глава 40

Война всё время искала участки земли, по которым можно было ударить снарядом, прошить пулемётной очередью и задеть чьё-то сердце. Ей требовались жертвы, и чем больше их было, тем более ужасной гримасой искривлялось её лицо.

Снаряды стали рваться со всех сторон, и стенки погреба, трясясь и осыпаясь, заставили Фёдора и Надю выскочить на поверхность. За короткие минуты пейзаж стал неузнаваемым, снег почернел, деревья поломанные и расщепленные толстыми соломинами в хаотической лёжке, подсказывали, что надо вновь спрятаться в погреб. Но быть заживо погребёнными им не хотелось, а куда бежать, было непонятно.

И самым непонятным был обстрел фактически пустого места. Думать же, что это громыхание посвящено им, было едва ли не смешно. По направлению взрывов, которые стремительно приближались к их убогому жилищу, Фёдор понял, что бежать надо в сторону от леса. Надя встала на лыжи и побежала к деревне. Фёдор по лыжне, поминутно проваливаясь глубоко в снег, усиленно работал ногами, стараясь не отстать.

Снаряды сыпались с неба с ужасным воем, грохот едва не рвал ушные перепонки, и ноги сами, помимо воли Фёдора, несли тело вдаль, разрывая снег с силой, которая удваивалась после каждого разбрызгивания месива за его спиной. Надя от страха часто запиналась, перебирала ногами беспорядочно, отчего Фёдор чуть не наступал ей на лыжи. Ни ему, ни ей не приходило в голову, что спасительное от взрывов пространство могло таить ещё большую опасность.

Этот взрыв Фёдор уже не услышал. Какая-то невидимая сила ударила в затылок и швырнула лицом в снег. Команда, данная им накануне телу, подняла его и заставила машинально передвигать ногами, в глазах стоял туман. Фёдор видел весь пейзаж в каком-то сверх-ярком белом блеске. Канонада неожиданно стихла. В ушах Фёдора пронзительно зазвенело от наступившей тишины. Что-то кричала Надя, остановившаяся и махавшая ему рукой. Оказавшись в непривычном для него мире, Фёдор видел, как снег вздыбливается прямо позади его ног, осыпая сапоги ошмётками тёмносерой земли. Выглядело это совсем не пугающе.

Надя уже бежала к нему, усердно толкаясь в снег палками, замахала одной рукой, показывая, что надо бежать. Он что-то ответил ей, не слыша своего голоса, отчего речь получилась невнятной. Наде показалось, что он её понял, и побежала дальше. Неожиданно оглохший, Фёдор не так панически боялся этого боя против него и Нади, поэтому сдерживал порыв своей подруги, по животному боявщейся за свою жизнь.

Немцев они увидели раньше. На фоне леса в разрывах снарядов, повидимому, сами они были не так отчётливо заметны, как сгрудившаяся рота немцев в сине-зелёных шинелях и нелепых в такой мороз летних головных уборах. Вояки Рейха заботились не отморозить нечаянно носы и уши, постоянно подплясывали, били рука об руку и поглядывали на начальника, когда тот объявит отбой профилактическому прощупыванию болота.

Бежать дальше было бессмысленно. Немцы были с автоматами, стрелять станут без предупреждения, и Фёдор первым распластался в снегу. Надя стояла над ним, бросив палки. И когда следующий взрыв совсем близко разорвал воздух, она упала рядом и стала закапываться в снег, как будто это могло спасти её от осколков или, что ещё хуже, прямого попадания снаряда. Взрывы пошли дальше, не пожелав смешать их тела с перегноем и снегом. Вдруг наступила гнетущая тишина. Затем заурчали двигатели танков, их шум стал медленно удаляться.

Надя, припорошившая себя и Фёдора снегом, ещё некоторое время лежала не шевелясь. Холод пробирался к телу медленно, но упорно. Скоро она поняла, что если не встанет и не поднимет Фёдора, они замёрзнут. Немцев у деревни уже не было видно.

