1000 вопросов и ответов о вере, церкви и христианстве

Мы не приходим в церковь сами. Нас приводит к себе Господь. Часто – по молитвам кого-либо из живых или мертвых близких, любящих нас.

Из проповеди настоятеля протоиерея Сергия Филимонова: «Страшно, когда Господь призывает человека, а тот не откликается. Неизвестно, сколько пройдет десятков лет, пока Он вновь обратится к человеку со словами призыва Своего. Вдумайтесь в грозную истину – единожды встретившись с Господом и отвергшись Его, мы можем никогда больше не возыметь Божиего снисхождения к нам.

Это похоже на отплывающий пароход. Не успели вовремя, – корабль отошел от пристани, и только пенистый след стелется за кормой. А мы грустно смотрим вслед и гадаем, когда же он вернется. Быть может, никогда и не вернется. Никогда – до самой нашей смерти.

То, что вы стоите здесь, в этом святом храме, – милость Божия. Значит, в тот момент, когда Господь обратился к вам, сердце ваше откликнулось, душа отозвалась на Божий призыв».

Говорят, что Господь призывает к Себе сначала шепотом любви, потом голосом совести и под конец громом скорбей. Не потому, что Он насылает эти скорби, конечно же, нет. Но потому, что в какой-то момент прекращает отводить от нас несчастья, позволяет чуть-чуть, самую малость, почувствовать последствия своих поступков – чтобы дать нам одуматься и исправиться.

Известный петербургский миссионер дьякон Михаил Преображенский иллюстрирует это на таком примере. Вот идет упрямый глупый ослик. Вдруг – о радость! – в сторонке от торной тропы роскошные заросли лакомого чертополоха. Ослик – шасть! – и к нему. А хозяин ему морковку показывает:

– Смотри, какая вкусная, какая сладкая морковочка. Иди сюда, милый, иди на дорожку, тут безопасно, тут морковку и схрумкаешь. И дальше пойдем.

Потому что хозяин знает: он ведет ослика домой, к еде-питью, в безопасность; а в зарослях чертополоха скрывается обрыв, пропасть.

Ослик морду воротит:

– Не хочу морковку. Хочу чертополоха.

И с тропы – от дома дальше, к пропасти ближе. Хозяин ему:

– Разве так можно? Ну-ка давай назад. Ай-яй-яй, вот прутик, сейчас плохо тебе будет. Кто тут у нас такой непослушный? Давай-давай, иди обратно, морковку в зубы и домой.

А ослик:

– Не-а. Не пойду.

И вот тут-то получает прутиком по крупу. С размаху. Ощутимо. Больно. Потому что уже вот-вот копыта глупые сорвутся с обрыва – хоть ослик пропасти и не видит, да хозяин о ней знает.

Ай, больно, моя шкурка! И глупый ослик трусит обратно на тропинку. И оказывается, в конце концов, дома, в безопасном стойле.

Однако бывают и такие ослы, что не вразумятся даже после удара. Где они в итоге окажутся? Внизу, в ущелье, на острых камнях.

Вот и мы так.

«Убогие вы тут все какие-то, скукоженные, несчастненькие. Ваша вера – для слабаков, утешение для нищих или тех, у кого что-то страшное случилось, а он не может сам справиться». Это очень распространенное, но все же неверное мнение. Прихожане любого храма в большей своей части – это вполне благополучные, социально адаптированные и часто успешные люди. В церкви представлены все социальные группы общества – есть бедные и богатые, больные и здоровые, молодые и старые, несчастные и счастливые. На службах рядышком стоят состоятельный спонсор, регулярно вносящий существенную лепту в строительство, восстановление или функционирование церкви, и тот, кто давно по болезни лишился работы и едва сводит концы с концами; благополучная семья – папа, мама, дети, иногда здесь же бабушки-дедушки – и брошенная родными одинокая больная.

И все же в приведенном мнении есть некая сермяжная правда. Действительно, мы часто впервые переступаем порог храма, когда нас сильно ударило – когда Господь призвал громом скорбей. Уже не просто ставим свечку и убегаем до лучших времен, а приходим раз за разом. Ибо здесь измученная душа получает облегчение. Но дело в том, что это лишь первый этап. Потом та начальная проблема рассасывается, – но человек остается в храме. И идет у него внешне обычная жизнь, как раньше, – то дождь, то ведро; то со щитом, то на щите; то густо, то пусто; то на брюхе шелк, то в брюхе щелк – словом, обыкновенная, полосатая, как зебра, – только меняется его отношение к происходящему. И вот уже стоит на литургии не залетный захожанин (по меткому определению ныне покойного питерского священника протоиерея Василия Ермакова), а постоянный прихожанин. А про ту первую боль, которая его сюда привела, он давно, быть может, и думать позабыл. Так что не ищите в церкви одних убогих и несчастных – их там не больше, чем в любом другом месте.

Впрочем, у-бог-их искать стоит именно тут. Сильный стресс, горе, неотвратимое несчастье заставляют замолчать наш ограниченный, земной, природный ум. И ведут в храм. К Богу.

А потом начинаются сомнения. Не знаю, у всех ли, но у меня и друзей они бывали. Очень неприятно, иногда страшно, впервые понять, что ты «не веришь» во что-то догматически неколебимое. В некий столп и основание Церкви, в несомненную для всех (как кажется) истину. Обмираешь – как же так?

Пройдя все это на собственном опыте, могу прежде всего утешить вас, если вы попали в подобную ситуацию: сомнения – нормальны. На то человеку и голова дана, чтобы ею думать. Давным-давно, в незапамятные, как теперь кажется, времена, собираясь для полноты душевного бытия (не для умственного развития отнюдь) в церковноприходскую школу, я с неудовольствием слушала наставления учителя:

– Нужно знать свою веру, нужно думать, нужно сверять все со Священным Писанием и Священным Преданием, поверять ими, вы – народ Божий, и ваша обязанность – свидетельствовать истинность происходящего в церкви.

Ну как неприятно! Не хочу думать. Не люблю.

– Я лучше вас спрошу или духовного отца – как ответите, там и правда.

– Мы тоже можем впасть в ересь, уклониться от истинного Православия. Вы обязаны знать свою веру.

Тяжело вздохнув и препоясав свои чресла, приступила к обучению. Но я же не могу просто заучить, как попугай, то, что преподается. И началось. Почему? Как? Зачем?

Неужели? На службе стоишь – тоже недоумения и сомнения гложут...

Оказывается, ничего страшного. К яслям новорожденного Христа пришли на поклонение не только пастухи – простые чистые души которых мгновенно и полностью приняли счастливую весть о воплощении Бога на земле. К Новорожденному, утруждая себя, изнемогая в долгом пути, шли волхвы – ученые-астрономы, цари и мудрецы. Шли потому, что им предстала звезда, возвещавшая рождение Царя и Спасителя мира. Шли долго, ведомые лишь надеждой на верность своих расчетов. И пришли. И увидели Бога. Так что в мире есть два пути к вере: путь пастухов и путь волхвов.

А сомнения апостола Фомы? Ходил за Христом, учился у Него, слушал Его, видел Его распятие – и не поверил в воскресение: «Если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю» (Ин. 20, 25). И что ответил ему Христос? Лишил Царствия Небесного, осудил, укорил? Отнюдь. Он сказал Фоме: «Подай перст твой сюда и посмотри руки Мои; подай руку твою и вложи в ребра Мои; и не будь неверующим, но верующим» (Ин. 20, 27).

Так что сомневаться – можно. Нередко даже нужно.

Это нормально.

Где брать ответы на свои сомнения? Я пробовала задавать вопросы воцерковленным друзьям, опытным прихожанам, катехизаторам и преподавателям воскресной школы. Оказывается, чем глубже и важнее для меня вопрос, тем выше должен быть духовный уровень человека, которого спрашиваешь. Что-то незатейливое и малосущественное на счет «раз» растолкуют друзья, свечницы и опытные прихожане. Но, задав им вопрос о более насущном, чаще всего чувствую неудовлетворенность ответом. Будто осталась некая недоговоренность, преграда, мешающая рассудку принять в себя полученную от них информацию.

Про самое важное – только к священникам. Причем иерархически правильно – к духовному отцу или духовнику, если он есть. Господь говорит с нами именно через них.

Сомнения и неверие лежат глубоко-глубоко, их не видно. Это едва ощутимый холодок, легкое касание – будто рыбка плеснула. На поверхности тихо. Благочестие. Вера. Но вот снова со дна – пузырек-другой. И опять тишина. Чтобы вытащить эту рыбку неверия, нужна решимость. Страшно. Что из этого выйдет? К чему это приведет? Как дальше жить будем? А сейчас так спокойно, брось, не надо, само рассосется... Не рассасывается. И вот впервые сама для себя озвучиваешь свой вопрос-сомнение-неверие. И ужасаешься ему, его огромности и непоправимости. Но обратно уже не спрячешь. Нужно решать.

Ноги подгибаются (погонят вон!), в груди холодный ужас (больше сюда не пустят!), язык заплетается («Да как он у вас повернулся такое сказать?!») – подползаю. Ясное дело, с молитвой: «Ответь мне Сам через пастыря моего».

– Не понимаю, что в Чаше – Тело и Кровь Христовы. Мне кажется, что вино и частицы просфор.

– Почему Православие – единственная верная религия? Чем хуже католичество, протестантизм?

Самое страшное за эти годы:

– Я не верю в Христа-Бога. Только в Человека. И что было делать?

Жить с этим? Затолкать внутрь?

В какую игру я играю, Господи, не веря в Тебя?

Ответы мне давались трех планов.

Вариант первый: «Потому что...» – и далее объяснение.

Вариант второй: «Молись». Ответ неприятный, но приносящий искомый результат. Наверное, молилась я об ответе не одна – полагаю, что духовный отец тоже молился за меня. Вымоленное остается в душе радостным и несомненным открытием.

Вариант третий: «Об этом пишет тот-то в такой-то книге». Так открывалось: я не одна такая, вопрос нормален и многократно поставлен, так же многократно и по-разному освещен в богословской и миссионерской литературе. Успокоенная, принимаюсь за чтение. Ах вот, оказывается, в чем дело! – наступает понимание.

И ни разу они меня не осудили.

И еще – часто оказывалось, что неверие в тот или иной «общепризнанный» факт вызвано либо отсутствием у меня информации, нужной для его осознания, либо тем, что сам факт – не факт. Примеры? Пожалуйста.

Долго пыталась уложить в сознании мысль о некоей придуманности, аллегоричности и мифологичности дракона, пронзаемого копьем Георгия Победоносца. Сюда же подтягивались и другие недоумения – и сказочный бой с драконом на Калинкином мосту, и всякие чудища из Священного Писания, объясненные как символические образы. Поскольку вопрос тревожил скорее рассудок, чем сердце, по лени умственной особенно в суть дела не вникала. И вот натыкаюсь на сайт, где ясно и просто доказывается – первобытные гигантские ящеры, всякие там «-завры» встречались в Европе аж до XIII века по Рождеству Христову. Георгий Победоносец в III веке убил именно того, кто изображен на знаменитой иконе: красный фон, белый конь, на нем всадник с копьем, пронзающим дракона под конскими копытами. Вопросы догматические тоже мучают чаще всего из-за отсутствия информации. Господь Сам открывает Себя тем, кто Его ищет. «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят» (Мф. 7, 7–8).

А что сам факт – не факт, о том я рассказываю в разделе о церковных суевериях.

И еще одно очень важное для меня наблюдение. Опыт показал: из каждого разрешенного сомнения выходишь на какой-то новый уровень бытия. И дело не только в новой информации. Теперь мне уже кажется, что достаточно с чистым намерением прочитать Евангелие, и Божественность Христа – совершенно очевидна. Значит, эти вопросы, это неверие, это недоумение и честность по отношению к ним были нужны, насущны!

Нас учили, что святой Владимир выбирал веру для Руси, придирчиво исследуя достоинства и недостатки иудаизма, мусульманства и христианства. Возьму на себя дерзость сказать: не верю. И дело даже не в том, что, как доказывает историческая наука, к тому времени сам князь был уже три года как крещен (с 985 года); и не в том, что Киев со времен Аскольда и Дира был христианским городом, где регулярно во множестве храмов велись богослужения по уставу Византийской церкви. А в том, что веру выбирают сердцем. Как и любимого человека. Как друга. Как место для постройки своего дома или храма.

И многие из нас, в общем-то, изначально веру не выбирали. Господь привел нас в православную церковь, и слава Ему.

(Не буду разбирать ситуацию, когда кто-то оказался у баптистов-адвентистов-иеговистов, буддистов либо в какой-то явной секте. Такое бывает сплошь и рядом, но это не тема моей книги. Я пишу для тех, кто считает себя православным либо готов сделать шаг в православную церковь.)

Бывают ли сомнения у стоящих в православном храме – туда ли я пришел? Свидетельствую: бывают. Сердце знает – ты явился по верному адресу. Но мысли, как мухи, не дают покоя, «жалят, жужжат и кружатся над бедной моей головою».

Блиц-опрос общественного мнения привел к неожиданным выводам. Подобное состояние – единство уверенности в несомненности Православия и сердечной надежды на то, что оно не есть единственная правильная вера, что другие религии тоже верны – очень характерно для двух категорий людей.

Первые – те, кто в церкви гость редкий. Им все веры – едины. И Бог один, какая разница, где Ему поклоняться. И часто – «вы, православные, люди ограниченные, фанатики узколобые». На эти выпады блистательно дает ответы известный миссионер дьякон Андрей Кураев. Он подробно рассматривает эти мнения на многих и многих страницах своих книг и статей.

– Да, Кураев, может, и парирует с блеском – но как именно? Что он говорит, как аргументирует? Как защищаться, если после воцерковления тебя станут упрекать в узколобости и фанатизме?

– Поймите, лишь для одного того, чтобы увидеть: не все веры одинаковы, не везде Бог – любящий и милующий, но лишь в христианстве – только для этого потребуется прочитать внимательнейшим образом целую книжку о. Андрея Кураева (Диакон Андрей Кураев. Если Бог есть Любовь. М.,1998). Там приведены все доказательства. Она по объему такая же, как та, которую вы держите сейчас в руках. Ну как я вам сделаю выжимку?!

Вторая категория условно названа мной «мы, выкресты» – это люди, в ком течет кровь иных вер. В свое время проблему четко сформулировал кум (отец моих крестниц):

– Как я могу спокойно «спасать свою душу», когда моя мать обречена на вечные муки самим фактом своего упорного еврейства?

Поэтому с напряжением вчитываешься, вдумываешься, вслушиваешься, переспрашиваешь на занятиях в воскресной школе, вызывая вполне понятное замечание преподавателя:

– Мы не можем так долго останавливаться на проблемах иудаизма, это не тема наших занятий, и подобный праздный интерес не ко времени.

Да не праздный он, а самый отчаянный.

Какова сегодняшняя и вечная судьба моих любых, моих родных, бесконечно любящих меня некрещеных мамы и бабушки, даже не в иудаизме живших; во втором и третьем поколении, получивших университетское образование, но потерявших веру своих предков?

Что с ними?

Бабушка, как я виновата перед тобой. Почему не привела тебя в церковь, не настояла, не уговорила креститься? Ты бы приняла Христа всем сердцем. Но я сама тогда о Нем ничего не знала.

И теперь год за годом, почти двадцать лет, один и тот же сон: я забыла тебя, давно оставила, и ты где-то далеко, совсем одна, и тебе плохо. А я все не иду к тебе.

– Что я могу сделать для нее?

– Поминай в домашней молитве.

– Подавай милостыню.

– Читай канон святому мученику Уару.

– Корми птичек.

– Вы шутите?

– Я не шучу. Корми птичек.

Не Андерсен ли писал, как ласточка летела к Богу и просила за чью-то душу?

Зимой на кормушку за кухонным окном садятся синички и снегири.

Снегири такие толстенькие – долетят ли?

Сердце привычно ноет.

С годами, однако, начинает намечаться утешение. Сам по себе факт крещения вовсе не ведет к непременному спасению. Нет, для этого нужны вера и сердечные устремления ко Христу. И наоборот, вовсе не факт, что Господь не спасет души некрещеных. Милосердие Божие бесконечно, и намерений Его мы не разумеем.

Бабушка сделала ближним и дальним, знакомым и незнакомым столько добра, что даже спустя 10 лет после ее смерти в театрально-концертных кругах многомиллионного Петербурга слова «Я внучка Марии Израилевны Головановой» открывали любые двери и сердца. Она Господу не чужая. Крещеный, воспитанный в вере, но отрекшийся от Христа может наследовать куда горшую участь, чем язычник волею рождения или обстоятельств.

Постепенно становится все более понятным, что сомнения в единственной правильности Православия связаны не только с загробной участью родных, но что это есть некое волнение крови и шебуршение генов, приглушенные голоса сродников: иудеев, католиков и лютеран. Они молились в иных стенах, иными словами. Эти стены и своды, обряды и менталитет волновали и притягивали. Я впервые увидела готические храмы Прибалтики и русские церкви Москвы примерно в одно время, лет двадцати. Чуть позже – синагогу. Первые вызвали ощущение соразмерности, устремленности души вверх и желание молиться в них Богу. Вторые – духоты, низких сводов, загнанности, видение лихорадочно горящих глаз и невнятных речитативов. Третья – так себе, нормального местечка для молитв – можно там, можно не там, в целом симпатично, но не особенно. Шли годы, а вопрос так и стоял во весь рост: почему Православие – единственная правильная вера? Гены вопияли что-то невразумительное и неразборчивое, но явно об иудейских корнях и «предателях-выкрестах». Другая их часть с немецким хладом и голландской рассудительностью спокойно доказывала логичность и взвешенность западных католицизма и протестантства. Третья – от православных родных – упорно гнула свою линию. Напряжение нарастало, душило, не давало покоя.

Дойдя до отчаяния, вновь бросилась к учителю.

– Об этом пишет Новоселов.

И – все (М. А. Новоселов. Догмат и мистика в Православии, католичестве и протестантизме. М., 2003).

Православные гены в количестве одной трети списочного состава под звуки «Прощания славянки» бодро распустили знамена и развернули долгожданный парад.

Когда попробовала обсудить вопрос с соседкой, доказать ей истинность именно Православия путем последовательного сравнения разных вер, та вытаращила глаза:

– Ты что? Какое еще католичество? Какие могут быть варианты? Да мы искони православные. У меня, вон, бабушка из церкви не выходила. Внучке три года, она мать каждый день в церковь тащит: «Пойдем, мама». А та и не знает, что ей там рассказать, как что объяснить. Причастить ребенка нужно, наверное?

Слава Богу! Я надеюсь, что таких, как моя соседка, в России – большинство. И когда они встанут на первые свои литургии, приведенные по молитвам бабушек и прабабушек, притащенные за руку дочками и внучками – у них не будет никаких колебаний, что Православие – их единственная вера.

А нам, в ком бурлят крови иных народов, – приходится барахтаться.

Ничего, выплываем потихоньку.

Принято считать, что верующие люди делятся на три категории: рабы, наемники и дети. Но я бы выделила лишь две. Раб – тот, кто работает господину из-под палки, от страха наказания. Случилась беда – ты в церковь: «Не наказывай больше, я уже тут!». Однако в таком забитом, трусливом и злобном настрое долго не продержишься. Так что это состояние практически сразу сменяется попыткой заключить с Создателем честное коммерческое соглашение: «Я здесь, у Тебя. Все делаю, что велишь. Стараюсь. А Ты мне по вере моей, по мере моей, по вкладу моему – блага при жизни и Царство Небесное после смерти. По рукам?» Грустно признаться, но почти все мы – именно таковы.

А еще есть – дети Божии. Которые проникнуты всепоглощающей любовью, как малыши к родителям. Для которых в жизни есть лишь одна правда, одна ценность, одна мечта, путь и истина – родитель, Христос. Вырасти в это состояние трудно, но на самом деле именно в этом – смысл жизни.

Святой Афанасий Александрийский говорил: «Бог стал человеком, чтобы человек мог стать богом». Не невидимым всемогущим вездесущим духом, разумеется, а братом-близнецом Христа. С такими же, как Его, чувствами, мыслями и возможностями. Так же исцелять больных, воскрешать мертвых, давать надежду и спасать от вечной смерти. Каждый из нас это может.

Если в нем будет жить Христос.

Вопрос в том, какой ценой придется заплатить за вселение Его.

Эту цену знают святые. Преподобные, исповедники, равноапостольные, страстотерпцы, юродивые. Жизнь каждого из них – это многие годы испытаний и добровольного несения подвигов. В горах, в пустынях, в затворах – босые и голодные на оживленных городских улицах, в непосильных монастырских трудах и бессонных ночных бдениях – в постоянном пастырском подвиге. Что общего у них? Пламенная, горячая любовь к Спасителю и полное отвержение себя, своих законных плотских желаний. Результат? По их молитвам исцеляются больные и воскресают мертвые, останавливается солнце и падают стены городов.

Ну и где, скажите, где взять такую любовь?

Под лежачий камень вода не течет. Не течет и благодать под уютно лежащее на мягком диване тело. Процесс идет по экспоненте: ощутил в себе первые проблески веры, надежды и любви – вставай и действуй, ограничь себя в излишнем, припади к Таинствам. Укрепленный, ты сможешь больше – и Он подаст тебе больше: любви, веры и надежды. И так виток за витком. Постоянный подвиг – что это? Не обязательно сразу – еженощное молитвенное стояние, но обязательно ежедневное хоть какое-то делание.

