плечо, отчего рука того повисла плетью.

— На колени, — прорычал он, приставив саблю к Упыринному горлу.

Тому ничего не оставалось, как подчиниться. Фальшион он больше поднять не мог, а кинжалом не дотянуться. Элеар надавил сильнее — струйка крови потекла по шее Упыря. Было заметно, как он струхнул. В этот раз перерезать глотку могли уже ему.

Кирша потребовал:

— Брось оружие, живо!

Упырь исполнил. Бой занял всего пару минут. Мне было не жаль своих товарищей. У меня вообще не было никаких эмоций, кроме, пожалуй, зависти мастерству Кирши. Напрашивался вопрос: если у пана такие новички, то какие же тогда ветераны?

— Что ж, Млежек, ты неплохо потрудился, гоняя своих парней, — голос Тарквиновского был бесстрастен.

— Благодарю, пан полковник! — сотник расплылся в довольной улыбке. — Рад служить!

Я вспомнил, что пан Тарквиновский был не просто магнатом, он содержал полк, потому и носил полковничий чин королевского войска.

Восемь элеаров потащили моих приятелей к деревьям. Рутгер по-прежнему был без сознания. Меч уже пришел в себя. Пройдоха стенал и просил о пощаде, но никто его не слушал. Упырь молчал упирался, зло зыркая на своих конвоиров, за что заработал пару ударов под дых и сник. Ловкий парнишка, ровесник Кирши, взобрался на старый бук, и перекинул веревку через толстую ветку. Первым повесили бесчувственного Рутгера. Вторым был Томаш. Потом настал черед Упыря. Для жирдяя Бартоша долго искали подходящий сук. Он попытался этим воспользоваться, хотел вывернуться и сбежать — не вышло.

Когда ноги Пройдохи заплясали над землей, я, глядя на капающую с его сапог мочу, подумал о том, что мне стоит им позавидовать. Мой новый хозяин был строг и скор на расправу.

Оружие повешенных подобрали и отправили в обозную телегу, туда же велели ступать и мне. Я сел на облучок рядом с возницей. Колонна медленно тронула в сторону маетка пана Тарквиновского, к моему новому пристанищу и новой судьбе.

Загрузка...