Фёдор поморозил пальцы рук, нос и щеку, на которой лежал. Оттирала Надя и снегом, и с холодной водой делала примочки уже в погребе, который не пострадал от бомбёжки. Было обидно, что бежали зря, ещё больше рискуя жизнью. Постепенно, когда пальцы рук Фёдора стало болезненно щипать, а нос и щека обрели слабый румянец, Наде стало весело. Глядя на подругу, Фёдор уже не так страдал от боли в груди.

Кружилось что-то в его голове, и ноги плохо слушались, но главным и странным для него было появление этой девушки, которую он не узнавал. Это обстоятельство Надю сильно расстроило, и от весёлого состояния, в котором она только что находилась, не осталось и следа. Она поднялась в сарай, разожгла огонь в примитивной кладке из кирпичей, поставила горшок со снегом на осколок плиты. Когда снег растаял, бросила в горшок последние три картофелины и стала ждать, когда будет готов последний скудный обед, печально задумавшись.

Её охватило какое-то равнодушие то ли от усталости, то ли от пережитого стресса, связанного с неожиданной бомбёжкой. Немецкую речь она услышала, как во сне. Но скрип снега под ногами привёл её в смятение. Она набросала снег в топку, отчего дым пополз во все щели сарая и несомненно только помог убедить немцев, что здесь есть живые люди, конечно же, партизаны. Она во-время скатилась по лестнице на дно погреба, потому что одновременно с прошившей стены сарайчика автоматной очередью раздалось:

-Рус, сдавайс! Хенде хох!

Надя толкнула Фёдора в грудь, не давая ему подняться с лежанки и полезла наверх. Вид женщины немцев озадачил. Хотя Надя не догадалась поднять руки, никто из окруживших сарайчик немцев не повторил приказ. Все удивлённо разглядывали русскую бабу, оказавшуюся живой в зоне, которую немцы старательно очистили от жителей, и которую даже пуля не берёт, и снаряды обошли стороной. Никто из немцев по-русски не понимал, поэтому пожилой немец пролаял:

-Партизанен рус фройлен!

-Нет-нет! Я живу здесь! Нет хлеба, нет еды!

Немцы молча стояли вокруг неё. Ей стало страшно, что сейчас её не поймут и просто расстреляют. В её памяти вдруг всплыли познания, полученные на уроках английского языка, за который ей когда-то ставили только пять.

-I hope you give me bred a litle if you whill be sou good[1] - выдавила она из себя. Выражение лиц немцев мгновенно изменилось, двое даже засмеялись:

-Ингленд шпион! Все засмеялись, явно поняв, что сказала Надя. Она тоже натянуто улыбнулась. Один немец по-английски предложил ей пойти с ними, потому что неприлично такой умной девушке жить в таких скотских условиях. И вся орава немцев, довольная, что с партизанами, о которых сообщили с другой стороны болота, покончено, радостно гогоча, двинулась туда, откуда только что вернулись Надя с Фёдором.

Сама Надя понимала, что ни о каком противоречии немецкому приказу нельзя было и думать. И то, что Фёдор остался в погребе благодаря непонятной даже для него удаче, давала ей силы не раскиснуть, не потерять самообладание, по крайней мере, до тех пор, пока они не покинут этот участок леса и не уйдут достаточно далеко от погреба. А там видно будет, что судьба ей подарит, и подарит ли ещё одну удачу.

Фёдор же совсем не понял, что случилось. Он сидел на лежанке, ожидая, когда боль в обмороженных пальцах пройдёт. Только после достаточно долгого одиночества он заволновался и поднялся в сарайчик. Увидев засыпанную снегом и дымящуюся печурку, горшок с остывшей водой, он почувствовал неладное.

Выглянув за щелястую дверь, он увидел множество следов с характерными немецкими подковками.

Глухота не проходила, лес казался вымершим, и это пугало его. Он совершенно не понимал, где он, что случилось, почему так тихо вокруг, и кто эта девушка, исчезнувшая так же загадочно, как и появилась.

Он даже не мог ответить на такой простой вопрос - кто он сам?

Загрузка...