По-двиг. Слышите? Я себя двигаю, подвигаю, переставляю. Заставляю.

– Дай же полежать, воскресенье ведь!

– Вот именно что воскресенье. Вставай. Седьмой день – Божий.

– Мяса мне, мяса!

– Потерпишь. Еще пять недель поста осталось.

– Ну я ему сейчас скажу все, что о нем думаю.

– Ты сейчас сожмешь зубы и промолчишь. Хоть подавишься своей злостью, но промолчишь.

– Подайте бедной несчастной, всеми забытой, капельку любви и заботы.

– Сама поди и подай. Вон сколько людей, кому плохо.

«Мне бы в небо» – рывком в Царство Небесное. А иногда – остановиться, расслабиться, отдохнуть, взять небольшой отпуск.

Каждый такой рывок – это неизбежный срыв в полное «не могу». Святые отцы говорят, что в последние времена (то есть в наши) спасение не в исключительных подвигах, а в терпении и несении с любовью о Боге своего креста. Ибо наши души насквозь пропитаны ядом гордости, какого не знали люди в прежние времена. И любое крохотное достижение – неизбежный повод возгордиться. А значит, потерять все и упасть снова, на самое дно ямы, откуда, казалось, уже выбрался.

А каждая поблажка, послабление – то же самое падение, в ту же самую яму.

Потому-то святые отцы и оставили нам учение о царском, срединном, постепенном духовном пути. В нем мера по-двига определяется духовником: жить все время в напряжении, но не иссушающем, а бодрящем и дающем духовный тонус.

Так что же нам нужно от Христа? Всем – разное. Кому-то благ материальных, кому-то любви человеческой, кому-то огня любви к Нему Самому и всем Его созданиям, всем людям, зверям и тварям, к созданному Им миру и служения им и Ему.

Чтобы двигаться, нужно знать – куда двигаться. Откуда узнать волю Божию? Церковь определяет пять источников, откуда истекает слово Господа к нам.

Первый – совесть. Хочется сделать маленькую гадость ближнему, а душа трепыхается. Послушай душу и не делай. Не нужно ее убалтывать: «Да ерунда это, мелочевка, никому хуже и не станет». Заглушить ее тихий голос – проще некуда. Но совесть – это именно голос Бога внутри тебя. Раз за разом затыкая уши, отказываясь слушать ее и слышать, постепенно глохнешь духовно. И перестаешь принимать информацию из небесного источника. Со-весть – со-слушание, со-служение, со-сложение человека и Бога, Божья весть лично тебе.

Второй – Священное Писание. Открываем Евангелие и читаем, к примеру: «Не судите, да не судимы будете» (Мф. 7, 1). Как это понимать? Буквально. Просто – не судить никого, не осуждать, не оценивать. Это Бог говорит тебе – так Он хочет. Значит, нужно просто исполнять. То есть, конечно, это вовсе не просто.

Третий – богослужение. Что тебе там прозвучало, так и поступай. Слышишь: «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых» – не ходи на совет нечестивых, то есть в собрание-компанию, где хулят Бога словами либо делами.

Четвертый – слова духовника. В его лице к нам всегда обращается Господь, высказывая Свою волю.

Пятый – Промысл Божий. Внимательно глядя на происходящее в своей жизни, в конце концов учишься понимать, что произошло, почему и для чего. Люди вокруг нас – проводники Его воли, даже если они грубые и злые, даже если специально делают нам подлости. С ними Он разберется отдельно, не наше это дело – судить их (смотри выше). Наша задача понять: зачем это произошло? Чего Он хочет от меня в этой ситуации? Чему учит? В какую сторону меняет душу? А коли понять не удается – то просто принять: «Не ведаю, зачем ты послал мне это, но тебе виднее, да будет воля Твоя, а не моя».

В этом смысле очень показательно, например, наше отношение к оскорбляющим нас. Ибо что мы делаем в ответ на хамство в свой адрес? Чаще всего – хамим в ответ. С особой жестокостью (чаще от страха) или с удовольствием (от высокомерия). Бывает, впадаем в грусть-печаль. А святые, например, благословляли и прославляли своих оскорбителей. Потому что так только и можно выработать и закалить в себе смирение – добродетель, противоположную самой страшной, дьявольской страсти, гордости, – лишь благодушно и без малейшего огорчения перенося несправедливые попреки.

Пробовали?

Я пробовала.

Несколько лет упорных трудов – и получается. Иногда. В наилучшее, благоприятнейшее время жизни и суток. Когда душа долго уже находится в полном равновесии и все вокруг вполне беспроблемно. И когда я к этому готова. Но дернуть меня нежданно, или после бессонной ночи, или когда голодна, когда расстроена... Не рекомендую.

Хотя рассудком четко понимаю: да, сейчас, в незаслуженной мной грубости в мой адрес, действует Промысл Божий, исцеляющий от гордости мою бедную больную душу.

Когда происходит что-то плохое, очень трудно поверить, что в этом – Бог. Неужели Он хочет смерти родного мне человека? Ухода из дома мужа? Проблем у ребенка? Страданий и болезни?

Святитель Филарет, митрополит Московский, в своем Катехизисе дает определение Промысла Божия: «Промысл Божий есть непрестанное действие всемогущества, премудрости и благости Божией, которым Бог сохраняет бытие и силы тварей, направляет их к благим целям, всякому добру содействует, а возникающее чрез удаление от добра зло пресекает или исправляет и обращает к добрым последствиям». Эта небольшая цитата уже много лет выручает меня... Иногда несколько раз в день. Быть может, и вам пригодится?

Из приведенного определения следует: все дурное и злое, болезненное и низкое есть следствие нашего уклонения от добра, и оно непременно изменится Господом на полезное и благоприятное. Нужно лишь ждать в терпении и не роптать. Не думать, что ты умнее Бога. Да, не всегда есть силы перенести скорбь. Тогда мы просим об укреплении, о вразумлении – как поступить, о терпении, о силе. Только не вступать с Ним в пререкания! Как любящий отец, Он все поправит, все обернет к лучшему – просто иногда добро не в том, чтобы сию минуту получить конфету, а чтобы через месяц найти клад, какого не искал.

Труднее всего – молиться Богу. Но и важнее всего – молиться Богу. Земля стоит молитвами, и если в церквах, домах, монастырях и пустынях перестанут возносить к небу молитвы, она перестанет существовать. За ненадобностью. Как давным-давно перестал существовать допотопный мир, в котором из молитвенников осталось лишь одно семейство Ноя.

Раннехристианский философ Тертуллиан писал: «Каждая душа – христианка». Она помнит своего Творца, и обращаться к Нему для нее естественно. Поэтому в любой критической ситуации мы бросаемся за помощью именно к Богу. До времени отношение наше к Нему потребительское и ситуативное. Но, начав регулярно ходить в церковь, становишься перед непреложным фактом: молитва – это осно ва жизни.

Прежде всего, любое церковное богослужение есть общая молитва всех стоящих в храме. Трудностей и искушений на ней не счесть, они обсуждаются в разделе о богослужении.

Есть еще утреннее и вечернее молитвенные правила. Они обязательны для каждого христианина. Продолжительность каждого правила – около 15 минут. Да, они краткие, но все равно сопряжены с трудностями, главная из которых – опустить, пропустить, замотать, не успеть, рухнуть и заснуть, убежать на работу, просто забыть (это в самом начале пути) либо, проявив недюжинную силу воли и выдержку, презреть оглушительные вопли совести и правило все же – не прочитать. Какое-то время греет надежда: привыкну, втянусь, само собой дело пойдет, без проблем. Уходят годы – но ежедневная борьба продолжается. Оказывается, привыкнуть «на автомате» молиться в положенное время – невозможно. Молитва – это действие, неравнозначное чистке зубов (хотя осуществляются они последовательно, безотрывно друг от друга). Ибо всякий раз, как мне вставать на правило, приятно оживляется сущий рядом бес и встает на собственное правило, на собственный пост – его задача не допустить меня помолиться эти недолгие 15 минут.

Способы борьбы? Во-первых, неуклонность и неотступность. Здесь действует тот же закон, что и при любом контакте с этими низшими духовными сущностями, – если они видят, что я раз за разом, не уступая им, дважды в день, хоть вокруг пожар и буря, – читаю правило, то отступают, дабы начать пакостить в чем-то ином, в чем окажусь податливей. А раз уж поддалась им раз, то и другой и третий неизбежны. Тогда и битве с совестью, ежеутренней и ежевечерней, конца-края не будет.

Во-вторых, помощь и советы священника. В-третьих, и в-главных, – «просто» полюбить Христа настолько, что без разговора с Ним день будет не в день, и ночь – не в ночь. Настолько, чтобы без Любимого все валилось из рук, и сон не шел, и пригорала пересоленная каша. Именно так и молятся по-настоящему верующие люди. От большой любви, а не по обязанности!

Но нам приходится – по обязанности. Принуждая себя. Помня, что «Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его» (Мф. 11, 12). Зная, что не навсегда эта сухая обязаловка и Христос за терпение наше подаст когда-нибудь радость молитвы. С усилием, с неохотой, но пробивая навстречу Ему тоннель сквозь гранитную гору своей нелюбви и испорченности, сбивая руки кайлом и киркой, ужасаясь мизерности результата: уже обессилел, а в сплошной скальной породе вместо широкого сияющего тоннеля видна лишь крохотная ямка. Однако будем знать и помнить, что с той стороны навстречу нам с принципиально иной скоростью и силой движется Он Сам. И единственное условие встречи в готовом тоннеле – не опускать руки.

Всегда читается молитва перед едой и после. Пища и питье – условие нашей физической жизни. Вопрос в том, кто их нам дал. Казалось бы, если я сама заработала деньги, купила продукты и сварила обед – то кому должна быть благодарна моя семья? Ясно, что мне. Но Кто дал мне работу, здоровье, чтобы выполнять ее и варить обед? Кто дал дом – с кухней и плитой и кастрюлями? Кто дал смысл готовить этот обед – подарив мне семью, ради которой и делаю все это? Итак, в целом – Кто подал, подарил мне эту пищу? Господь. Так простой, обыденный, привычный обед соединяет меня с Богом, с Его бесконечной любовью. «Мы – то, что мы едим...» Вкушая пищу с любовью, благодаря за дарованные нам еду, кров, тепло, преданность родных и друзей – приобщаемся к Его божественной любви, уподобляемся Христовым ученикам, собравшимся на встречу с Ним. Недаром в древней церкви так важны были агаппы – совместные трапезы, происходившие после Божественной литургии, на которых и стар и млад, и богатые и бедные совместно вкушали пищу, славя Всевышнего.

Ну а коли сам с усам, то сам и живи. Ты, как наглый подросток, уверен, что ничегошеньки тебе от Родителя не нужно, ибо – уже большой, ибо – все можешь.

А Он, как всегда, долготерпит. И ждет, пока очнется Его грубое неблагодарное дитя.

Обращаются к Богу и с краткими прошениями в течение дня. «Господи, помоги», «Господи, не оставь» – с любыми, которые согревают сердце. Вершина этих прошений – Иисусова молитва, но на нее непременно нужно благословение духовника, иначе вместо собирания, соединения души, начнется ее разрушение.

– Почему? Я хочу молиться, купил молитвослов, там есть Иисусова молитва, я хочу ее творить. Но почему же этого не делать без благословения? В молитвослове ничего про ограничения не написано. Да я и сам не предполагал, что какие-то ограничения могут быть. Это же молитва, как она может разрушить мою душу?

– В молитвослове Иисусовой молитвы – нет. Именно по указанной мною причине. Я видела человека, который по своей воле и желанию начал ее читать. Всего-то, казалось бы, несколько безопасных слов: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного». Видели бы вы, как искажалось при этом его лицо, как стекленели глаза. Со стороны смотреть было неприятно. В чем дело? Очень просто. Человек он был гордый, очень-очень гордый. И в момент, когда его раздражение женой с пасынком достигало апогея, он, дабы не сорваться, принимался себя успокаивать этой молитвой. Мол, потерпи, мой милый, потерпи, ты сердишься, но нужно терпеть и смиряться. Что плохого в этом? Только то, что это «нужно смиряться», «нужно терпеть» лежало у него на поверхности, а парой миллиметров глубже продолжали жить раздражение и уверенность в своей правоте. Но он-то при этом читал монашескую Иисусову молитву, то есть якобы духовно себя «строил». Получалось так – псевдодуховное действо, подкрепляющее и взращивающее его и без того огромную гордыню. Когда священник, к которому этот человек изредка захаживал, услыхал про его «духовный» опыт, немедленно и категорически запретил произносить эти несколько простых слов. И что же? Впредь в конфликтных семейных ситуациях наш герой принимался скрипеть зубами, вращать очами и цедить сквозь зубы: «Н-да-с, жаль, что о. Григорий мне зззззз-запретил Иисусову молитву...»

Священник, следящий за твоим духовным путем, увидит, когда именно тебе пойдет впрок Иисусова молитва. Нечто похожее происходит с лекарствами. Каждое хорошо в свое время и в своей дозе. А назначения делает – врач.

– Да, но почему другие молитвы можно читать всегда?

– А потому что Иисусова молитва – особая. Это сугубое призывание имени Христова. Читайте книжки, про нее много написано и святыми отцами, и современными авторами. Есть и книги, более чем доступные для нас, новоначальных. (Епископ Диоклитий Каллист (Уэр). Сила имени. Молитва Иисусова в православной духовности. Тула, 2004 г.)

Есть и другие виды молитв. Не все знают о такой, например, вещи, как молитва по соглашению, хотя среди верующих она применяется достаточно часто. Молитва по соглашению основана на словах Христа: «Если двое из вас согласятся на земле просить о всяком деле, то, чего бы ни попросили, будет им от Отца Моего Небесного, ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Мф. 18, 19–20). Как творится эта молитва? Берется благословение, оговаривается единое время и единый текст – и точно в это время все, согласившиеся просить о некоей конкретной вещи, становятся читать эту единую молитву – телесно порознь, но духовно вместе. Молитва по соглашению очень помогает, когда нам или членам нашей семьи нужна поддержка. Прошение она может содержать любое – выздоровление, сдача экзамена, налаживание семейных отношений, получение работы. Условие ее – искренность всех молящихся.

А еще мы часто просто просим молитв ближних.

– Помолитесь обо мне. У меня никак не пишется курсовая работа.

Через несколько дней:

– Спасибо за молитвы. Все в порядке. Потрясенная, я смотрю в глаза благодарящей.

– Откуда вы знаете, что я за вас действительно просила?

– Я чувствовала.

– Но как?!

– А вы попробуйте сами, попросите молитв – тоже почувствуете.

Пробовала и пробую, все время прошу молитв тех, в ком уверена – любят и отзовутся, действительно не забудут, действительно помолятся. Вижу результаты – происходит то, о чем просила их молиться. Но вот насчет «почувствуете» – это явно иная мера. Не моя.

Мы постоянно встречаем в церкви тех, кто ушел дальше. Кроме священников, кому Сам Бог велел, кроме наших катехизаторов и преподавателей (кто потому и пре-пода-ват-ель, что ему есть что «подавать») – ими оказываются обычные мужчины и женщины, неприметно стоящие в уголке.

Долго не находила себе места: если Господь всеведущий и всесильный, если и несоделанное мною уже записано в Его книге жизни – что изменит моя молитва? Он решил, законоположил какое-то событие или ситуацию – чего же я брыкаюсь, молюсь о чем-то? Грустно, но самые опытные прихожане не смогли ответить на это детское отчаяние.

– Молиться – наша христианская обязанность.

– Да, но зачем? Зачем просить о том, чего все равно не будет, потому что план Божий – иной?!

– Так хочет Бог.

– Да не может Он хотеть бессмыслицы! Не верю.

В очередной раз, не первый и не последний, душу привел в порядок учитель.

– Как это – ничего не изменится? Именно что по нашим молитвам Он меняет план Свой о нас. В этом и состоит наше с Ним со-действие, взаимо-действие.

И вновь все встало по местам.

Действительно, наша свобода, которую Он Сам дал нам, – идти за Ним или против Него, любить Его или ненавидеть, выполнять Его волю и свое предназначение, или плыть по воле своих страстей – момент каждого нашего выбора меняет Его планы, корректирует их, перестраивает мироздание, ибо чтобы разрешить одну-единственную тупиковую, злую, катастрофическую ситуацию, в какую заводит нашу жизнь наша свобода – Он перевязывает и вновь соединяет тысячи нитей иных судеб и событий.

Всемогущий и Всеблагой.

И Промысл Его – непрерывен: из глубин нашего зла – к общему добру.

Нужно хорошо понимать, что икона – не предмет поклонения. Это образ Бога, Его Матери или святого, данный нам для того, чтобы мы могли сосредоточенно воззвать к ним. Еще одно свойство иконы – уже не душевное, а духовное. Икона – это дверь в иной мир, в иную реальность.

Как правильно подойти к иконе? Сначала мы встаем перед ней и дважды крестимся, кладя поясные поклоны. Прикладываемся, или, говоря проще, – целуем икону. Не лик, конечно, – руку или облачение. Затем крестимся в третий раз.

К чему такие сложности? Честно говоря, когда маленький мальчик, с интересом наблюдавший за моими поклонами перед иконой, спросил: «Тетя, а зачем ты это делаешь?» – я не нашлась, что ему ответить. Пошла узнавать.

Учитель объяснил так. Наше сердце, вся наша жизнь освящаются крестом. Накладывая на себя крестное знамение, мы освобождаемся от всего лишнего, наносного, и невидимо и даже неощутительно для собственных чувств входим в иную – духовную – реальность, в ту, которая изображена на иконе. Почему нельзя, неблагоговейно прямо подойти и поцеловать икону? Потому что сейчас ты пришел к ней, весь земной, страстный, никем и ничем не оходатайственный, как вошел бы – руки в боки – с улицы в царские покои. Но тебя во дворце никто не знает. Тебя не примут. Крест – тот ключ, который открывает дверь, знак царю и его приближенным: пришел свой.

Понимая свой чин и свое место, ты оказываешься не хамом в грязных сапогах, рвущимся на царское крыльцо, а званым гостем на царском пиру.

А почему икона обязательно должна быть освященной?

Не должна.

Молиться можно перед любой иконой, хоть вырезанной из газеты, хоть собственноручно нарисованной. Вовсе без иконы.

Но есть же отличие освященной иконы от неосвященной?

Есть. Такая же разница существует между любым освященным предметом и предметом неосвященным. Освященный предмет (то есть тот, над которым священник прочитал соответствующие молитвы и затем окропил святой водой) – делается собственно Божиим, принадлежащим тому, духовному, миру. Фотография или любое другое изображение помогает нашим чувствам сосредоточиться, вниманию – не отвлекаться. Но перед освященной иконой мы оказываемся на пороге Царства Небесного.

И еще одно недоумение преследовало меня какое-то время. Зачем целовать икону? Потом родился совсем простой, наивный ответ – чтобы быть совсем вместе. Думаю, это верно. Мы прижимаем к сердцу вещь, подаренную любимым человеком. Целуем его фотографию. Сгребаем в охапку его пальто и прижимаемся к нему лицом.

Эта неудержимая эмоция имеет духовное обоснование: «Относительно прикосновения Православная Церковь верна своему Основателю, Господу Иисусу Христу. И в Его деяниях по спасению людей прикосновение играет главную роль. Он коснулся руки больной тещи апостола Петра – и горячка оставила ее. Иаирову мертвую дочь Он взял за руку – и девица воскресла. Кровоточивая женщина прикоснулась к одежде Его – и кровь, которая двенадцать лет текла, перестала течь. А Иисус почувствовал силу, что вышла из Него. Когда приступили слепцы, Он прикоснулся к глазам их – и они стали видеть. Петру, когда тот тонул, Он протянул руку – и спас его. Также Он коснулся прокаженного – и тот очистился. Бросились к Нему обезображенные болезнями, чтобы Его коснуться... и которые прикасались к Нему, исцелялись» (Святитель Николай Сербский. Двести слов о вере и любви. Минск, 2006).

Смысл Церкви – литургия. Вне литургии нет ничего, нет самой Церкви. Ее сердце и суть, цель и вершина – Евхаристия, Христова жертва за мир. Создатель мира кладет Самого Себя на алтарь и подает верующим Свои Тело и Кровь. Евхаристия – таинство. Это значит – понять, что происходит, как происходит и описать это – невозможно. Но можно в этом у-част-вовать. Стать частью и членом происходящего. Частью Христова Тела. Членом Его Церкви.

...Священник выносит чашу с телом и кровью: «Со страхом Божиим и верою приступите».

О богослужении, его видах, частях, смыслах написано огромное количество литературы... Здесь же мы поговорим о том, зачем нужно идти на литургию, почему нам так часто до нее не дойти и какие проблемы нередко возникают, когда уже стоишь в храме.

Как мне было скучно на службах! И как я страдала, уверенная, что – одна такая на белом свете. Что вот стоят вокруг нормальные люди, вперив взор в Царские врата и в то, что за ними происходит. Молятся. Парят в высях. И лишь я одна тут – урод. С ноги на ногу переминаюсь, мысли в стороны разбегаются, тягота и тоска. И когда все это закончится?

Хорошо еще, что вся служба отмечена радостными вешками, когда душа стряхивает оцепенение и на краткие мгновения оживает. По ним и шла. От одной до другой. Тропари с клироса зазвучали. Чашу вынесли: «Да помянет Бог во Царствии Своем». «Святая святым». Славление.

Проповедь. Моменты пробуждения – встряхиваешься – и снова потихоньку сползаешь в скуку и вялые мысли о домашних заботах.

Понимаю деток, которые маются на службе. Ибо родители не берут на себя труд вкладывать время и душу, чтобы объяснить, научить, приготовить. Они просто не подозревают, что это нужно делать. И дети стоят по любви к родителям, по доверию к ним. Терпят: «Мама, скоро? Мама, через полчасика, да?»

Сказать кому-либо: здесь скучно, томительно, невыносимо – мне в голову не приходило. Как не пришло бы в голову пройтись по улице без юбки.

Но вот однажды!..

Дело было в Волгограде. Шли первые дни жизни в семейном православном поселении «Отрада», каждое лето организуемом Свято-Сергиевым епархиальным училищем. Его организатор, бессменный руководитель и духовник священник Анатолий Гармаев написал несколько книг, потрясших меня, как многих и многих других читателей («Психопатический круг в семье», «Этапы нравственного развития ребенка», «От зачатия до рождения», «Пути и ошибки новоначальных» – все они многократно переизданы). Когда оказалось, что в его поселение можно поехать, пожить там, – я схватила под мышку восьмилетнего сына и, благословившись, рванула туда. Там на холмах цвел шалфей. Там помидоры почти с меня ростом тянулись к небу без всяких теплиц и гнулись от плодов. Там поселение жило церковным укладом. В центре под дубом стояла маленькая деревянная церковь. На праздники водили хороводы (настоящие хороводы!). Но главное – там был сам батюшка с его невероятной, невиданной мною ни до ни после улыбкой. И другие люди, юные и довольно зрелого возраста – его ученики и сотрудники. Эта любовь горела во мне несколько лет ярким светом, а ныне, да и теперь – не угасла, нет, разлюбить их было бы немыслимо – но обратилась в тихую теплую благодарность и ежедневную молитву о них.

А в те первые волгоградские, «отрадные», дни все было внове.

Воцерковленные, воцерковляющиеся и вовсе новоначальные православные встали в кружок. Рассчитались на первый-второй. Задание было: рассказать напарнику свою самую животрепещущую на сей момент проблему. Моей визави оказалась весьма «церковного» вида пожилая женщина: невысокая, сухонькая, платок до бровей, губы в ниточку, взор тверд и прям. Говорить с ней было страшно, но надо – человек я послушливый. Итак, что самое важное для меня сейчас?

– Мне скучно на службе. Особенно на всенощной. Литургия еще так-сяк, а вот вечерняя служба...

Испуганно краем глаза глянула на собеседницу. Ну, думаю, сейчас такое услышу. И вдруг она прямо на глазах помолодела. Зарумянилась. Глаза заблестели. Улыбнулась. (Да она, оказывается, немногим старше меня!)

– Со мной было то же самое. И сейчас случается. Я делаю при этом вот так. А еще помогает вот такое. А мой духовник посоветовал всем в таком случае.

И у нее? И священник давал советы – всем?

А на следующий день там же, на лавочке под кряжистым раскидистым абрикосом, другая женщина рассказала мне свою историю на ту же самую тему. (Это я осмелела после вчерашнего и стала задавать вопросы.)

Наталья приехала сюда несколько лет назад. Привезла дочку-подростка на три недели, а та по истечении срока поставила маму в известность, что остается, никуда отсюда не поедет. Наталья подумала-подумала, съездила домой, уладила дела, уволилась с работы, выдержала все причитающееся от неверующих родителей, как могла успокоила их – и вернулась в Волгоград. К дочери. Жить. Преподавательница Петербургского Университета, ленинградка в энном поколении, владелица квартиры в северной столице – в комнату училищного общежития, которую делила с соседкой.

И до сих пор они с давно уже взрослой дочкой – там.

Едва-едва начавши ходить в церковь, моя новая знакомая оказалась в таком месте, где порядки строгие и правила нерушимые, и как раз к началу долгих великопостных служб. Присутствовать на всех было обязательно. Дважды в день. Приходила, вставала вместе с остальными, но очень скоро буквально падала с ног и в продолжение богослужения даже не сидела, а пласталась на лавке. Было нечем дышать, невыносимо скучно, непонятно и стыдно. «Едва выдержала первые пару недель, – говорила она, – хотелось на все плюнуть и сбежать». Но к концу Великого поста уже спокойно выстаивала все на собственных ногах. Наталья – женщина средних лет, не так чтобы особо здоровая, весьма дородная. Но дело не в физической подготовке. «Дух бодр, плоть же немощна» (Мф. 26, 41).

Сбежать хочется часто. Уже пришла, уже стою. Но нестерпимое чувство гонит вон. Либо дома что-то случилось, либо просто: не хочу! не могу! не буду! Чаще всего такое почему-то происходит на всенощной.

Вариантов, собственно, всего два – уйти либо остаться. Опробованы оба. Проверено: если сбегала, дальше все шло наперекосяк. Ни толкового ничего не делала, ни, отправившись за утешением в гости, утешения искомого не находила.

А оставшись, перемаявшись, в итоге получала награду – отличное настроение к концу службы и прекрасный остаток вечера либо целый день. Так что самое милое дело в подобных случаях – потерпеть.

Священник Анатолий Гармаев советует: детям стоять на службе до второй маяты. То есть до того, как иссякнет второе дыхание. Но мы же не дети! У нас и терпения поболе, и сознания.

Особое искушение: «Не могу идти на службу, неотложные дела». Помню ужасный, на всю жизнь поразивший случай. Дело было все в том же Волгограде. Мужчина, собиравшийся назавтра, в воскресенье, причаститься и сразу уехать домой (билеты были куплены загодя), постоял немножко на всенощной, исповедался и пошел – нет, не спать-почивать, а чинить столб электропередачи, поскольку в трапезной света не было, ужинали при свечах. Он надел на ноги кошки, взял инструменты, влез на столб и начал монтировать проводку. Тем временем служба закончилась и народ потянулся в трапезную. И вот, к ужасу всех, кто это видел, столб начал медленно падать – все ниже, ниже – как в кино при замедленной съемке – и электрик, прочно прикрепленный к нему кошками, упал лбом об асфальтовую дорожку, и краем на него – деревянный столб.

Он остался жив. Более того, назавтра причастился и с перебинтованной головой и сильными болями, но целый и в здравом рассудке, уехал домой.

И вот с тех пор, когда во время богослужения есть соблазн пойти по своим «неотложным делам» или даже «церковным нуждам», вспоминаю тот давний случай.

А с кем-то происходит наоборот. Призывающая благодать, которая только и приводит каждого из нас в церковь, действует иногда подобно жаркому солнцу, мгновенно растапливает, расплавляет все прежнее и в одночасье меняет человека. Моя подруга, как и многие-многие другие православные, имеет именно такой опыт.

– Сейчас мне уже непонятно, как я могла тогда, 12 лет назад, выстаивать долгие монастырские службы – по 4-56 часов – с годовалым сыном на руках. Откуда силы были, не понимаю. И сколько счастья приносили эти службы – ни до, ни после, всю жизнь столько счастья на меня не изливалось!

Так что – по-разному бывает.

– Я не хожу в церковь. Не могу стоять. Ноги не держат. Сил нет. Спина болит.

– Там есть скамейки.

– На скамейках сидят бабушки. И то не все. Многие стоят. Не могу же я, в моем возрасте, сидеть на службе. Это невозможно.

Это возможно. Потому что если ноги и спина действительно больные, то, благословившись, можно сидеть, практически не вставая. Каждое воскресенье вижу женщину, которая поднимается с места лишь на чтении Евангелия, Херувимской и при выносе Святых Даров. Стоит, всем телом тяжело навалившись на палку. Потом снова опускается на скамью. А в глазах – покой. Она в храме.

Скажу по секрету, именно весьма и весьма престарелые прихожанки почему-то первыми замечают, как подкашиваются ноги у подростков, как ослабевают молодые, как почти падаем мы, женщины средних лет. Оглядываю ряд скамеек: нет ли местечка? Тут же неизменно поднимается какая-нибудь из бабушек:

– Садись, деточка.

– Да что вы, я постою.

– Садись-садись, ты устала. Отдохни.

Другая вскакивает, завидев печальный блуждающий взор мальчика-подростка. Садитесь, не сомневайтесь. Она немножко постоит. Ей это в радость.

Если наши ноги, спина и прочие части тела не вконец больные, то держимся мы вертикально или не держимся, зависит не от них. От нашего духа. А он, увы, слабоват. Что поделаешь! Можно и раскладной стульчик с собой взять, ничего страшного.

Как я помню свои первые стояния на службе! Только у дверной притолоки. Буквально стекая по ней. Периодически садясь прямо на пол. Литургия моего первого церковного Рождества – согнувшись крюком, руками опершись о колени, ноги полусогнуты. Я хватала воздух ртом и не могла вдохнуть до конца. Кружилась голова. И все это – перед самой солеей, в крохотной церковке пять шагов в длину и столько же в ширину, лицом к лицу с отцом настоятелем и сослужащим батюшкой.

Ничего. Прошло. То есть в острой форме прошло. А в вялотекущей – куда оно денется? Присаживаюсь, конечно, как и многие. Стоят, вижу, те, кто иные, чем я. Кто действительно идет ко Христу. Служит Ему.

«Мне дурно от запаха ладана, мне душно, я задыхаюсь». Заслышав подобное, некоторые тут же испуганно крестятся и отодвигаются подальше – не бесноватая ли пришла, что дышать ей в храме нечем? Не нужно пугаться и вестись на подобные охи-вздохи. Это случается со многими. Главное – вы уже в церкви, в доме Бога и под Его защитой. А если дурно от спертого воздуха, если почему-то мутит от ладана – не решайте вопрос сами или, что еще хуже, с профиправославными говорливыми прихожанками. Скорее всего, это проделки нашего врага – он не хочет, чтобы вы ходили в храм. Не нужно ему это. Ждет, что испугаетесь и отступитесь.

Спросите священника, как быть. Может, он вас благословит посещать службу, например, по будним дням, когда народу мало – или как-то иначе предложит решить проблему. В любом случае, если вы будете регулярно ходить на службы, то в достаточно скором времени все указанные симптомы должны исчезнуть.

Мы написали записки. Подали их. А что дальше-то происходит?

В конце первой части литургии (оглашенных) их читают священники. Вслух. Всему храму. Имена, которые мы с вами любовно перечислили. Просят Господа спасти и помиловать этих наших родных и близких.

А чем в это время занимаемся мы? Вспомнили, православные?

Притомившись от службы, встали «вольно», чуть расслабились, позу поменяли, свечку передали, икону рассмотрели, припозднившемуся знакомому улыбнулись и кивнули, ребенка чьего-то вперед пропустили, по головке погладили. Кто-то губами зашевелил – о своих живых и усопших молится. Более продвинутые прихожане помяники пухлые повытаскивали, по ним читают, а неофиты на них с уважением поглядывают. Словом, в храме кипит жизнь. Отчасти молитвенная. Каждый – о своем и своих.

А у престола стоят священники – с нашими записками в руках. И душа переворачивается: я как всегда о своем собственном, а они как всегда – обо всех. Неужели одни? Не может быть, чтобы никто сейчас здесь не молился за тех, кого – как и священники – не знает, но кого любит кто-то, подавший эти записки. О неизвестных, живых и мертвых. Все мы – единая Церковь, и не может быть, чтобы лишь они, стоящие в алтаре, молились за этих людей. Что же я-то? Я тоже прошу Тебя, Боже мой, прости и помилуй.

Спаси и сохрани всех этих незнакомых мне людей. Мы связаны невидимыми и неведомыми нитями через тех, кто любит их и стоит сейчас рядом со мной. На многая и благая лета, Господи... живых. Души их во благих водворятся... мертвых. Мы – Церковь.

Какие же все это вялые, слабые попытки, с какими негодными средствами.

Вообще велик соблазн счесть все богослужение удачным фоном для собственной молитвы. Милой рамкой для драгоценного бриллианта – моего собственного вдохновенного молитвенного делания. Я стою в храме и обращаюсь ко Господу, я прошу Его о своем. О насущном – или о высоком – и моя молитва поддерживается и подхватывается святыми, чьи лики глядят с икон по стенам, и возносится к небесам голосами хора, и в нее вплетаются прошения и возгласы священника, и...

Стоп. Все это категорически неверно. Богослужение – «Богу служение» – но отнюдь не способ «обслуживать» мои «религиозные потребности».

Идет литургия, и народ Божий во главе со своими предстоятелями просит Бога за весь мир. О спасении всех и каждого, в нем живущего. И Тот в ответ на мольбы приносит в жертву Самого Себя, лишь бы грехи Его детей были искуплены. И чаша наполняется Его кровью. И христиане подходят к Святой Чаше и причащаются. И становятся едины с Ним. Стоят перед Его престолом. Вместе с ангелами славят Его, и ликуют. И скорбят лишь о тех, кто сейчас не с ними – но молят о них.

Вот что происходит сейчас.

Служение всей Церкви, единение ее с Богом.

А вовсе не удовлетворение моих духовных запросов.

– Передайте, пожалуйста, свечки.

– Тссссс.

– Передайте, пожалуйста, свечки.

– Чшшшшш.

– Да передадите вы свечки, наконец? Передадим. Когда закончится «Херувимская»: «Иже херувимы тайно образующее и животворяще...» В это время по храму не ходят, это особый момент. Нужно забыть о земном. Есть и иные моменты богослужения, когда никто в вашу сторону и бровью не поведет. При чтении Евангелия с нами говорит Христос, поэтому стоим, молчим и тихо слушаем. Вынос Святых Даров – Сам Господь выходит к нам. На всенощном бдении время особой молитвенной сосредоточенности – «Шестопсалмие», чтение при выключенном свете шести покаянных псалмов.

Кто-то деликатно прижмет палец к губам и тихо ответит: «Чуть позже». Кто-то бровью в вашу сторону не поведет. Кто-то раздражится. Не обижайтесь, пожалуйста.

Разговоры в храме, как разговорчики в строю, – вещь недопустимая. Но укротить свой язык трудно. Для этого в нашем храме развешены таблички с изречением св. Амвросия Оптинского: «Разговаривающим в храме посылаются скорби». Просто предупреждение.

Во время службы в голову непрерывно лезут посторонние мысли. Разные. Иногда настолько отвратительные, что даже сомнений не возникает – посланы дьяволом.

– Как он может присутствовать в церкви, во время службы? Почему не боится креста на куполе? Свечек, икон, самой службы, постоянных поминаний Христа?

– Что ему свечки? Если уж в райском саду, с безгрешными Адамом и Евой беседовал, рядом сущего Бога не убоялся. Если уж к самому Христу-Богу приступал в пустыне, искусить пытался, торговался, как купчик из Апраксина, царства мира предлагал – кому? Самому Создателю этого мира вкупе со всеми царствами.

Уж нас-то он улавливает в свои сети мгновенно. Заставляет плясать под свою дудку. Бывает, такое подумается, что просто поражаешься: не мое, да и только. Не мое. В этом дополнительно уверяет и то, что вне богослужения подобная мерзость не приходит в голову никогда.

И ведь не отогнать. Но существует эффективная двухшаговая методика. Очень действенная. Первый шаг – покаяние: «Господи, прости меня и помилуй». Второй шаг: просьба о помощи: «Господи, помоги. Избавь». После этого, как правило, мысли удаляются восвояси.

Случалось, не помогало. Тогда – на колени и лбом об пол: «Забери от меня эту гадость!» Минута-две, и все проходит. Что подумают окружающие? Ничего особенного, уверяю вас. Коленопреклонение в храме – вещь самая обыденная. А если кто и скосит на вас неодобрительный взгляд – вам-то что с того?

Но как-то раз и это не подействовало. Тогда предупредила всерьез: «Если ты немедленно от меня не отстанешь, я сейчас же подойду к аналою (там в этот момент шла исповедь) и все это выложу». И тут, наконец, он отпустил. Потому что решимость была твердой – пусть что угодно обо мне батюшка думает, но от этой гадости, похоже, иначе не отделаться.

Бывают мысли и другие. О семейных и душевных заботах. Обычные, вялотекущие – или наоборот, очень активные. Так, наиболее интересные и яркие способы обустройства квартиры (куда полки повесить, как диван переставить) посещают всегда именно во время службы либо домашней молитвы. Эти мысли спокойно отодвигаешь тем же покаянием, той же просьбой о заступлении. Иногда они уходят, если просто сказать себе: «Об этом я подумаю потом, а сейчас – служба».

Но есть и еще одна категория мыслей, которые навещают нас во время богослужения. Мысли о высоком, о духовном, о божественном. Они плавно и незаметно, как ручеек, начинают свой ток от какого-то места службы: возгласа, молитвы, прошения, песнопения. Они качают, и баюкают, и возвышают, струятся и переливаются всевозможными оттенками (нет, какая же я все-таки духовная!), уносят далеко и вьысоко... Но, что характерно – уносят от происходящего на службе.

Поддаться им? Нет, и эти фантазии тоже – долой. Источник у них тот же, что и у прочих помыслов, просто они являют собой более тонкий и сладкий способ воздействия на нас. Чтобы распознать в них вражье наущение, нужен пусть крохотный, но собственный опыт. В качестве такового помогает простейшее испытание.

– Ладно, – говорю я, – если ты, дорогая мысль, такая высокая, полезная и вся о Господе и для Господа – значит, Он хочет донести тебя до меня.

– Да-да, это именно Он хочет, – радостно мурлычет мысль.

– Ну тогда мы поговорим с тобой после службы. И ты расцветешь, и созреешь, и явишь мне всю свою высоту и духовную пользу.

Так вот, свидетельствую – ни одна из них ни разу не вернулась добровольно по окончании литургии. Ни одна. Вспоминая их потом самостоятельно, неизменно поражаюсь:

– Милая, да ты, оказывается, на самом деле маленькая, хиленькая, хворенькая. А какой представлялась ослепительной и духоносной полчаса назад! Как распускалась, сияла и фонтанировала!

Чтобы не отвлекаться, некоторые по советам святых отцов и просто духовно опытных людей, например, неотрывно смотрят в пол. Кто-то – закрывает глаза. Если учесть, что около 90 % информации – причем как нужной, так и ненужной – к нам поступает через органы зрения, ясно, что, отключив на время службы этот канал, увеличиваем концентрацию внимания.

Всякий раз, когда мои мысли, мои скакуны, галопируют в вольные степи, когда, заарканив, подтаскиваю их к своему месту слева от пилона, вспоминаю одну духовную историю.

В некоем монастыре во время храмового богослужения было одному прозорливому иноку видение. Между братьями-монахами, стоящими на своих обычных местах, на полу светились небольшие круги. По храму ходил ангел и одних из братии благословлял, а иных обходил стороной.

То же было со светящимися кругами – некоторые он благословлял, остальные миновал. Инок обратился к нему:

– Что ты делаешь?

– Я благословляю Божиим благословением тех, кто сейчас молится; прохожу мимо тех, кто стоит в храме, но мыслями далеко отсюда. А эти круги – те монахи, которые сейчас трудятся на своих послушаниях и обязаны оставаться там – я благословляю тех из них, кто, пребывая в трудах, сейчас всей душой присутствует здесь, на литургии.

Так бывает часто (и не только со мной) – пришла пустая и ушла пустая. Литургия пронеслась мимо – что-то происходило, но меня там не было – хотя вроде бы стояла, слушала, как-то старалась молиться.

Ловлю себя на этом в разгар службы и вздрагиваю: за царскими вратами престол, перед ним в молитве – священники. Что если и они позволят себе лишь телесно и словесно пребывать здесь, но мыслями и чувствами умчатся вдаль? Что тогда останется от литургии, от этого пути в Небесное Царство? Почему так уверена в них – и такие поблажки даешь себе?

«Мы пахали», – сказала муха, сидя на ушке у вола. «Мы молились»...

Что здесь вообще происходит? Все непонятно.

Что нужно, чтобы не скучно было стоять на службе? Самое элементарное и самое основное – молиться, участвовать в происходящем. Поет хор – это ваши слова. Обращайте их ко Господу сами. То, что произносит священник, читает чтец, возглашает дьякон, – тоже почти все (кроме обращенного к нам) – слова нас с вами к Богу. Вот и проговаривайте их.

Поначалу очень трудно.

Все сливается в некий сплошной гул. Чтобы начать разбирать слова и фразы, требуется время. Если регулярно посещать службы, хотя бы по воскресеньям, то спустя месяц-другой, уверяю вас, вдруг обрадуетесь: «Да я уже многое понимаю!»

Чтобы побыстрее сориентироваться в структуре службы, купите книжечку с названием вроде «Божественная литургия и Всенощное бдение». Их сейчас выпускают много. Не берите первую попавшуюся. Прежде всего, посмотрите содержание. Наилучший вариант – чтобы под одной обложкой были собраны последование литургии, всенощного бдения, первого, третьего и шестого часа. Отлично, если приведены также краткие уставы-схемы. Дело в том, что в богослужении довольно много мест непостоянных, меняющихся ото дня ко дню. На подобные места даются ссылки, и без определенного навыка в книжках-последованиях разобраться нелегко. Зато краткий устав-схема помогает прекрасно: там все предельно сжато и понятно.

Служить вам эта книжка будет долго, поэтому должна быть хорошо сброшюрована. Если она толстая – в надежном немарком переплете. Если тонкая – на скрепке, а не на клею – чтоб не рассыпалась.

И что с ней делать? Наилучший вариант – читать и разбираться дома. Но это для многих из нас – из области запредельного. Поэтому просто берем ее с собой в храм. Началась служба – открыли и следим за происходящим, насколько это удастся.

Первое время я и с книжкой ничего не понимала. Но выручили именно страницы с краткими схемами. Позже маркером-текстовыделителем отметила для себя как опорные те места, которые всегда и неизменно звучат на любой службе. Так весь текст оказался разбитым на небольшие кусочки. Потерялась, растерялась, не знаю, на какую страницу сейчас смотреть – жду, пока услышу что-либо хорошо знакомое, опорное. «Вот оно!» – и можно дальше следить по тексту.

Потихоньку все становится яснее.

Не стесняйтесь стоять с раскрытой книжкой. Многие священники специально благословляют на это своих прихожан.

Накануне праздника хорошо провести небольшую подготовку. Возьмем молитвослов или календарь, откроем на соответствующей дате, найдем тропарь и величание и либо выучим наизусть (что просто замечательно), либо перепишем на бумажку. В начале литургии и в самом конце поется тропарь, в большинстве случаев – всеми присутствующими. Самому участвовать в совместном славлении Господа или святого – гораздо лучше, чем слушать, как это делают другие! Кстати, если вы собрались на службу, называемую «вечерня с акафистом», акафист тоже лучше всего иметь свой и следить по нему за словами (либо даже петь вместе со всеми).

Что делать человеку, который, недавно ходя в церковь, попадает на пение величания, тропарей или иных молитв, когда из всех собравшихся, как ему кажется, лишь он один не знает слов? Открывать рот и делать вид, что тоже участвуешь? Конечно, нет. Вслушаться, постараться разобрать слова, подключить к общей молитве пусть пока не свой голос, но свое сердце. Насколько получится. Постепенно будет получаться все лучше и лучше. Потому что, во-первых, вариантов молитв, которые поются всем храмом, всего несколько, и вскоре вы их все выучите просто со слуха. А во-вторых, узнавая про святых и иконы, праздники и события, которые славит Церковь, начиная их принимать и любить, задействуя сердце все больше и больше, уже не стоишь, как прежде, чурбачком бесчувственным (а именно так и бывает со всеми без исключения вначале), а переживаешь и любишь, славишь и радуешься, то есть реально включаешься в происходящее. Так что не стесняйтесь своего сегодняшнего незнания. Ибо уже завтра, быть может, вы будете знать и любить весь чин непонятной вам пока что службы. И испытывать в храме не неловкость, а настоящее, ни с чем не сравнимое счастье. Так и будет, поверьте.

Еще можно и нужно читать книги о богослужении. Гоголь «Размышления о Божественной Литургии», архиепископ Николай Кавасила «Изъяснение Божественной литургии», схиигумен Савва «О Божественной литургии», священно-мученик Сергий Мечев «Тайны богослужения», святитель Серафим Звездинский «Хлеб небесный» – простые, понятные, рассчитанные на нас с вами. О том, что на службе происходит, почему и в какой последовательности.

И все же, что бы мы ни делали, как бы ни старались постичь и понять происходящее, нужно отдавать себе отчет: открывается то, что именно вам хочет сейчас открыть Господь. Не больше. Наши усилия нужны, чтобы суметь взять то, что Он дает. Ради этого все труды, вера и терпение. Но дает – только Он. Постепенно и постоянно.

Однако до церкви еще нужно – дойти. И это не так просто. Как показывает практика, чтобы человек в первые разы пришел на службу – именно на службу, а не просто поставить свечки – требуется почти подвиг. Ибо неизменно случается нечто, не дающее выполнить намеченное. Либо слабость, вялость, температура, грипп, аппендицит, понос или золотуха – у тебя или у кого-то из родных. Либо. Я не буду перечислять. Выйти из дома воскресным утром и отправиться в церковь очень и очень непросто.

На подходе к ней, бывает, тоже что-то случается. Машина окатила грязью с головы до ног, подвернул ногу, звонок на мобильный: ребенку не попасть домой, ключи потерял.

Случайность?

Самый поверхностный анализ покажет: нет. Действие направленной воли. Направленной против твоего решения прийти в церковь.

Как быть?

Для начала осознать, что все происходящее – не случайности. Что с тобой идет борьба. Что тебя не пускают к Богу.

Второе – попросить помощи у Того, Кто сильнее твоего сегодняшнего противника. Господь покроет и поддержит тебя на этом пути. Приведет в церковь, как приведет вообще в любое нужное место и состояние – для Него невозможного нет. Православная Церковь учит, что сами, своими силами мы не только до храма не дойдем, но даже просто руки не поднимем, чтобы перекреститься.

Но мы должны прикладывать свою волю и все силы, какие есть. Бог их умножит.

Могу утешить. Если не уступим и продолжим свои попытки, то через какое-то время лукавый потеряет интерес к этой игре. Да, он придумает другую гадость, и не одну – но в эту уже играть не будет. Разве что изредка. Для тонуса. Так что выход в церковь перестанет быть еженедельной партизанской вылазкой.

Итак, придя в храм и мало что в происходящем там понимая, испытывая разные огорчения и неудобства, недоумения и тяготы, главное, будем помнить: многое нужно просто перетерпеть. От нашей решимости зависит, как скоро мы более тесно войдем в службу.

И не нужно думать, будто кто-то здесь лучше нас. Или хуже нас.

И не нужно думать, что все навеки останется как сейчас. Нет, неприятное постепенно будет уходить, радость от богослужения – нарастать. Все меняется, причем быстро, хотя и малозаметно.

Литургия и всенощная всюду одинаковы, служатся везде по единому уставу. Однако в каждом храме они проходят по-разному. Разные священники. Разный хор. Разные распевы. Разные люди вокруг. Разные стены.

Куда податься?

Туда, где тебе хорошо. Где душа расправляется. Нужно выбрать свой храм. В чужой одежде, чужой колее, чужой семье, чужой церкви – жить плохо. Каждый выбирает по себе.

В таинствах на нас неведомым и в принципе непостижимым образом действует Сам Бог. Зачем Он делает это? Чтобы наше тело, душа и вся жизнь изменились и обновились, стали подлинными, причастными вечности. Таково учение Церкви.

Таинств принято называть семь: Крещение, Миропомазание, Покаяние, Причастие, Соборование, Брак, Священство. Обо всех них написано немало, повторяться не будем.

Главное, что нужно знать: таинства действенны, когда совершаются законно рукоположенным священником. Бывают ли исключения? Только одно: Крещение «страха смертного ради» может совершить любой православный христианин. Если рождается ребеночек, который едва жив и может умереть с минуты на минуту, если умирает некрещеный человек и хочет креститься, а призвать священника явно не успеть. Тогда можно. Но коли этот младенчик выживет, а смертельно больной придет в себя, их докрещивают священники.

Таинство Миропомазания непосредственно следует за Крещением и часто воспринимается как его часть, а не как самостоятельное действие. Миром, освященным только и именно архиереем, изображаются кресты на теле человека. В этом таинстве нам подаются дары, которыми мы будем действовать отныне. Дар – это способность делать что-то конкретное – одновременно с обязательством, возлагаемым на тебя, делать именно это для Бога и людей. Дан тебе дар врачевания – ты обязан лечить, исцелять тела и души, помогать людям в болезни. Дан дар учительства – обязан не просто преподавать предмет, а вести своих учеников к Богу, быть прозрачным стеклом, сквозь которое их души осветит и освятит Божия истина. Дар пения – для славословия, чтоб через твой голос и слова души раскрывались к добру и свету. Дар – это не талант. Он не для того, чтобы деньги зарабатывать и семью содержать. И не для того, чтобы удовольствие от своей работы получать. А чтобы светить и освящать все, к чему ты прикасаешься.

Можно ли принять Крещение и, соответственно, Миропомазание несколько раз? Существует милое такое суеверие: если ты нагрешил так, что дальше ехать некуда – пойди и еще раз окрестись, ибо в Таинстве Крещения прощаются все предыдущие грехи. Это полная дичь! Православная Церковь верит «во единое крещение во оставление грехов», и любое крещение сверх первого неканонично и потому недействительно. Не могу удержаться, чтоб не привести довольно большую цитату из проповеди настоятеля протоиерея Сергия Филимонова:

«На нашу землю приходят многочисленные доброхоты-проповедники с Запада, приходят и говорят нам: вас неправильно крестили, не через полное погружение или еще в чем-то не так... Они приглашают наших людей на стадионы: „Идите к нам, мы вас окрестим, мы вас наставим на путь истинный“. К чему приведет это второе крещение?

Вот пример из нашей сегодняшней жизни. Два молодых человека отправились на стадион. Один позвал другого: „Давай примем второе крещение, говорят, мы с тобой неправильно крещены. Надо окреститься правильно“. И вот, когда стали созывать народ к сцене, чтобы принять крещение – на одного из них напал страх. Он стоял, как парализованный, не мог сдвинуться с места. А его друг пошел. И что же? Господь открыл тому, стоящему в зале, невидимую завесу. Он увидел, как некое страшное чудовище выползло из чана, в котором совершалось перекрещивание. И еще увидел, что на христианах, которые были раньше крещены, как бы светятся ясно видные знаки благодати Божией, печать дара Духа Святого в тех местах, где совершалось миропомазание. Вы помните эти места: это органы чувств, лоб, междурамие и так далее. И когда христианин со знаком печати Духа Святого подходил к лжекупели, чудовище как бы слизывало эти знаки. Лишь только юноша в зале увидел все это, он очнулся и убежал без оглядки, обуреваемый страхом. И больше никогда у него не возникало желания перекрещиваться „по-правильному“.

Запомните, дорогие: кому Церковь – не мать, тому Бог – не Отец. Кто предает свою родную Церковь, тот теряет благодать Духа Святаго. Господь подал все для того, чтобы мы с вами могли спастись. Господь освятил воды Иорданские и подал нам Таинство святого Крещения, чтобы мы могли омыться от своих грехов, умереть со Христом и воскреснуть с Ним, чтобы могли душу свою сделать прозрачной как стекло и твердой как алмаз. Чтобы в душе, крещенной во имя Святой Троицы, отразился Ее святой облик и она оказалась способной войти в Царствие Небесное. Этот залог благодати, который дан нам во крещении, дорогие мои, нужно беречь и не поддаваться на соблазны, о которых говорил Сам Христос: „Ибо восстанут лжехристы и лжепророки... чтобы прельстить, если возможно, и избранных“ (Мф. 24, 24)».

Про Таинства Покаяния и Причастия мы поговорим чуть ниже. Что касается соборования, то с ним тоже связана масса предрассудков. Глубинным христианским чувством русский народ, невзирая на десятилетия безбожной жизни, по особым дням подтягивался и сейчас подтягивается в церковь: на Крещенье – за святой водой, на Вербное воскресенье – с веточками вербы, на Пасху – святить куличи и крашеные яйца. Кое-кто приходит на родительские субботы, Радоницу, Троицу, Казанскую и Николу-Чудотворца. Пожалуй, это все.

Но есть некое совсем особое действо, имеющее быть ежегодно Великим постом, – православный люд сомкнутыми рядами марширует на соборование. Храмы полны, над бутылками растительного масла и пачками риса хлопочут расторопные христианки, сдирая наклейки со штрих-кодом, снимая крышечки и распечатывая крупу. (Чтоб благодать не застряла! А вы как думали?) Потом все чинно рассаживаются по лавкам – и начинается.

– Зачем вы год за годом ходите на соборование?

– Для здоровья, конечно. Зачем еще?

У воцерковленных христиан отношение к соборованию тоже крайне трепетное. Оно считается Таинством, в котором прощаются забытые и неисповеданные грехи. А поскольку любому понятно, что всяк грешок не упомнишь, хоть с блокнотиком ходи – записывай, то стараются не упустить возможность основательно почистить перышки. Как будто в Причастии, когда мы соединяемся с Самим Христом, может выжить хоть что-то грязное! Поэтому отношение к Таинству Соборования как к тому, что «доделывает», «дочищает» недоделанное и недоочищенное – получается не чем иным, как тонким поруганием главного Таинства – Евхаристии, Причастия, соединения с Господом.

Бывает, что, наоборот, это таинство люди отвергают напрочь.

Больному, страдающему, измученному человеку никак не делается лучше. Предлагаешь родственникам:

– Пригласите священника, ее нужно соборовать.

– Да ты что?! Да моя мать еще сто лет проживет и тебя, бесстыжая, переживет, нечего ее заживо хоронить. Еще чего – соборовать!

Что же за таинство такое – соборование? Почему оно так любимо одними и что отталкивает других?

Соборование – таинство к жизни. Не к смерти. Церковь учит, что оно установлено на тот случай, когда больной человек настолько слаб, что не в силах прийти в храм – и тогда Церковь в лице своих священников приходит к страждущему. И служит ему, освящая его страдания, примиряя с ними и давая силы нести болезнь не как муку и горе, а во славу Христа. Быть может, это единственный способ перед смертью искупить какие-то грехи – и если ты терпеливо и без ропота снесешь свои предсмертные боли, то очищенным войдешь прямо в Царство Небесное. А может быть, ты поймешь, что заслужил страдания еще большие, чем несешь сегодня, – и тогда Господь помилует тебя и исцелит, и ты встанешь с одра болезни здрав не только телом, но и душой. Эти силы нести болезнь благодушно, укрепление в вере мы получаем в Таинстве Соборования. Поэтому равно бессмысленно шарахаться от предложения собороваться, когда болен и тебе плохо по-настоящему, – и просто так, «ради здоровья» являться к этому Таинству. Болит рука? Болит нога? Болит душа? У всех что-нибудь да болит. Легкопереносимые обыденные недуги – не повод для соборования.

Иногда кажется: наверное, все это слегка понарошку, «как будто», некая условность, изображение в земных действиях небесных первообразов? Нет, Таинства реально преображают человека. Они действуют прямо и несомненно. Только мы этого не ощущаем. Слишком грубы наши чувства, слишком далеки мы от Бога. Наши приборы не настроены на тонкую работу. Как Том Кенти из «Принца и нищего» использовал Большую королевскую печать лишь для колки орехов, так и мы применяем свои чувства исключительно для поесть-попить-поразвлечься-погордиться. Не будем и удивляться, что не ведаем горнего. Мы бесчувственны к духовным реалиям не потому, что иного мира нет или он до нас не достигает. А потому, что сами – насквозь земные.

Мой милый мальчик! Ты спрашиваешь: «Я теперь крещеный, что же изменилось в моей жизни?»

Станешь ли ты теперь удачливее, богаче, здоровее, благополучнее? Нет. Может быть – добрее, умнее, честнее, великодушнее? Тоже нет. Так что же дало тебе недавнее крещение?

Коли все наши с тобой ценности и желания лежат в материальном мире и в области душевных качеств, то должна тебе сказать правду – ты не получил ничего. Но если мы с тобой чувствуем, что в мире есть Бог, если хотим быть с Ним – ты получил столько, что Билл Гейтс по сравнению с тобой – убогий бродяжка.

Тебе кажется, что и ты, и все вокруг осталось прежним. Но это не так. Ты теперь другой. Чтобы понять, в чем другой, давай вспомним, что происходило во время Таинства Крещения.

Ты повернулся лицом к западу, дунул, плюнул и трижды сказал, что отрекаешься от сатаны. Почему к западу? Потому что восток – это восход солнца, это свет, туда ориентированы алтари храмов. А запад – наоборот, там тьма. То есть ты повернулся прямо к князю тьмы, стал с ним лицом к лицу.

Зачем дунул? А как еще ты можешь его отогнать? Он же без тела, он дух – его не оттолкнешь, не ударишь.

Зачем плюнул? Чтобы показать презрение.

Потом отрекся от него и всех его дел. Трижды. Зачем трижды? А чтобы не было сомнений, что отрекся случайно, не подумав, не расслышав, просто так сболтнув. Три раза – значит осознанно. Высказал, что не хочешь быть с ним, жить с ним, делать его дела.

А потом батюшка произнес над тобой древнюю заклинательную молитву. Он велел сатане выйти из тебя. Именем Божиим велел.

В результате дьявол вышел из твоего сердца, где жил прежде. Потому что ты сам, своей волей, свободно, собственным желанием сказал: «Не хочу быть с тобой и не буду», и тогда Бог отогнал его.

Теперь он снаружи рыщет, хочет вернуться обратно, но ходу ему в тебя нет. Ты для него – место заклятое. И пока сам не захочешь, он может только снаружи тебе гадости устраивать, но внутри ты больше не его собственность.

А чей ты? Божий. Ты им стал, когда лицом к востоку три раза – свободно и без принуждения – ответил, что сочетаешься со Христом. Сочетаешься, то есть становишься единым целым с Ним. Как лист – часть дерева, и он останется зеленым, живым, пока держится за ветку. Так и ты в этом обещании, обете, стал един, сочетался с Богом. Он тебя всегда будет любить, Он не отречется от тебя, важно, чтобы не отрекся от Него ты. Помни всю жизнь – ты обещал быть с Ним, Его собственным, любимым. Его сыном.

Тебя трижды полили водой из купели с молитвой: «Крещается раб Божий Сергий. Во имя Отца... и Сына... и Святого Духа». Эта вода смыла все твои грехи. В ней умер ты – прежний, грешный, и родился новый. Этого не видно, потому что произошло в духовном мире. Внешне ты, большой мальчик, стоишь возле купели; а внутренне, духовно – младенчик, ручками-ножками дрыгаешь и радуешься.

Мы с зажженными свечами ходили вокруг купели. По кругу. Три раза. Круг не имеет начала и конца, это – вечность. Такая вечная жизнь началась у тебя после крещения. А со свечой ты шел, чтобы до смерти (и после смерти) светить людям, как его святые, – чтобы все твое бытие и житие показывало: «Это христианин». И еще, чтобы ты любил Бога. И еще – Ему тебя так, со свечой, лучше видно: «Это мой мальчик. Он Меня любит. Позовет – сразу откликнусь».

Тебе батюшка надел крест на грудь. Почему нельзя снимать крест?

Потому что он – знак для Бога и Его святых и ангелов: «Это свой, ему нужно помогать». А для дьявола и его бесов: «Он Богов, с ним поосторожнее». Для нас духовный мир невидим. А они оттуда нас хорошо видят. И не только тела, но и мысли, и чувства, и состояние. Ты снял крест по небрежности – или забыл надеть после душа (хотя в душе его снимать не нужно), или веревочка порвалась – это для них знак: «Ага, он снебрежничал, значит, забыл о Боге, хватай его!» Или постыдился где-то быть с крестом, специально снял и сунул в карман – значит, отказался от Бога, повернулся к Нему спиной.

Вода крещения смыла с твоей души все старое, плохое – но этого мало. Душа ведь не может быть пустой – она живая, она чувствует. Поэтому раз оттуда выгнали дьявола и вычистили весь мусор – грехи, то нужно положить что-то взамен. Что-то очень хорошее, ради чего и стоило креститься. И это тебе положили – когда тебя батюшка помазал святым миром – и лоб, веки, ноздри, губы, и уши, и грудь, и руки, и ноги. Он при этом говорил: «Печать дара Духа Святаго». Это значит, что Дух Божий в тебя всего прошел, во весь твой состав и Сам действовал в тебе. То есть ты теперь можешь слышать голос Бога, говорить Его слова, видеть Его дела во всем вокруг, помнить Его постоянно, в сердце иметь Его чувства, руками делать Его дела, ногами ходить по Его дорогам, не уклоняясь на кривые дорожки. Это и есть печать. Ты весь запечатанный – целиком Божий. Его собственный, Его любимый, Его единственный.

Таким любимым и единственным для Бога делается каждый человек, который крестился.

И самое последнее, что было в крещении, – у тебя отрезали прядочку волос и прилепили ее к куску воска. Почему воска? Во-первых, к нему все хорошо прилипает. Во-вторых, это обычная, традиционная, общепринятая жертва Богу – из него делают свечи, которые зажигают в подарок Господу. Принесена первая твоя жертва Богу. Ты не пожалел волос со своей головы, не побоялся отдать их Ему – и тем самым пообещал, что не побоишься отдать и голову, если понадобится, отдать жизнь, а не только прядь волос. И обязался отныне и навсегда служить Богу и людям. Даже в мелочах, в самых малых: когда сам устал – помочь другому уставшему, когда сам голоден – поделиться едой с другим голодным, когда раздражен – потерпеть, но не обидеть товарища.

И все это произошло не «как будто», не «понарошку», а по-настоящему. И сатана изгнан, и грехи смыты, и новые силы и дары даны, и жертва принесена. Потому Крещение и называется Таинством – что в нем таинственно, тайно, неизвестным для людей образом происходит чудо: был мальчик один, родился и живет теперь другой.

В помощь тебе, для защиты твоей придан Ангел-хранитель. Бесплотный, сияющий дух, огненным мечом он отгоняет от тебя бесов. И это тоже не понарошку, а по-настоящему. Они липнут, стараются приникнуть к тебе поплотнее, проникнуть внутрь тебя, нашептывают дурное, толкают на дорогу под мчащуюся машину, – но Ангел сильнее. Будешь молиться ему, – он будет с тобой. Забудешь о нем, он все равно тебя не оставит. Вот только ты тогда останешься как приемник, на соответствующую волну не настроенный, – Ангел-хранитель станет предостерегать от чего-то, а ты и не услышишь.

Ангел-хранитель настолько важен в жизни христианина, что перед причастием взрослые обязательно читают ему целый канон (помимо канонов Христу и Богоматери). Значит, он стоит в жизни на третьем месте после них!

Появился у тебя после крещения и святой покровитель на небе. Откроем церковный календарь и найдем ближайшего святого с твоим именем Сергий, день памяти которого следует за днем твоего рождения или крещения (можно и так и так, это безразлично). 11 июля – память преподобных Сергия и Германа, Валаамских чудотворцев. Вот кто твой покровитель – преподобный Сергий Валаамский. Я принесу тебе его житие, и ты узнаешь о его жизни и подвигах, о том, как он любил Бога и что делал для Него. Выучишь молитву ему и тропарь. Может быть, побываешь в Валаамском монастыре, основанном им.

К нему ты всегда можешь обращаться за помощью. И если будешь разговаривать с ним в молитве, просить о себе, о своих нуждах, благодарить за хорошее, то между вами установятся особые отношения любви и доверия. Ты будешь всегда чувствовать его поддержку. Святой Сергий на небе постоянно просит о тебе Бога. И каждый год 11 июля – день памяти святого Сергия – еще и твой праздник. Потому что это праздник дорогого, близкого тебе человека.

А в день рождения что празднуют твоя семья и гости? Что ты родился. Это, безусловно, радость: тебя не было на свете, и вот ты есть! Здорово! Это действительно праздник для любящих тебя. Что делают приглашенные? Дарят подарки, желают всего-всего, поздравляют тебя и папу-маму, плотно и вкусно едят, пляшут. Расходятся.

Что делают в именины? Прежде всего, обязательно идут в храм, там в этот день прославляют твоего святого. Вот настал Татьянин день, 25 января, и каждый храм полон Татьян всех возрастов, от совсем крошек до старушек. Все нарядные, радостные. Все причащаются. Вот 3 июня, Константин и Елена. В храмах, куда ни глянь, либо Костя либо Леночка. И пусть этот Костик у папы на руках еще мало что понимает, но святой равноапостольный Константин видит его и радуется на него: ведь и ради него, этого крошки, я еще в 4 веке сделал христианство государственной религией, ради него я впервые в истории начертал крест на своем боевом знамени. И радуется на маленькую Леночку царица Елена, нашедшая в Иерусалиме Крест, на котором был распят Христос.

А потом, дома, перед тем как сесть за стол, собравшиеся обязательно споют тропарь святому, потому что это его день, его праздник. И ты, именинник, будешь принимать гостей, собравшихся не ради тебя самого, а ради твоего святого. Конечно, будут и подарки, и песни-хороводы, но центр праздника – не мальчик Сережа, а преподобный Сергий, Валаамский чудотворец.

Как ты думаешь, дьяволу понравилось то, что ты на него плевал и отрекался, то, что ты теперь стал Божиим? Нет. Будь уверен – этого плевка он тебе никогда не простит. Значит, он будет стараться тебе напакостить. Он очень сильный и очень хитрый, многое может. Да и сам ты уже привык жить так, а не иначе, так что вся твоя натура будет пока что лить воду на его мельницу. Захочешь делать добро, поступать хорошо – но получаться будет по-старому, по-дурному. И у тебя, в тебе начнется бой. Ты – воин.

Ты, новый, – и с тобой Ангел-хранитель, и твой святой, и Богородица, и Сам Господь будете сражаться с дьяволом и с твоими привычками. Это сражение ведут все христиане, оно для всех очень трудное и конца ему нет, пока жив человек. Устоять в безгрешности ты, как и любой другой человек, не сможешь. Часто будешь падать и делать дурное, изменять любящему Богу и причинять Ему боль. Но у тебя теперь есть еще и два других Таинства, они тебе помогут – Покаяния и Причастия.

Сделал что-то дурное, от чего стыдно? Исповедуй это. Так бывает со всеми людьми, мы все грешим. Даже формула есть: «Обеты Крещения не соблюл». В исповеди скажешь: «Господи, я плохо поступил, я теперь больше не Твой сын. Но хочу быть Твоим. Прости меня, очисти». Господь простит и Сам смоет всю эту новую грязь, приставшую к тебе. И ты тайным образом, невидимо снова, станешь чистым, как сразу после крещальной купели. Опять будешь с Ним вместе.

Ты причастился сразу после крещения, на другой день. В чаше – Его тело и Его кровь. И они в тебя вошли, стали твоими. Бог оказался в тебе, а значит, ты в Нем. (Он же больше тебя, значит, это Он тебя вмещает, а не наоборот!) Причастие реально соединяет тебя с Ним, тоже не понарошку, не символично, не «как будто».

Святые говорили, что Крещение – это колесница на небо. Представляешь, ты сейчас взлетел туда, где живут Бог и Его святые. И можешь, живя на земле, одновременно всегда пребывать там, на небе. Только никогда не забывай: ты крещеный, ты христианин, ты собственный Божий, не чей-нибудь еще. Весь Божий. Он тебя всегда слышит. Если что-то плохое случилось, если трудно, если не знаешь, как поступить – проси: «Помоги, спаси», и Он спасет и поможет. Не в ерунде какой-нибудь, конечно, а в важных вещах. И жизнь твоя может стать жизнью, какой Он захочет для тебя – если этого будешь хотеть ты.

Крещение – это шанс. Возможность выбрать добро вместо зла. Дьявол никуда не ушел, он тут, рядом, продолжает разлагать душу, хотя теперь и снаружи, а не изнутри. Что ты выберешь, с кем останешься – решаешь только ты.

Кого мы приглашаем в крестные нашим детям? Добрых друзей, богатых покровителей или – чтобы не заморачиваться – родственников, которые оказались под рукой. Бывает, в церкви перед крещением младенца звучат преинтересные диалоги с потенциальными крестными:

– На Крещение какую молитву могут спросить?

– «Отче наш», вы знаете?

– Знаю, конечно, только не помню, чем там кончается.

– Что такое Символ веры?

– Как что? Крест!

– Вы крестный?

– Я.

– А почему сами без креста?

– Так я мусульманин.

Спросим знакомых:

– Зачем нужны крестные? Большинство ответит:

– Помогать родителям растить ребенка, заменить родителей в случае их смерти, дарить ему дополнительную любовь.

Редко кто додумается:

– Молиться за ребенка.

С другой стороны, и потенциальные крестные относятся к предложению стать восприемниками с легкостью в мыслях необыкновенной. С удовольствием! Меня не убудет!

Спешу огорчить. Все очень и очень серьезно.

Восприемник отрекается вместо крестника (если крестит младенца) или вместе с ним (если кого-то старше) от дьявола, сочетается вместо него (вместе с ним) со Христом, публично исповедует собственную веру (и будущую веру своего крестного чада) в Троицу, Христа и Церковь. И проделывает все это, заметим, перед лицом Самого Господа Бога. Значит, полностью отвечает за то, чтобы его крестник стал настоящим христианином. Именно он отвечает, а не родители, которые стоят тут же.

Обязанности его – не материальные, не душевные, а духовные. Передать свою веру в Бога и научить человека жить по вере.

Поэтому к выбору крестных для своих детей нужно подходить предельно внимательно. Есть ли у него твердая православная вера? (Не вообще какая-то расплывчатая, а православная – вы же крестите дитя в Православии!) Живет ли сам по вере? Готов ли он вкладывать время и силы в моего ребенка?

А потенциальным крестным имеет смысл основательно взвесить свои возможности. Зачем меня зовут крестить ребенка? Захотят ли родители отдавать его мне для посещения богослужений? Разрешат ли воспитывать его православным христианином?

Связь восприемника с крестником не разрывается никогда. На Страшном суде с нас спросят не только за родных детей, но и за тех, которых над крещальной купелью мы обещали родить в Боге и воспитать для Бога.

Меня всегда поражало, что молитвы о безнадежной своей греховности, буквально вопли при виде грязи своей души – написаны святыми. «Паче всех человек окаянен есмь», – рыдает подвижник благочестия. Притворяются они, что ли? И поскольку ясно, что нет, не притворяются – то как это понимать? Значит, чем дальше в лес, тем больше дров? Чем сильнее очищение, тем глубже покаяние? Часто приводимый образ: темная грязная комната, где распахнули окно и яркий свет озарил незаметные прежде ее убожество и немытость; и чем больше чистишь и драишь свою душу, тем больше видны грязные углы, ибо света проникает и отражается все больше.

Церковь считает, что Таинство Покаяния действенно, если человек, во-первых, искренне жалеет о своем поступке, а во-вторых, твердо решился больше его не повторять. Формула для запоминания: покаяться – значит раскаяться плюс закаяться.

А если я не хочу перестать грешить этим грехом?

Если мне мил мой мягкий диван и чашка горячего чая, телефонная трубка у уха и часы спокойного времяпрепровождения? Да, это лень и самоугодие. Да, я сожалею, что мне это нравится. Но не готова сейчас отказаться от этого.

Как быть?

Если ясно вижу грех и жалею о нем, но твердо знаю: повторю, и не раз, и хочу повторять?

Каяться именно в этом – что мне мил этот грех и не хочу отойти от него.

Что за нелепость? Зачем?

Затем, что даже при малой твоей решительности и отсутствии воли справиться с грехом Господь примется исцелять тебя, потихоньку-полегоньку. Глядишь, и вот уже обстоятельства сложились как-то так, что доступ к телефону резко ограничен или вообще невозможен. Работы невпроворот, и гонять чаи часами стало некогда. Да и любимый диван пришлось убрать с кухни, чтобы сделать там перестановку. А удобнейший электрочайник сломался, и ты с отвращением кипятишь воду в кастрюлечке.

И вот уже смиренно сидишь целыми днями за компьютером, на твердом стуле, да и чай из кастрюли как-то меньше стал привлекать.

Год за годом тащишь к аналою одно и то же.

– Тебе не стыдно повторять духовному отцу все время одни и те же грехи? Он же должен отказаться, наконец, принять твою исповедь, раз ты не исправляешься, – подруга была в недоумении.

Этот стыд человека перед человеком минуется довольно быстро. Годик-другой – и как рукой снимает. Потому что за это время всем своим существом начинаешь чувствовать: неисцелима душа, что ты ни делай, хоть тресни! И остается лишь криком кричать: «Мне нужен Спаситель! Мне не справиться без Тебя!» Какое горе – вопреки своей воле и желанию, раз за разом, все снова мордой в грязь. В собственную. Спаси меня – от меня самой.

– И что, так и будешь повторять одно и то же?

– Я же надеюсь на исцеление. Что когда-нибудь избавлюсь хотя бы от самых безобразных проявлений своей страсти.

Христос пришел призвать не праведников, а грешников на покаяние – но это доходит до рассудка далеко не сразу. И Он велел нам прощать брата согрешающего до седмижды семидесяти раз. Значит, и Сам так прощает. И долее.

Сердце – как сухой каменный обломок с острыми краями. Отковырнул кусок спекшейся грязи. О, теперь можно поддеть еще один, по соседству. Сверху – слезы. Много слез. Вот и участок рядом размок, удается его отскрести. Но какая вонь стоит при этом! Н-да, земелька-то спеклась в камень, прямо скажем, густо унавоженная. Нос заткнуть не удается, и, вдыхая испарения, ворочаешь отвратное месиво. Стоп. Снова твердый участок. Похоже, гранит. Его и не размочишь. Будем окапывать вокруг. И конца-краю этой черной работе не предвидится.

– Священник ужаснется, отшатнется, запрезирает.

– Ты только представь себе, сколько грязи во время исповеди уже выслушал любой священник, даже самый молодой. Думаешь, ты его чем-нибудь поразишь? Вряд ли.

Набор телесных и душевных свойств, которыми все мы располагаем – одинаков. Разница лишь в пропорциях. Кто-то преимущественно гневлив – и тащит на исповедь свои вопли на ближних, а коли погорячее парень, то и раскаянье в убийстве к кресту подволочет. Другой гневом обделен, зато плотская страсть играет. Он выдаст священнику весь спектр (или часть его) блудных грехов. А в общем-то, дамы и господа, все наши страсти и грехи одинаковы и невыносимо, отчаянно, неприлично скучны.

И потом, какой у тебя выбор? Либо не ходить исповедаться вообще и потому все глубже тонуть в собственных нечистотах; либо выложить все как есть и перетерпеть стыд (а творить непотребство было не стыдно?); либо утаить именно и только это, самое неприятное и горькое, – но на подобный случай в молитве перед исповедью есть особое предупреждение: «Аще что скрыеши от Мене, сугуб грех имаши». Сугубый – усугубленный – увеличенный.

Ты преклонишь голову под епитрахиль, над которой тебе звучит: «Аз, иерей, властью Его, мне данною, прощаю и разрешаю...» – а рядом стоит Сам Христос: «А Я – не прощаю и не разрешаю». Ну и чего ты добился? Если шел исповедаться, чтобы чисто формально сдать Ему свои грехи – то сдал не все, а попыткой обмануть лишь усугубил свое положение, и без того незавидное. Если надеялся, что Он соделает душу чистой и ты снова станешь Его любимым безгрешным чадом – и подавно ты не достиг цели.

«Я живу не хуже других. Не убиваю, не краду, супругу не изменяю. Дети выросли честными людьми. Работаю всю жизнь». Как часто люди говорят такое! Чтобы выйти из этого состояния благодушия и самолюбования, достаточно заглянуть в любую книжку о Таинстве Покаяния (священника Михаила Шполянского, например, или «Исповедаю грех, батюшка», или в «Опыт построения исповеди» о. Иоанна Крестьянкина). Написанные доступно и внятно, они полностью изменят отношение к себе, «безгрешному».

Очень бодрит такой образ (не помню, у кого я его прочитала, но впечатляет, по-моему, сильно): чтобы утопить человека, не обязательно привязывать ему на шею большой камень – точно так же не позволит всплыть и мешок с песком; а ведь как мала каждая песчинка, почти невесома!

– Ну что, сдал грешки?

– Сдал. Пошли.

У меня тут мелочевка всякая. Получи, батюшка. И ты, Господи, получи. Рассчитались? Я свободен? У Тебя ко мне больше нет претензий? Вот и ладненько.

Иногда стоишь к исповеди именно в этом состоянии.

Как в скафандре.

К счастью, почти всегда перед аналоем – проходит. По молитве.

Бывает и другая крайность.

Не нарушить закон невозможно. Попробуй ни на кого не взглянуть с вожделением. Ни разу не нарушить пост. А уж заповедь любви к ближним – и вовсе неудобоисполнима! Слабо любить всех – вообще всех и каждого, встречного-поперечного? Деятельно любить, активно? Слабо!

Тут легко и в отчаяние впасть. Все, нет мне спасения.

Ну конечно, нет. Кто бы возражал. Своими силами – нет. Именно об этом и говорил Христос, отвечая на вопрос учеников: «Так кто же может спастись?» – «Человекам это невозможно, Богу же все возможно» (Мф. 19, 26).

Стыдно? Да. Этот стыд приходится пережить. Он-то и исцеляет. Очень опасно впасть в иную крайность – решить, что ты не хуже иных и твои грешки вполне вписываются в рамки дозволенного. В том-то и дело, дорогие мои, что не вписываются, выпирают «из ряда – вон, чтоб не сказать похлеще!». Все мы не вписываемся в просвет ворот, ведущих в Царство Небесное. Все – немощнейшие сосуды.

Так что не станем ни безнадежно убиваться о своих грехах, ни оправдывать их.

А как же тогда?

Каяться. И не смотреть на других. И доверять Небесному Врачу.

На исповеди происходит нечто, умом не постижимое, но душой явственно ощутимое. Вот стоишь, ждешь. Вроде бы ничего себе стоишь, ровненько – список грехов перечитываешь.

Опускаешься раскаянием внутрь сердца. И тут начинается! Оттуда начинают лезть натуральные змеи. Стараешься все картинки убрать, не допускать никакой экзальтации, а они спокойно и упрямо лезут и лезут вверх.

Пошли вон, что за наваждение.

Лезут. Толстая, в руку толщиной, мощная змеища вроде питона.

Под ней извиваются какие-то гадюки и всякая мелочь, вроде мелких мельтешащих червей. Все это я таскаю в себе?

Хватаешь самую крупную и тащишь ее к Кресту и Евангелию, на аналой.

Иногда перед исповедью тихий вкрадчивый голосок говорит: «Вот про это только не рассказывай сейчас, ладно? Такая мелочь! Смотри, какая у батюшки очередь исповедников. Зачем лишнее время у него отнимать? Честное слово, это полная ерунда, забудь».

Практика показывает, что в данный момент именно этот грешок-крошка – самый главный. И если тебе на него дополнительно указали (угадай, кто?) как на несущественный, о котором и говорить не стоит – значит, как раз о нем-то говорить и стоит.

Что же мне нужно в Таинстве Покаяния? Исцеление.

Возвращение к Нему, Его силы лечить мою бедную изуродованную душу.

Он так и обещал в молитве перед исповедью: «Да не неисцелен отыдеши». После разрешительной молитвы отходишь от аналоя, прощенный и исцеленный. Раны перевязаны. Процесс заживления пошел.

От нас это скрыто, не чувствуем. Господь действует тайно. Именно поэтому Покаяние – Таинство.

Лечебница. Фронтовой лазарет. Раненые вповалку. Стоны, крики. А врачей, как обычно, не хватает – работают один, два. Перевязки – одному, другому, третьему. Вот этому – срочная операция. Вне очереди подносят на носилках полутруп. Очередная повязка, она прекращает кровотечение из развороченной плоти. Кто следующий?

Тебя перевязали, обработали – и начинается период выздоровления. На это нужно время. И постоянное наблюдение врача. То рана нагноилась, то нужно вот тут еще шовчик наложить.

А ты тем временем живи и действуй в мире, стараясь не травмировать больное место, поберечь его.

И все равно ты вновь сдерешь повязки, и откроется тот же струп, и из него потечет тот же гной. Потому что «от юности моея мнози борют мя страсти», и душа за годы и годы срослась именно с таким поведением, образом мыслей и чувств, лично выпестовала в себе всех своих змей.

Медленно, поливая каждую пядь своей души потом, кровью и слезами, молясь и прося молитв любимых и любящих, молитв духовного отца – придется ее исцелять. Зачем?

Чтобы стать таким, каким тебя задумал Бог. У Него на тебя планы, ты должен нечто сделать в этом мире, чего не сделает никто кроме тебя. Не просто построить дом, посадить дерево и вырастить сына. А построить дом, в котором людям будет радостно жить. И дерево вырастить плодоносное. И сына – хорошего.

Для этого нужно самому быть нормальным. Здоровым.

А здоровье, каким его хочет для тебя Господь, – это свобода от немощи телесной и душевной. Чтобы тело не мямлило, что неплохо бы, наверное, пойти помочь, но такая навалилась усталость – как-нибудь в другой раз, а быстро и деятельно выполняло желаемое. «Душа обязана трудиться – и день и ночь».

Потому-то Он раз за разом очищает от всего скверного. Чтобы войти в тебя и навек остаться с тобой.

Он не будет жить в грязном вертепе. На этом пути явные победы так редки, а явных поражений так много.

Но итог стоит любых скорбей. Лишь бы удержаться...

Таинством Таинств называется Евхаристия, причастие Святых Христовых Таин.

Как готовиться к причастию – поститься, молиться, исповедаться – написано такое множество книг, что и эту тему я затрагивать здесь не буду.

Вопрос принципиально иной: зачем вообще причащаться? Что лично я с этого буду иметь? Представления бывают самые разные, в том числе наидичайшие: «причастие лечит гастрит», «для здоровья полезно», «от сглазу и порчи», «чтобы все в жизни хорошо было».

Все это категорически неверно.

Правильный ответ содержит молитва, которую читает священник перед причастием:

«Верую, Господи, и исповедую, яко Ты еси воистину Христос, Сын Бога живаго, пришедый в мир грешныя спасти, от них же первый есмь аз. Еще верую, яко сие есть самое пречистое Тело Твое и сия самая есть честная Кровь Твоя. Молюся убо Тебе: помилуй мя и прости ми прегрешения моя, вольная и невольная, яже словом, яже делом, яже ведением и неведением и сподоби мя неосужденно причаститися пречистых Твоих Таин во оставление грехов и в жизнь вечную. Аминь».

Значит, причащаемся мы, чтобы были оставлены грехи и чтобы войти в вечную жизнь. А условие этого – исповедание (добровольное признание, если нужно – прилюдное, если потребуется – до страданий и даже смерти за Него) Христа Богом, Святых Даров – Его Телом и Кровью, себя грешником, которого нужно простить и спасти.

Чем духовнее человек, тем больше он стремится к причастию. Во что бы то ни стало – дойти, доползти, дотянуться. Такой с температурой под сорок в церковь притащится; с палкой, едва ноги передвигая, доползет. Самая большая ценность в жизни. Единственная реальная ценность. Почему? Потому что в причастии мы соединяемся с Богом. И сам Христос входит в нас.

Жалко слушать бедных людей, которые говорят: «Да мне и так хорошо. Я Богу дома молюсь, Он меня не оставляет». Представьте себе: вы пришли на праздничный пир, голодный, измученный, усталый и истерзанный. Великолепно накрыт стол – и на нем преогромный пирог. Каждому отрезают по куску этого чудо-пирога, который вмиг восстановит силы и вернет бодрость. Но вы отодвигаете тарелку: «Нет, не нужно. Я сыт», – и, наклонившись, из последних сил подбираете с пола упавшие крошки пирога. Это образ причастия, которое отвергают люди, молясь «Богу, который у них в душе».

Бывает иначе. Начинаешь ходить в церковь, уже понял смысл и действенность исповеди. Но то, что несет с собой Святое Причастие, пока скрыто за горами, за долами. И предстоит еще стоптать семь пар железных сапог, сгрызть семь железных хлебов, пока дойдешь до сути. И потому пока что – постоянные сбои: «Да, нужно причаститься. В следующий раз обязательно». И тогда: «И в этот раз не попадаю на причастие, проспала». И еще: «Наверное, завтра не получится...»

Причины кажутся несомненно вескими. Но подлинная лишь одна: не хочу причащаться. Да, я знаю, что это нужно – но знаю головой. А сердце молчит. И так может длиться месяцами, годами.

Но в какой-то момент что-то случается. Либо ты себя заставляешь и раз, и другой, и третий, не давая послаблений и не принимая во внимание никаких отговорок «смертельно уставшего» тела и «измученной» души. А потом Господь Сам укрепит и изменит твою душу, и ты помчишься к причастию, вскочив ни свет ни заря.

Иногда, чтобы почувствовать нужду в причастии, приходится пройти через отлучение от него. – Не хочешь? Не надо.

Духовник налагает запрет на причастие на несколько месяцев или иной продолжительный срок. Бывает, этого вполне довольно, чтобы очнуться и расставить акценты правильно.

Соединение с Господом в Таинстве происходит невидимым для нас образом. Мы отошли от Святой Чаши со Христом, наполненные Им, – и через мгновение уже поддались дурному душевному движению или движению своего языка. Все. Мы изгнали Его из своей души. Одна секунда с Богом внутри меня – много или мало? Если эти секунды сложить, то шестьдесят причащений дадут мне уже минуту пребывания с Богом и в Боге. Для изменения души, для преображения в другого человека – невероятно мало. Но чтобы Господь узнал меня, когда предстану перед Ним после смерти – достаточно. «Помню-помню, встречались, ты мне не чужая». Наверное, это повысит мои шансы – оправдаться перед Ним, получить местечко на отшибе райских обителей.

Но если я хочу быть с Ним всецело здесь, на земле, следовать за Ним, любить Его, если мне не «спасеньице» нужно, а пламень, пожар любви к Нему и через Него – ко всему миру. Тогда, похоже, нужно учиться хранить в себе дары, полученные в причащении, и наращивать объемы совместного бытия с Ним.

Причастник невидимо пылает. От нас это скрыто. Зато отлично видно бесам. Огонь Христов для них нестерпим. Страшно, когда подводят к Святой Чаше бесноватых – пятеро мужчин с трудом удерживают рвущуюся прочь субтильную женщину. Потому-то бесы делают все, чтобы мы не смогли причаститься. Мы уже говорили: многие считают, что бесы в храм – ни ногой. Но это не так. Например, в случае с бесноватыми или, как их еще называют, болящими, люди просто притаскивают нечисть с собой. В Православии нет разработанной теории демонологии и демоноведение не особо в чести. Допытываться, почему да отчего бесы действуют так, а не иначе – не нужно, не полезно, ни к чему. Достаточно опыта, практики.

А коли уж, к горячему сожалению бесов, вы все же причастились – они прилагают все усилия, чтобы немедленно потеряли все обретенное и нестерпимый для них пламень погас.

Добиться своей цели они могут несколькими простыми, но эффективными способами.

Пришла с исповеди поздно, забыла посмотреть на часы, увлеклась ужином, – и он затянулся позже 12 часов ночи (вариант: проснулась, все позабыла и в каком-то мороке глотнула водички, ибо захотелось пить, в ту же секунду опомнилась: я же причащаться хотела!). Все. Проехали. На сей раз – без причастия.

Постилась, исповедалась, подготовилась к причастию – и проспала. Проснулась точнехонько к концу службы, к проповеди.

Все нормально, бодрой походкой собираюсь выходить из дома – и тут что-то случается. Что угодно: температура у ребенка, приезд из Мариуполя любимой тети на сутки раньше, чем договаривались, телефонный звонок, требующий тебя немедленно на работу, трескучий скандал с домашними. Что бы ни произошло, ты останешься дома, а если и вырвешься в храм, то в растрепанных чувствах, и собирать себя будешь долго – а это и было целью бесовского воздействия.

Так происходит со многими. Правда, с течением времени тебя подлавливают все реже – то ли опыт накапливается, то ли те самые секундочки с Богом начинают перевешивать часы и годы зла.

Зато расцветает другой способ оставить тебя без плодов причастия: заставить после него рассердиться, огорчиться, заболтаться.

Так что – будем бдительны.

Бог в человеке действует тайно. Не думай, что, причастившись, почувствуешь что-то необычное. Вовсе не обязательно. Нам дается то и столько, что и сколько мы можем сейчас вместить. В один стакан нельзя налить два стакана компота. Я почти пустая, слабая, разболтанная, едва-едва верующая – мне не дается причастие в ощущении. Зато есть другое. Невозможность не идти к Чаше.

Одна Чаша и одна ложка на всех – кто-то брезгует. Коронный вопрос недавно пришедших в храм:

– А вы знаете, сколько там микробов?

В нашем больничном храме, где на солее стоит с потиром настоятель – доктор медицинских наук, – а половина прихожан либо медики, либо больничные сестры, на него существует такой же коронный ответ:

– А вы знаете, сколько здесь врачей?

Быть может, им невдомек про микробов и заразу? Да нет, просто знают: огонь Тела и Крови Христовых попаляет, сжигает наши грехи и страсти, не то что бедных маленьких микробов.

– У меня диабет. Я не могу голодать до 12 часов дня, до причастия. Возможна кома.

– Я практически не вижу, не могу вычитать правило перед причащением. Потому и не причащаюсь.

– У ребенка целиакия. Ему нельзя хлеба ни в каком виде. А в потире – частицы просфоры.

– У меня маленькие дети. Им не выстоять в храме всю службу, а оставить их не с кем. Как же мне причащаться? Никак.

– Каждое воскресенье работаю. Такой у меня график. Так что ни на службу не попасть, ни к причастию.

Мы все уверены, что никогда никто на свете не переживал ничего подобного нам и не попадал в аналогичные ситуации. Потому сами и решаем свои проблемы. Как же иначе? Мой вопрос уникален и только я знаю все нюансы. Но это обычная ловушка. На свете много диабетиков, слабовидящих людей и молодых одиноких мам. И среди них немало православных воцерковленных христиан. Подойдите к священнику, спросите, как быть, как он вас благословит готовиться к причастию и посещать богослужение. Попробуйте. Узнаете много неожиданного. Только намекну: все решается индивидуально, ибо цель Господа и священников – не прижать нас как можно сильнее, а дать приобщиться Телу и Крови Христовой и тем исцелить душу.

«Ваши священники – просто опытные психологи. К ним вон сколько народу приходит, они и учатся со всеми общаться. На практике». Вы согласны? Напрасно. Все вовсе не так.

Когда человека рукополагают во священники, Святой Дух подает ему особые дары, которыми он осуществляет свое служение: священнодействует, предстоит, учит и управляет. От лица всех нас стоит перед престолом и просит за нас и за весь мир. Совершает Таинства. Учит и наставляет. Ведет к Богу своих духовных детей.

«Педагогика» в переводе означает «детоводительство». У древних греков в доме был особый человек, которому вменялась единственная обязанность – ежедневно водить детей в школу или любое иное место, куда потребует отец. Взял за руку, довел до пункта назначения в целости и сохранности – значит, выполнил что требуется. Его и звали детоводителем.

Так и пастыри. Куда они ведут своих чад и Кому должны сдать с рук на руки? Можете угадывать до трех раз.

«Почему ты столько лет ходишь именно в тот храм? Есть церкви и поближе», – сестра глотнула чаю и взглянула вопросительно.

Я отвечу тебе. Я не могу видеть пребывающего на Небе Бога, слышать Его голос. Но Он все же открывает мне Себя. По-разному. В событиях, ситуациях – об этом мы говорим в другом месте этой книги. Но еще и – в людях. Христос, родившийся на земле, был внешне такой же человек, как мы. Голова. Руки-ноги. Глаза. Голос.

Во время славления в конце литургии весь храм дружно и в меру складно поет тропарь с величанием сегодняшнему святому. Над всеми – голос учителя. И в нем, как всегда, слышу Христа: «По Мне гряди». Во время вечерней службы: «Слава Тебе, показавшему нам свет!» И в этом голосе – Он. Другие священники произносят то же самое, и их голосами Господь говорит с кем-то, но не со мной. А я год за годом слышу Его в одном-единственном месте на свете – в своей церкви.

Глаза. Вроде бы они есть у всех, но взор Спасителя обращен на меня именно с лица моего духовного отца.

И еще жесты. Интонации. Все внутреннее, Господне, выраженное вовне – открыто мне именно в этих людях, в этих священниках.

Зачем мне в другую церковь?

Что я там забыла?

Через священника с нами говорит Господь. И не нужно иронично поднимать бровь. Слышали-слышали, мол, про попов-мздоимцев, попов-мракобесов, пьяниц и тунеядцев. Честно признаюсь, я таких не встречала. Но вполне допускаю, что просто плохо смотрела. Или смотрела не на то. Да и надо ли на это смотреть.

Но как же быть? Вы пришли в какой-то храм впервые. У вас важнейший вопрос, от ответа на который зависит в жизни многое. И ответ нужен сразу, сейчас. А священник, к которому можно подойти и задать его – какой-то не такой. И нос у него иудейский, и ряса грязноватая, и голос неприятный. И местные кумушки шепчут: «Этот батюшка у нас новенький. Вот завтра отец Иоанн будет, его и спросите. Если пробьетесь, конечно». Что делать? Уходить? Не солоно хлебавши?

Нет. Православная Церковь учит, что благодать Божия – на любом рукоположенном священнике. И через него Бог обязательно откроет Свою волю. Для этого нужно подходить с молитвой, в которой просить Господа именно об этом – чтоб Он Сам ответил нам устами этого иерея. И тогда первые слова священника в ответ на наш вопрос будут именно словами Бога.

Но если они нам не понравятся и мы захотим что-то в ответе поправить, изменить, если вступим со священником в некие легкие, легчайшие даже пререкания, то он изречет нам и второе слово. И оно уже будет не от Бога, а от него, от человека. Либо умного, опытного, духовного – либо не очень образованного, уставшего, чем-то расстроенного, предвзятого. А ведь мы шли за ответом не к человеку – к Богу. Значит, нужно внимательно вслушаться в первые слова. Обдумать их. Решить непременно исполнить. И лишь тогда, если осталась неясность или требуется уточнение, подойти еще раз. И тоже с молитвой.

А просто посоветоваться – зачем тебе в церковь? Умных людей на свете много.

Из проповеди настоятеля протоиерея Сергия Филимонова:

«Во времена старца Захария, великого подвижника Свято-Троицкой Сергиевой лавры, один из священников употреблял алкоголь. И духовные чада не хотели брать у него благословение, забывая, что священнический сан никто с него не снимал, что благодать священства продолжала почивать на этом человеке, и таинства, им совершаемые, оставались непреложными. Этого священника звали Гавриил. Что же сказал старец Захария как бы в укор этим чадам? При нем сказал, не стесняясь: „Хотя Гаврило и свиное рыло, но брать благословение у него положено“. И это таким отрезвляющим образом подействовало на отца Гавриила, что он с того самого дня на всю оставшуюся жизнь перестал пить. А его духовные чада устыдились своего отношения к священному сану, и никогда больше не преступали эту грань, всегда брали благословение у любого священника и просили его святых молитв, где бы и с кем бы ни встречались».

Духовник и духовный отец – это не одно и то же. Ты начинаешь ходить в церковь. Исповедуешься. Просишь советов и получаешь их. Постепенно, потихоньку понимаешь – вот к этому священнику легла душа. Ему доверяю. Так ты обретаешь духовника. И Христос теперь говорит с тобой именно через него.

Услышав неприятное и неудобоисполнимое, не беги к другому священнику. Ибо иной канал связи для тебя пока что перекрыт. Все, что ты услышишь не от духовника, тебе никак не пригодится. Потому что ты нарушаешь благословленную Самим Господом иерархию: от Него – через духовника – к тебе.

Но если обстоятельства изменились, если изменилось твое отношение к священнику, если в жизни явственно ощутим духовный тупик – ты можешь поменять духовника. Лучше, конечно, испросив на то его согласия. И подключить свой кислородный прибор к иному баллону. (Этот образ предлагает о. Андрей Кураев.)

А кто же тогда духовный отец? О, это совсем другая история. Между духовным отцом и духовником разница та же, что между школьным учителем и родным отцом. Педагог научит, поможет, поддержит, наставит. Но он не подписывался тебя любить – и отвечает за тебя ровно в рамках преподанного тебе школьного курса. Усвоил тему? Молодец, пиши контрольную и пойдем дальше.

Тем временем отец трудится ради тебя, своего чада. Бегает по твоим делам, хлопочет, ботинки твои сношенные чинит и предстает перед завучем вместе с тобой, в полной мере отвечая и за разбитое тобой окно (оплачивает либо сам вставляет стекло), и за грубость учителю («простите нас»), и за общую неуспеваемость и неуспешность. Эта связь на всю жизнь. Он не может перестать быть тебе отцом, тогда как с учителем ты распростишься, выйдя за школьный порог.

«А зачем священнику это надо?» – сестра была потрясена. Не знаю. Думаю, что просто – родил он тебя, своего ребенка. Свободной своей волей согласился любить. Вести, нести, тащить, волочь и спасать. Предстоять за тебя перед Богом: «Прости чадо мое неразумное, Господи».

Так Моисей, когда вел по пустыне ропотливый, упирающийся, непокорный народ, снова и снова бросался спасать его, молить за него Бога. Они соделывали идолов и плясали в ликовании вокруг золотого тельца. Они роптали, что не хотят больше манны с небес, надоела, сколько можно. Они препирались с первосвященником, поставленным Самим Богом, и требовали вместо него своих выборных: у нас, мол, каждая кухарка сумеет управлять государством.

Сколько раз хотел Господь покарать их всех, этот избранный Им народ! Но раз за разом падал перед ним Моисей – лицом в землю: прости их еще раз, они не ведают, что творят; не истреби их, дай им еще шанс, «прости им грех их, а если нет, то изгладь и меня из книги Твоей, в которую Ты вписал» (Исх. 32, 32). Вы слышите? «Изгладь и меня» вместе с ними.

И по молитвам его Господь снова и снова прощал его – и Свой – народ.

Как найти своего духовного отца? На эту тему, как и предыдущие, тоже написано немало. Священниками, святыми отцами, миссионерами. Они советуют молиться о его обретении. Пришла пора – Господь пошлет. Не готова душа, не нужно еще, нет условий – придется пока потерпеть.

Могу поделиться собственным опытом. Много лет назад мы ходили с маленьким сыном в чудесную деревянную церковь неподалеку от дома. Тамошний настоятель создал сильный приход. Проповеди его звучали мощно и страстно. На исповедях я получала за свои дела по полной программе. Все шло расчудесно, мы потихоньку-полегоньку воцерковлялись.

Но ситуация сложилась так (даже знаю, Кто ее так сложил), что пришлось подойти к о. Алексию с довольно дерзкой, как теперь понимаю, просьбой взять меня в духовные чада. Мне был срочно – и заметьте, по не мной высказанному требованию – нужен духовный отец. А о. Алексий был единственной и явно, с моей нахальной точки зрения, подходящей кандидатурой.

Правда, что-то чуть-чуть в его проповедях изредка настораживало. Как-то самую малость иногда интонация или взгляд казались чужими, слегка отталкивали. Но на маленького червячка сомнения в душе я, понятное дело, внимания не обращала. Он там, в душе, тихохонько ворочался, ну и ладно.

Выслушав просьбу, о. Алексий отшатнулся: «Ты что придумала? Я привык, что мои чада меня с первого раза слушаются. Нет-нет, слаб я для тебя, немощен. Откуда, говоришь, прислали? Из прихода иерея Сергия Филимонова? Вот и ступай к нему. Иди-иди, мне с тобой не справиться».

Не могу сказать, что этот ответ был мне приятен. Однако, как ни странно, червячок в душе тут же затих, и даже, кажется, блаженно вздохнув, засопел носиком (интересно, как сопят червячки?). Вместо обиды и разочарования, темных туч и дождя в сердце почему-то распустились березки и зачирикали птахи.

И я пошла к о. Сергию.

Конец первой серии.

Продолжение следует.

И никаких сомнений. Ни малейших. За все годы.

Можно ли сменить духовного отца? Нет. Пробовала. Сдуру. Показалось, что удастся усидеть на двух стульях. Но он мне живо объяснил, что такая возможность допустима лишь, если твой пастырь умер, отпал от Православия (стал раскольником, еретиком) либо кто-то из вас двоих уехал так далеко, что постоянная связь невозможна. Так что ты, дорогая, конечно, свободна идти на все четыре стороны, но обратной дороги не будет. И из всего многолетнего доверия к нему, из опыта, уже прожитого, родился нормальный вопрос ребенка к отцу:

– Батюшка, значит, это будет неправильно?

– Да.

– Тогда позвольте остаться. И простите.

Как любить своего духовника? Чтобы не впасть при этом в придыхания, экзальтацию и душевные обожания: чего это батюшка вон ее и исповедует долго, и по головке погладит – а со мной по-быстрому разобрался – и до свидания, доченька? Или: ах, бедный батюшка, так болен, а пришел служить, и голоса у него нет, и руки дрожат от слабости... И вообще поговорила бы я с ним подробненько, о жизни своей, о проблемах, да он требует краткости и вменяемых конкретных вопросов.

Как ко всему этому относиться? Спокойно. Священник – не нянька-мамка, а посредник между тобой и Господом.

Это как? Очень просто.

Одним махом потерял все Иов – богатство, детей, жену, здоровье. Остался один, на гноище. И чего ему на его гноище не хватало? Здоровья-семьи-покоя? Ничего подобного. Иов отчаянно взывал: «Нет между нами посредника, который положил бы руку свою на обоих нас» (Иов 9, 33). Ему не хватало того, кто стал бы между ним и Богом, соединил.

Общего друга, который любит обоих нас – и меня, и Его, и потому может просить Его обо мне, и Тот не откажет. Потому что это и Его друг.

Такой посредник – духовный отец.

Просит ли он за меня?

Да. И это ощутимо.

А я-то чем могу быть ему полезна? И могу ли вообще? Надеюсь.

Во-первых, ежеутренней молитвой о духовном отце. Что интересно – всячески норовя сократить утреннее правило, я никогда, кажется, не отсекала единственной молитвы – этой. Ну разве что уж такая немощь охватывала, что даже «Господи, помилуй» было не вымолвить. Не перекреститься. Что там от моего слабого писка до Господа дойдет? Хоть что-то. Я пискну, еще кто-то из чад, и еще, и еще – не все же такие слабенькие, как я. Да и много нас. Как пишет (хотя и по иному поводу) новомученик о. Митрофан (Серебрянский): «Помни: хотя капля, но пользы; а ведь из капель ручьи, реки и моря составляются. Ты принесла на жертвенник Божественной любви и правды каплю, другая сестра каплю... все по капле», а вместе «уже ручей, реку»...

Во-вторых, не мешать. По возможности не грузить своими делами и проблемами. Постоянные прихожане знают: когда ты лишь начинаешь ходить в церковь, священник не жалеет на тебя времени и сил. Но нужно быть готовым: разговоры стихнут скоро. Это «скоро» для всех разное. Зависит, наверное, от твоего умения вылезти из манежика и хоть чуть-чуть продержаться на собственных нетвердых ногах.

Однажды понимаешь: вот этого спрашивать вовсе не нужно, сама ответ знаю. А потом еще более странно: пришла с неразрешимой проблемой, об которую всю голову сломала, встала, жду своей очереди – и вдруг: «А что я тут делаю-то? Все предельно ясно». А еще потом в ответ на твой вопрос ты нежданно-негаданно впервые слышишь не ответ, а: «Иди молись». Как так молись? Зачем это? Я все время молюсь. Вы другую такую молитвенницу еще подите поищите. Мне не «молись» от вас нужно, батюшка, а ответ. Но тебе снова: «Иди. Молись». Что делать? Идешь. Молишься. Что-то проясняется. Подкатываешь снова. А тебе вновь: «Молись». И вот через недельку все почему-то решается. Само.

И нас уже – ощутимо – не двое, а трое. Духовный отец соединил меня с Тем, Кто и подает все ответы. Уж не знаю, как он это проделал. И знать не должна.

В-третьих, помощь моя – в том, чтобы не препятствовать вести себя куда надо. Есть известная притча, как к одному святому пришел человек (будущий преподобный Павел) и попросился в послушники. Тот дал ему задание: научиться выполнять заповедь «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых», и проситель ушел. Вернулся спустя много лет.

– Где ты был так долго?

– Я выполнял твое благословение.

А мы что делаем с благословением священника? Да что хотим, то и делаем. Урезаем, подправляем, забываем, откладываем на потом.

Между прочим, за это с нас спросится. Что отвечать будем, православные?

У священника духовный опыт – не моему чета. Мою пустыню он уже прошел и может теперь вести по ней других. Знает, где в ней камень и раскаленный песок. А где путь к роднику. Ибо его стоянки – далеко отсюда. Быть может, уже на подступах к земле обетованной. Или на берегу Иордана. Или за ним. Не мое это дело, его пути познавать. Но на моих он меня направляет.

– Я не могу молиться. Тащу себя, тяну, ненавижу за это, но все равно, раз за разом опускаю и утреннее и вечернее правила.

– Бывает. Делай так...

– Благословите ли ехать в поездку?

– А ты сама как считаешь, нужно это?

Да что мне считать-то. Ручки – ковшиком, бровки – домиком, глазки – пуговичные, походка – уточкой. И скороговоркой, с придыханьицем:

– Как благословите, батюшка.

– Ну нет. Сначала реши, потом придешь и благословишься.

Да не хочу я ничего решать. Просто скажите, как надо. Не тут-то было.

Сначала испытай варианты решения твоей проблемы. Под единственным углом зрения – какой из них пойдет на пользу твоей душе и душам ближних. Не можешь понять умом – вымаливай решение. И лишь остановившись на чем-либо, иди к священнику, и он даром Святого Духа засвидетельствует: «Да, это верно» либо «Нет, так не годится».

Только так. Свой опыт – и поверх него благословение.

Но нам это не нравится.

Мы хотим либо делать так, как решили (иначе – зачем было и решать?), либо чтоб решали за нас. Вариант: «Не чихну без благословения!»

Вот идет священник. К нему подходят, сложив руки ладонями крест-накрест, правая сверху: «Благословите, батюшка».

Благословляет.

Милый такой, приятный обряд.

Правда, иногда он начинает несколько раздражать и нервировать. Выходит, например, отец настоятель из трапезной, с двух сторон – живой коридор: сложенные ладошки, умильные личики, кто-то следом семенит – не успел, кто-то деликатно работает локтями, проталкиваясь поближе. Все это крайне нелепо – и участвовать в представлении не хочется. Отхожу в сторонку. Раз отхожу. Другой. Третий. Двадцать пятый. И вот в какой-то момент в голове щелкает – видно, пришла пора выяснить и этот вопрос.

После занятий в воскресной школе все разошлись, я осталась в классе одна, мыла пол – была моя очередь. Учитель уходил. Рвануться за благословением, огибая длинный ряд столов? Можно, конечно, но как глупо это будет выглядеть. Да и зачем? С этим я и обратилась к нему: зачем? Что это – церковный этикет? «Благословите» вместо вежливого мирского «здравствуйте, батюшка» и «до свидания, батюшка», которые до сих пор рвутся с губ в соответствующих ситуациях? Или попытка обезопасить себя, подстраховаться на дорожку? Благословлюсь – и меня окутает такое светлое чистое облако, которое охранит от злого человека, мчащейся машины, летящего сверху кирпича? («Боже мой, какая пошлость!», – как говаривал господин Мерзляев в фильме «О бедном гусаре замолвите слово».)

Да, я и сама понимаю, что все это – ответы неверные, но тогда тем более: зачем?

Батюшка ответил примерно так: каждый получает то, чего ждет и просит. Вот сейчас я иду мимо вас и в своем священническом благословении могу подать вам благодать Христову. Но вам это не нужно, вы заняты. Значит, мимо вас прошел Сам Господь Иисус Христос. А вы остались при своем усердии и своем вымытом поле.

Швабра треснулась о плитки – подхватывать было некогда: мой учитель – и с ним Христос – уже почти скрылись за дверью.

Однако успела.

Благословите!

Священники стоят перед алтарем: «Не отвержи мене от лица Твоего и Духа Твоего Святаго не отними от мене». Лицом к Нему, а за ними, за их спинами, ими защищенные, за ними следом, по их следам и путям – все мы. Они ведут за собой в Царство Небесное, к престолу Божию тех, кто хочет и может следовать за ними.

Это реальность.

Но прочувствовать ее во время службы удается редко. Литургия как путь в небо.

Из проповедей настоятеля протоиерея Сергия Филимонова (усеченное, пересказанное и переложенное):

«Не осуждайте своих пастырей. Вы не знаете священнических крестов. Ибо многое от вас скрыто. И если вы видите их изнемогшими, погружающихся в дремоту во время исповеди – помолитесь о них».

«Мне глубоко безразлично, кто и что подумает и скажет обо мне. Но мне глубоко небезразлично, о чем спросит меня Господь, когда я предстану пред Ним».

«Умер о. Василий. Но я не скорблю. Ибо еще один пастырь предстал ныне пред лице Создателя, дабы молиться о своих чадах, обо всех нас».

«Запомните: нам не нужна ваша жалость. Когда вы видите нас больными, разбитыми, усталыми, без голоса, не вздыхайте жалостно: „Бедный батюшка“, а просите у Господа для нас сил и терпения для служения, для молитв обо всех вас, стоящих здесь, в храме».

Они часто умирают в молодых годах от непомерных трудов. Оставляют малолетних сирот и молодую матушку.

Их убивают ножом в спину.

Сжигают вместе с детьми в их домах.

Они восстанавливают разрушенные церкви, где в подвалах – залежи спрессованного десятилетиями мусора.

Им хихикают вслед.

А потом прибегают к ним же: «Помогите! Мой муж... дети... родители...» И они часами принимают нас, несчастных и злых, наконец-то сделавших первые шаги к храму. Встают против черных сил, явно или скрытно поднимающихся на них и на нас. И молятся, молятся, молятся – за весь мир, за Россию, за скорбящих и озлобленных, на одре смертном лежащих, плавающих, путешествующих, недужащих, страждущих, за от века почивших и тех, о ком некому больше помолиться.

Православные священники возрождающейся России.

Ежедневная молитва о духовном отце кончается словами: «Как соединил Ты нас здесь, на земле, не разлучи и в Небесном Твоем Царствии». Наверное, и даже наверняка, акцент в этом прошении нужно ставить на словах «в Небесном Твоем Царствии». Но люди – разные. И я тихо прошу: «Не разлучи!»

Как показывает практика, Богу мы не доверяем. Только себе. И еще неким действиям, обрядам, ритуалам, ибо в нас очень силен дух язычества. С готовностью внимаем рассказам о том, что и как нужно сделать, «чтобы оно работало». Например, что может быть действеннее, чем прием ровно по одной трети просфоры три раза в день за полчаса до еды? Разве что двадцать миллилитров крещенской воды по понедельникам, средам и пятницам ровно с тремя земными поклонами. Шутка. Таких рецептов нет и быть не может. Но они есть. Такое вот противоречие. Такие рецепты передаются из уст в уста, их часто озвучивают самые разные, иногда вполне авторитетные люди – но их нет и быть не может, потому что нельзя использовать святыни в качестве языческих оберегов или гомеопатических средств лечения.

А как можно? Как правильно прибегать к святыням? С верой и упованием на помощь Божию, а не на число приемов и вес в миллиграммах. Причем это относится ко всему церковному – молитве, акафисту, свечам, святой воде, просфоре, мощам, погружению в святой источник.

Не будем забывать, что Небесный Врач знает наши нужды и готов исцелить душу, тело, семью, поступки, всю жизнь – но если мы обратимся к Нему Самому, а не к оберегам и обрядам, пусть на них и накинута вуаль «церковного», «духовного», «божественного». Помню женщину, задумчиво рассматривавшую медальон в витрине церковной лавки:

– Скажите, а это божественно?

Многие искренне считают, что в церковь нужно ходить от силы несколько раз в год, и «свято» блюдут самостийные традиции. Именно таких редких посетителей храма покойный петербургский священник Василий Ермаков называл «захожанами». Чтобы захожанин пришел в церковь в «неурочное» для него время, нужно, чтобы жареный петух клюнул, и пребольно. Например, кто-нибудь из родных сильно заболел.

И уж тут-то мы сделаем все, от нас зависящее, чтобы получить от Бога то, в чем нуждаемся. Свечи – самые толстые. И побольше. Поставили, помолились, ушли. Теперь все должно быть в порядке. Что это? Магизм чистой воды. То есть такое отношение с духовным миром, когда мы считаем, что выполнение неких действий, ритуалов и телодвижений в обязательном порядке вызовет отклик «оттуда». Я тебе, ты мне. Я тебе, святой Пантелеимон, свечу толстую, богатую, красивую, ты – моей маме выздоровление.

Протоиерей Александр Будников, председатель миссионерского отдела петербургской епархии, назвал это отношение к церкви магическим собесом: «Люди приходят в церковь за решением проблем, предполагая, что, поставив свечу, они компенсируют этим всю душевную работу, связанную с истинной верой».

В ту же ситуацию часто попадают в храме новоначальные – люди, недавно пришедшие к Богу и искренне старающиеся узнать, как и что нужно делать. В любой церкви найдется опытная прихожанка, и часто не одна, которая безапелляционно пояснит, одернет, подскажет, направит, предостережет. К сожалению, часто ее мнение – лично ее, околоцерковное, никакого отношения к настоящей вере не имеющее.

Но даже 5-10 лет ходя в церковь, регулярно исповедуясь и причащаясь, постоянно рискуешь оказаться в сетях суеверно-магического отношения к святыне. Правда, уже сам начинаешь чувствовать: что-то тут не так. И спрашиваешь не у «опытной прихожанки», а у священника.

Околоцерковные суеверия – настолько насущная проблема, что весной 2007 года в Санкт-Петербургской епархии была специально по этому вопросу проведена конференция. Список суеверий, связанных с церковными предметами, действиями и смыслами, очень пространен. Перечислить все нет никакой возможности, да и не нужно. Упомяну лишь некоторые.

Например, по твердому мнению некоторых, если ровно 33 раза прочитать акафист Божией Матери либо святому, то они сделают все, о чем просишь. Вариант: заказать сорокоуст в 7 разных храмах. Еще вариант: подать на Псалтирь о здравии ровно в 3 монастыря, не больше не меньше. Во всех этих случаях налицо магизм, если можно так выразиться, арифметический. Числа кажутся исполненными глубокого смысла и внутренней значимости.

Магически-потребительское мировоззрение требует крайне осторожного обращения со всеми церковными предметами и, в частности, со свечами. Суеверия, связанные с ними, получили даже особое название: «свечное благочестие».

Нельзя, якобы, ставить свечу на подсвечник левой рукой или передавать через левое плечо. И переставить ранее поставленные кем-то свечи – ни-ни! Почему? Никто не знает. Нельзя, и точка. И никогда не узнает. Никакого подтверждения этому ни у святых отцов, ни в Библии не существует. Вариант магии со свечами: скручивают две свечки вместе и так ставят, чтобы «мирно и в согласии жить».

Ясно, что «нужно» ставить свечи только самые толстые, они же Богу понравятся куда больше, чем тонкие и дешевые! При этом бдительно следят: догорела свеча до конца – исполнится желание, сняли наш огарок с подсвечника раньше времени – не исполнится. Ну просто «любит-не любит, плюнет-поцелует», где вместо ромашки – свеча и икона!

Есть еще термин «прожигать свечи» – это значит жечь дома или в ином месте церковные свечи, чтобы «убрать негатив», «снять отрицательную энергию». Для этой же цели используют также ладан. Воскурения, посвященные Богу и Его святым, становятся элементарным языческим «прочищением пространства».

Воду на молебне, по мнению особо рьяных «захожан», нужно освящать только серебряным крестом. При этом крестом до дна бака доставать. Ныряй, батюшка! И еще многие хотят, чтобы священник «хорошенько побрызгал» их во время молебна с водосвятием, а лучше вообще основательно облил. Чем больше святой воды, тем лучше, – рассуждают они. Что капля святой воды море освящает, мы слыхали, но пусть другие рискуют своим здоровьем. А мне, коли уж я пришел, подавайте много полноценной святой воды, иначе не согласен.

Свой блок суеверий и обрядов связан с церковными таинствами. Для исцеления экстрасенсы и бабки-знахарки часто посылают своих клиентов в церковь, окреститься. Да и вообще крещение, как и Святое Причастие, по мнению немалого числа людей, нужно для того, «чтобы здоровым быть», «чтобы порча не пристала». А если она все же пристала, то единственное средство – окреститься заново.

(Я уже об этом говорила. Совершенно дикая, безумная вещь! Крещение – одно на всю жизнь. Ни при каких обстоятельствах человека не «перекрещивают», это большой грех, сектантское изощренное надругательство над Православием, ни к чему хорошему не приводящее.)

Частое причащение Святых Христовых Таин, по мнению некоторых, (прости, Господи!) лечит гастриты и повышает гемоглобин. Соборование – явный знак того, что больной вскоре умрет. (На самом деле, все наоборот, и мы это уже обсуждали: в этом Таинстве подаются благодатные силы для исцеления и примирения со своей скорбью и болезнью, так что часто именно после соборования тяжелые больные быстро идут на поправку.)

Да и с Таинством священства не так все просто, как нам, дорогие, кажется. Вы думаете, что если священник в облачении служит литургию или всенощную – с ним непременно все в порядке? Так вот, чтоб вы знали – особо бдительные, продвинутые (а честно говоря, просто маловменяемые полубезумцы) продозревают, что священник в храме может оказаться «ненастоящим». Что они имеют в виду под «ненастоящим»? Уму непостижимо. Но народ смотрит в корень и говорит по существу: в этом полувменяемом состоянии люди утверждают, что выдаст себя самозванец очень просто – в конце исповеди, накрыв вашу голову епитрахилью, «настоящий» положит ладонь на голову кающемуся, а «поддельный» – нет. Впрочем, может быть, и наоборот. Точно не помню. Главное, что в храме якобы нужно быть крайне бдительным, дабы не попасть на исповедь к иерею-самозванцу. А то так и останешься при своих грехах. Разрешение-то «ненастоящего» священника недействительно!

Воистину, нет пределов человеческой глупости.

Очень бдительно некоторые следят и за тем, чтобы их не покинула благодать. Вообще-то это правильно. После причастия, например, рекомендуется хранить свою душу и тело в тишине и непорочности, дабы не согрешить и тем не лишиться единства с Богом – каковое и есть суть причащения. Но люди часто вкладывают в это совершенно иной смысл, магически-потребительский. Некоторые прихожане после причастия вовсе не разговаривают, и не от благоговения перед принятой святыней, а чтобы благодать «не вылетела». Они активно сторонятся всех вокруг – ведь благодать может покинуть тебя даже от случайного прикосновения! Особенно жалко смотреть на мучения таких «благочестивых» ценителей благодати в храмах, где, как в нашем, например, яблоку упасть негде. Ну-ка попробуй, сохрани себя в тесноте от случайных прикосновений! Между прочим, благодать напрочь «оттягивают» кошки. Коснулся твоей ноги усатый-полосатый – и все. Считай, не причащался. Начинай сначала. Такая вот очередная благоглупость. Недавно я узнала и еще нечто новенькое. К нашим свечницам подошла пожилая женщина с запиской. В ней что-то было написано неверно, и свечница исправила запись. Что тут было! «Я с этой запиской через церковный порог переступила – значит, так ее и нужно подавать, ничего в ней исправлять нельзя!» – горячилась потерпевшая. Чем так страшен церковный порог? Уму непостижимо.

Иконы бывают, оказывается, «сильные» и «слабые». А иконы мучеников в доме держать вообще нельзя, чтобы никто из домашних не мучился. Разговаривают мать с дочерью:

– Ой, я так и знала, Наталья – мученица!

– Ну, ничего, у меня вообще раба Нина!

Место и поза стоящего тоже исполнены внутренних «смыслов». Так, встав под куполом храма, по мнению адептов экстрасенсорики, можно основательно «подзарядиться» космической энергией. (Я помню, как двадцать лет назад сама входила во все церкви, и действующие, и недействующие, развернув ладони вверх – «ловила энергию». Прости меня, милосердный Господи!) А на «Херувимской» кто-то стоит, плотно прижав ноги друг к другу, «чтобы бес не прошел». Правда, неясно, почему бестелесное существо, спокойно проходящее сквозь стены, пространство и время, не протиснется между плотно сжатыми конечностями.

Некоторые носят поясок с молитвой «Живый в помощи Вышняго», надевают кольцо с выгравированной молитвой, кладут в кошелек иконку. Понятно, что, оказавшись вне дома, можно при желании помолиться на икону, которую взял с собой. Однако такое с первого взгляда благоговейное отношение к святыне может быть вызвано и языческим желанием иметь при себе некий оберег, амулет. Предполагается, что икона, кольцо с молитвой или иной освященный предмет может сам, своей собственной силой, защитить от беды. При этом не оказывается никакой разницы между церковным предметом и заговоренным талисманом.

«Зачем же тогда нужны эти кольца и пояса?» – спросите вы с недоумением. Расскажу такой случай. Парень уходил служить в армию. Он был неверующим. Но мать дала ему с собой переписанный 90-й псалом («Живый в помощи Вышняго»), обычно читаемый в опасности, и попросила зашить в солдатскую гимнастерку. Маму он любил и просьбу ее выполнил. Зашил бумажку в клапан нагрудного кармана. А когда в первый раз прыгал с парашютом, тот почему-то не раскрылся. И камнем падая вниз, он вспомнил о материнской молитве, хлопнул себя по нагрудному карману и закричал: «Живый в помощи, спаси меня!» Снова дернул лямки, и парашют сработал! То есть не бумажка спасла мальчика, а то, что он благодаря ей в нужный момент вспомнил о Боге и воззвал к Нему.

Суеверие – это состояние души человека, которая не уповает на Бога, а верит лишь материальным вещам. Которая привыкла торговать и торговаться, покупать и продавать. Родная сестра язычества – магия, т. е. стремление человека подчинить себе духовный мир, быть как Бог. В итоге в душе вместо веры и упования воцаряются идолослужение и магизм.

Об этом еще в I веке писал апостол Павел: «Негодных же и бабьих басен отвращайся, а упражняй себя в благочестии» (1 Тим. 4, 7). Вот как давно процветает культ незнания и полуверы!

Но что же делать? Ведь накажет. Не услышит. Не поможет.

Смешно, честное слово. Смешно и нелепо.

Мы боимся, что нас не услышит и не захочет помочь Творец вселенной, Вседержитель, в чьей руке – каждое наше дыхание и жизнь каждой травинки, и потому пытаемся воздействовать на Него, заручиться какими-то формулами или обрядами, чтобы связать – кого? – Создателя свободы.

Давайте все же думать головой. На Бога воздействовать невозможно. Ему не заломишь руку за спину: «Делай, как сказано, кому говорю!», Его не объедешь на кривой кобыле: «Вот я туточки и тамочки, бочком – и с черного хода в рай». Нет, все подобные затеи, хотя и крайне соблазнительны, заранее обречены на провал.

Как же быть? Просить.

И Тот, Кто знает все наши нужды, Кто ведает, что нам на пользу, а что во вред – подаст все необходимое. И подстраховаться тут никак не получится.

Все христиане знают на собственном опыте – Он помогает. Просили Его, Его Мать, святых – и получали просимое. Получали и получают самыми странными способами и в самых невероятных обстоятельствах. Об этом не принято особо распространяться, потому что, с одной стороны, дело глубоко личное; с другой – никаким чужим опытом никого не убедишь; с третьей – любой христианин настолько часто встречается с подобными ситуациями, что говорить о них особо – вроде как с восхищением сообщать: «Нет, ты только подумай – прихожу в магазин, а там, представь себе, есть хлеб!»

Но все же расскажу один недавний случай; он поразил меня не тем, что произошел, а, если можно так выразиться, «чистотой эксперимента».

В очередной раз оставшись без денег до понедельника (была пятница), в очередной раз попробовала одолжить 500 рублей. И – ноль. Не у кого. Кто не уехал на дачу, остался на выходные в городе, у тех тоже кошельки опустели, а у кого и есть, у тех уже одолжено. Ну ладно, не впервой. Хотя до понедельника, когда получу зарплату, жить не на что. «Одолжу в церкви», – решила я. Но вечером на всенощной та же картина: кто в храме, у тех просить невозможно, а у кого бы попросила – тех нет самих. Лето, субботний вечер, народ поразъехался. Вот тут осталось лишь прислониться к стенке:

– Господи, ну и как Ты это разрешишь?

Спустя пять минут мне протягивали пятисотрублевую купюру:

– Вы платили недавно за распечатку материалов.

– Но я платила гораздо меньше, почти вдвое, никак не пятьсот рублей.

– Именно эта сумма – благословение отца настоятеля.

Похожее происходит с каждым из нас на каждом шагу, просто мы не всегда это отмечаем и вообще замечаем. Неблагодарные мы, что ли? Похоже на то.

Современная притча. Умер некий человек и предстал перед Господом. И говорит Ему:

– Боже, почему Ты заставил меня одного сражаться со всеми бедами моей жизни?

– Нет, Я постоянно был рядом с тобой, помогал и поддерживал, просто ты не замечал Меня. Смотри.

И показал Господь человеку его жизнь: все события ее, все скорби и радости, весь путь его от рождения до смерти. И где шла цепочка следов человека, там рядом тянулась еще одна – от Божьих шагов.

– Но посмотри! – воскликнул человек. – Там, где моя жизнь делалась вовсе невыносимой, где меня одолевали скорби, – отпечатки лишь одной пары ног. Ты оставлял меня тогда!

– Нет, – отвечал ему Бог, – Я нес тебя на руках.

Не услышать, не заметить легче легкого. Он не вторгается в нашу душу под гром литавр и хлопанье бича. Тихо стоит рядом и ждет доверия к Себе. Что за слово: «доверие»? В нем так ясно слышится вера до конца, до предела. Будь «доверие» глаголом, я бы назвала его глаголом совершенного вида от «веры». Завершенность, окончательность, доведенность до конца: я полностью верю Тебе, до-вер-яю.

– Пост – нарушение свободы человеческой, о которой вы так любите кричать.

– Зачем Богу, чтобы я не ел мяса, Ему от этого не холодно не жарко.

– Мы и так живем скудно, у нас пост непрерывный, дальше поститься просто некуда.

– За что вы, верующие, так ненавидите тело и обычные человеческие желания? Если их дал Бог, значит, они нормальны и их нужно удовлетворять.

– Если Бог меня любит и уважает, то Он стремится, чтобы моя жизнь была радостной.

– Бог всеведущий, Ему не нужны подтверждения моей любви в виде ограничений в пище.

– Любовь к Богу никак не связана с гастрономией.

Пожалуй, ни за что так ожесточенно не спорит человек, как за свое право не соблюдать пост. При этом, заметим, на диете народ сидит поголовно и радостно, даже лечебное голодание протеста не вызывает. Почему же такая ярость охватывает нас, лишь только речь заходит об ограничении в пище не ради тела, а ради духа?

Думаю, потому что это самое страшное, кажущееся угрозой самому существованию: меня хотят уморить голодом. Если я сижу на диете, то воля тут – моя. А если пощусь, то отдаю себя – как кажется – в волю иную, чужую, внешнюю, в волю другой личности. Кому-то нужно, чтобы я перестал есть. И подступает утробный страх за жизнь и накатывает ярость – меня хотят убить, но я не дамся.

Эти ощущения тем более иррациональны, что пост мирян никак не предполагает голодовки. Ограничения при диете, не говоря уже о лечебном голодании – несравнимо жестче и неприятнее.

Здесь снова воюет дьявол.

У Адама и Евы в раю был единственный запрет – не есть плоды с древа познания добра и зла. Соблюди они эту заповедь – история пошла бы совершенно иначе. Все более и более делались бы подобными Богу они, и их дети, внуки и прочие потомки. Бессмертные, безгрешные и счастливые, все больше раскрывались бы они в служении Богу и друг другу, а мир продолжал бы быть райским цветущим садом. Эту-то единственную заповедь и заставил их нарушить дьявол, убедил – не нужно долгого пути развития, не нужно любви и многих лет стараний, просто скушайте яблочко – и станете как боги.

Так в мир вошли грех и смерть.

Вошли страсти, порождающие грех. Страсть гордости – ибо люди захотели стать как боги. Тогда, в раю, впервые родился слоган «Человек – это звучит гордо». Страсть к обладанию – когда Ева увидела, «что дерево... приятно для глаз и вожделенно» (Быт. 3, 6). И страсть угождать своей плоти, в первую очередь – пищей: «И увидела жена, что дерево хорошо для пищи» (Быт. 3, 6). Так и повелось с тех самых пор, с первых на земле людей. Никакого отказа себе! Ни самомалейшего ущемления гордости, плоти, желаний.

Тот единственный плод, съеденный ими поперек воли Отца, отлучил от Бога и их самих, и нас, их потомков. Потому что люди сказали: «Да будет воля наша, а не Твоя». Ну что ж, ваша так ваша.

– Я дал вам свободу, хотите жить сами – живите.

Зато каждое яблоко или иной кусок, не съеденный ради выполнения Его воли, соединяет с Ним нас и наших детей, внуков и правнуков. Потому что:

– Да будет воля Твоя, а не моя. И моя свобода – в том, чтобы любить Тебя и верить Тебе, и тем самым идти к Тебе, приближаться и соединяться.

Но вновь и вновь к нам приступает сатана и искушает:

– Подумаешь, грех! Это они специально так говорят, не нужно твое пощение Богу.

Заставить его умолкнуть можно, лишь продолжая подвиг. Христос сказал нам: «Сей же род изгоняется только молитвою и постом» (Мф. 17, 21).

Архиепископ Нафанаил (Львов) считает, что даже самый грубый, самый чувственный пост, с объеданием грибными пирогами и ягодными ватрушками, все же приближает человека к Богу. Потому что когда эти пироги и ватрушки, салаты на постном майонезе и кремы на соевом молоке уже в рот не лезут, когда вся похоть кричит: «Хочу мяса!», человек отвечает своему чреву:

– Вот тебе, бедное мое, еще ватрушечка, но мяса не получишь. Пост. Бог и Церковь не велят. Потерпи, бедняжка, мы с тобой возьмем свое, оттянемся на разговинах.

Да, даже такой пост – все же шаг именно к Богу, а не в преисподнюю.

И никак не заменяет добровольного поста – вынужденный голод. Помню, кума со своими взрослыми детьми сидели несколько месяцев на чае с булкой и пустых макаронах. Настал Великий пост. И тут же – на первой неделе поста – ей подвалили нежданные деньги. Что было делать? Она вышла из положения достойнейшим образом: сама продолжала питаться булкой, а детей-подростков спросила, как они решат сами. Сын, которому церковь – не указ, взял деньги и пошел за сосисками, а дочка, закусив губу, отрезала себе кусок булки и села рядом с мамой. Это было несколько лет назад. С тех пор наша девочка вышла замуж за чудесного молодого человека, тут же обвенчалась с ним, по воскресеньям они с мужем стоят на литургии, а потом отправляются на занятия в воскресную школу. Ее мать заканчивает институт по курсу иконописи, ее работы – по-моему, неизменно лучшие на курсе. А сын – ну что сын? В целом, ничего себе. Как жил, так и живет без Бога и церкви. Все при своем. У каждого свой вектор.

Единственное, что радикально изменилось с того поста – больше в этой семье такого продолжительного и полного голода не бывало. Пока без излишеств, бывает весьма и весьма туго, но Господь не оставляет верных Себе. Ибо они проявили верность, выбрав Его – хотя имели все основания предпочесть сосиски.

Что же касается «нормальности» и «законности» требований тела, то теперь, пожалуй, уже нет людей, не слыхавших о том, что наше обычное питание чаще всего как раз ненормально, избыточно, сверхкалорийно. Телу оно только вредит. Нет у тела «врожденной» потребности ни в колбасе, ни в мясе. Белка – да, в какие-то моменты может требоваться больше. Но, во-первых, радеют-то не о белке, как правило, а о вкусном жирном куске мяса с приправами. А во-вторых, даже у активно растущих детей и подростков пост не вызывает сбоев в физическом развитии. На Руси издревле поститься начинали, лишь только переставали сосать материнскую грудь. Вместе со взрослыми. По полной программе. И ничего, вырастали – богатыри, не вы, как утверждает классик.

Увидим же, что наше тело требует не «нормального» и необходимого, а – излишеств. Отказав ему, ничего не потеряем. Зато приобретем – закаленную волю и Божие расположение.

Апостольское правило отлучает от Церкви Христовой тех, кто не соблюдает постов. И понятно, почему. Пост – наше реальное, пусть маленькое, послушание Богу и Церкви. Свидетельство, что мы служим Ему, а не сатане.

Святой Василий Великий писал: «Я тварь, но получил задание стать богом». Человек свободен не принять это задание. И тогда – живи как хочешь, и ешь что хочешь. Но если решил, что Бог – твое спасение и надежда, если просишь Его о своих нуждах, признаешь Отцом – изволь поститься. Третьего – увы! – не дано.

А это трудно?

Нелегко, если – без благословения, если не бывая на исповеди и не причащаясь. В первые годы я испытывала настоящие ломки, вроде тех, когда бросала курить. В мозгу стучало молотом:

– Колбасы, колбасы, колбасы, колбасы. Притом что колбасу не люблю и не ем.

Правда, в отличие от молитвенного правила, к посту можно привыкнуть и даже со временем полюбить его просто по навыку. Прожив первое трудное время, пообвыкнув, люди начинают достаточно спокойно поститься. Только все же при этом должно соблюдаться условие – помнить, что это дело для Бога, а не для тела.

Но когда пост – еще и не просто отказ от определенных видов пищи, а духовный подвиг, бой за свою душу, за Христа в тебе; когда пост – это удержание языка от зла, всей жизни от греха – насколько возможно; когда пост – это частая исповедь и причастие. Тогда все делается совсем иным. Как в старой песенке: «Вся жизнь потекла по весенним законам...»

Тогда радуешься:

– О, скоро пост!

О, какие мы умные и эмансипированные. Все можем. Зарабатывать деньги и содержать семью? Пожалуйста. Делать карьеру? С нашим удовольствием. Провернуть небольшой ремонтик, пока муж лежит на диване, а сын сидит за компьютером – даже не переставив ни диван с компьютером, ни мужа с сыном, но лишь натянув над ними временную пленку, чтоб водоэмульсионка не капала на дорогостоящую, купленную тобой же технику? Да без проблем. Причем после работы и сварганив предварительно супчик. Выдрессировать среднеазиатскую овчарку тоже можем, правда, это посложнее – животное не обманешь, оно твою женскую природу, в отличие от супруга, за версту чует.

Итак, я могу почти все.

Но почему, придя в отремонтированную квартиру, окинув взором свой дом – полную чашу, запираешься в ванной комнате и рыдаешь в голос, заглушая свой вой шумом льющейся воды?

Почему в итоге муж хлопает дверью и удаляется навсегда в неизвестном тебе направлении?

Почему ребенок вырастает не таким, как мечталось и грезилось?

Почему с годами нарастает нестерпимое чувство, что сидишь у разбитого корыта?

Сестры мои, что мы делаем с собой?

Бог создал мужчину и женщину как единое целое. Потому и взял материалом для Евиной плоти – плоть Адама. И назвал свое творение человеком: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их» (Быт. 1, 27).

Только вместе с мужем женщина полноценна. Не рядом, а единой плотью, единой душой живя. Причем на одну нашу жизнь нам дается один муж.

Да, есть еще монахини. Но они – невесты Христовы.

Да, бывает, что не сложилась семья.

Кстати, почему именно – не сложилась? Почему не встретился на путях твой единственный?

Нас все это категорически не устраивает. Мы выбираем мужчин не для жизни вместе до гробовой доски, а душу погреть, пока греется (и это в лучшем случае!). Потому ждем и требуем любви – хотя именно женщина призвана дарить любовь и согревать всех вокруг. Потому, как надоест, мигом бросаем неудачный вариант и ищем чего поприличнее.

В итоге скорбь и одиночество.

Но ведь пьет! Бьет! Денег в дом не несет! Не лю-у-бит! Причин законного возмущения множество.

Помню, в знаменитой книге Дейла Карнеги много лет назад меня поразила одна мысль. Представьте себе, пишет Карнеги, что ваш супруг – ангел во плоти. Нет у него ни одного изъяна, который бы раздражал вас. Всем хорош. Представили? Теперь честно и беспристрастно взгляните на саму себя. И зачем вы ему? Очень освежающий взгляд на проблему, не правда ли?

Зачем ты за него замуж выходила? Зачем детей от него рожала? Не знала, что он собой представляет? Брось, просто не хотела знать и видеть. Влюбилась? Так ведь именно влюбленность открывает нам сокровенное в человеке. Его истинную суть, а остальное, дурное, что лезет в глаза чуть позже – шелуха, наносное. Надоело давиться шелухой, не отчистить тебе вовек вновь эту луковку?

Да, мое «хочу» – мой единственный кормчий. Потому и бьюсь о рифы, тону, иду ко дну.

Из проповеди настоятеля протоиерея Сергия Филимонова:

«Самое главное и самое страшное – то, что русскую женщину, превращая в советскую, отучили быть покорной воле Божией. А ведь покорность Богу означает и покорность мужу, который поставлен главой.

„Почему я должна ему подчиняться? Кто он такой? Я умнее его, у меня высшее образование, а он плотник (или дворник, или слесарь)“. А кто тебе дал право оскорблять и унижать мужа? Ты по любви выходила за него, почему же теперь пренебрегаешь тем, кто дан тебе Богом? Но, высоко держа гордую голову и забывая о том, что браки совершаются на небесах, что ни один человек в жизни не встречается нам случайно, женщина начинает командовать в семье. И сама же от этого проигрывает, сама же терпит страшные скорби, теряет любовь и уважение мужа. Мужу не нужны в семье командиры, ему нужна любящая помощница, нежная жена, которая будет воспитывать детей. А она не умеет, не может и не хочет нести тот крест, который подает ей Господь.

Да, этот крест очень нелегок. Мужчины разные: одни хотят работать – другие нет; одни хотят служить в армии – другие нет; одни желают идти по честному пути – другие им пренебрегают. Но ведь ты отдавала себе отчет, за кого выходишь замуж, на каких принципах строишь брак. Желала ты непременно выйти за честного человека или же сознательно не увидела в своем избраннике зачатки будущего пьянства, нелюбви к детям, пренебрежения тобой как женщиной и человеком? Так что же теперь стонешь? Проси у Бога прощения за то, что совершила; проси крепости и силы нести крест, который тебе дан для того, чтобы ты спасла свою душу. Непослушна жена мужу – значит, непослушна Богу и Его воле. И Господь делает детей точно такими же – для того чтобы ощутила заблуждающаяся, что она творит, как поступает по отношению к своему Создателю, насколько далека от образа Пресвятой Богородицы и Приснодевы Марии.

Как Пресвятая Богородица несла Свой крест? С каким смирением Она приняла благовестие Божие и пророчества, которые касались Ее, все то, что происходило с Ее Сыном: когда Сын покидал Ее, когда благовествовал, умирал, когда Его распинали на Кресте – все это Она восприняла как Божию волю.

Когда Господь видит, что женщина покорна в своем крестоношении, Он все раскладывает по своим местам. Приходит время, и муж бросает пить, в семье наступает мир и порядок, все устраивается. Если муж был случайным человеком в ее жизни, она со временем обретает другого супруга, который действительно послан ей Богом – за ее смирение и терпение страданий. Но происходит это, только когда женщина хочет исполнять волю Божию. А если не исполняет ее, то вместо спасения ее жизненный крест становится для нее крестом позора. Она остается одинокой, дети не слушаются, злословят собственную мать, говорят ей кощунственные слова, предают, бросают, выгоняют ее на улицу, – вот что она пожинает в старости. Если она непослушна воле Божией, то крест позора открывается ей в конце жизни: она остается у разбитого корыта. Не зная молитв, не зная порядка богослужений – она не может молиться, не умеет общаться с Богом. Вот такой удручающий итог.

Господь милостив. Он старается каждого, кто перенес скорби и страдания, хотя бы в конце жизни привести к покаянию. Чтобы они припали к своему Творцу, чтобы, оглянувшись на свою предыдущую жизнь – жуткую, безнравственную, непослушную Богу, с разрушением своей семьи – от всего сердца оплакали содеянное. Господь дает возможность той, которая всегда высоко поднимала голову, низко склонить ее пред аналоем с Крестом и Святым Евангелием и искренне покаяться в заблуждениях и страшных поступках, которые до этого совершала».

С точки зрения житейской, венчание – это всегда хорошо. Но насчет расхожего мнения, что венчанный брак – это на всю жизнь, можно и поспорить. И даже доказать своей жизнью, что это вовсе не так. Что церковный брак расторжим ровно с той же легкостью, что и невенчанный. Или почти с той же. Поставив себе эту цель, давайте двинемся к ней кратчайшим путем. Ибо чего время-то зря тратить, верно? Жизнь коротка, и успеть нужно многое.

Прежде всего определим, зачем муж решил венчаться? Если он церковный и верующий человек, то сломать брак вам будет нелегко. Зато тем интереснее. Чаще, однако, супруг венчается либо потому, что сам находится на пути к вере и воцерковлению, либо любит вас так сильно, что готов на все, лишь бы всегда быть вместе. Тогда покончить с его иллюзиями легче легкого.

Венчание полезно по ряду причин. В том числе потому, что есть надежда – мужу в церкви понравится, он втянется и станет ходить к исповеди, где ему будут регулярно вправлять мозги, когда начнутся проблемы в семье. А они начнутся, пусть не сомневается! Существует реальный шанс, что священники сослужат тебе неплохую службу (они и поставлены на то, чтобы служить – какая разница, Богу или тебе, образу Божию?) – наставят благоверного на путь праведной семейной жизни и помогут тебе в деле построения твоей личной малой домашней церкви. В которой супруг – необходимое звено. Не меньше. Но и не больше. Строить-то тебе! Ибо что он, убогий, может построить толкового?

Прежде всего, заведи в доме жесткий военизированный порядок: сказано – сделано. Надеюсь, ты достаточно продвинута, чтобы знать – глава в семье тот, кому глава Христос. Так что глава семьи – ты. Мужу остается внимательно слушать распоряжения, поворачиваться через левое плечо и, печатая шаг, идти исполнять. Хорошо бы еще развесить по стеночкам особо милые твоему сердцу высказывания святых отцов и при случае указывать на подходящее.

Делается это не ради удовольствия – какое тут удовольствие! семейный крест! – а чтобы все шло по чину, благообразно. В качестве главы семьи ставь супруга на место и прижимай, чтоб не выполз. При этом требуется одновременно делать две вещи: резко пресекать все его попытки что-либо решать в доме – и требовать стать главой семьи. Цели взаимоисключающие? Ну и что! Бог все управит!

Не забывай, что «жена да убоится мужа своего»! Всячески подчеркивай, что убоялась раз и навсегда. «Дорогой, можно я куплю себе вот эти сапоги?», «Куда поедем летом?», «Как скажешь – не пора начинать ремонт?». Только не переиграй! Пусть не думает, что властен отказать тебе в сапогах или ремонте. Правильный ответ мужа воцерковленной жене: «Я поручаю это решить тебе, дорогая», – чмок-чмок и на работу. А ты за сапогами и обоями. Волки сыты, овцы целы, во всем мир и благоволение.

Жена – она мужу кто? – помощница. С этим тезисом справиться бывает трудновато, но рук мы не опустим. Молча имеем в виду: «А в чем помощница-то? Это еще вопрос, кто кому тут помогает, причем неважно помогает». Но вслух этого – ни-ни! Вслух – одно сплошное соучастие в делах: «Чем помочь, дорогой? Твои стихи не отредактировать ли, а то уж больно поганые стишки ты накропал в этот раз, как, впрочем, и всегда», или «Милый, обрати внимание – у тебя джинсы грязные, постирай, котик, перед людьми стыдно», или «Зайчик, когда закончишь вскапывать грядку, позови меня, я тебе покажу, что еще нужно сделать». Сил не жалей, помогаючи, выкладывайся по полной! Пусть ценит.

Телевизор, как знает любой воцерковленный христианин, – зло. Его лучше всего просто с треском выключать. Как и компьютер. Из сети. Уселся благоверный в кресло перед ящиком, припал к Warcrafty, залез в чат – принимай меры сразу. Для его же пользы. Чтоб души своей бессмертной не марал. Да и детям пример дурной ни к чему.

К сожалению, молча вырубить электроприбор из сети позволят не все мужья. И если тебя угораздило выйти замуж за существо не просто бездуховное, но еще и играющее бицепсами и желваками, тактику придется изменить. Он включает телевизор или компьютер – а ты к иконам. На молитву. По возможности так, чтобы видел. Уши можно заткнуть берушами. Тогда тебе не помешают выкрики из компа: «На нас напали!», а ему твои молитвы будет хорошо слышно, – пусть благодать хоть так действует, помимо его воли. Прочитала вечернее правило – садись конспектировать святых отцов. Попросит ужинать – откажи. Мол, не барин, сам приготовь – все равно дурью маешься у включенного ящика, а у меня завтра зачет в воскресной школе.

Если правильно поставить дело, то воскресная школа вообще очень освежает супружеские отношения. Ты утром на литургию, после нее – на занятия. Когда между богослужением и занятиями перерыв достаточно долгий, не вздумай ехать домой! Проси послушания в храме – любого. Вымыть пол, почистить подсвечники, посадить цветочки, подежурить в притворе – и все, разумеется, с молитвой за него, заблудшего и от храма отпавшего. Кто ж и помолится о муже, кто ж и поработает Богу ради его души, как не любящая жена! Не хочет с тобой в церковь? И не надо. Насильно в рай не тянут. Невольник – не богомольник. Пускай сидит дома. Один или с детьми. Начнет тоже уходить по воскресеньям (рыбалка, друзья, пиво-водка, дополнительная работа, прогулки по городу с фотоаппаратом) – принимай это в штыки. Дома дел невпроворот, белье не глажено, ковры полгода не пылесосились, собака не стрижена, кот не кастрирован – вот и занялся бы.

Можно, конечно, и насильно в рай... Но все же взрослый мужчина – это тебе не маленький ребенок. Притащить его в церковь, если он решительно туда не хочет, практически невозможно. Разве что слезами или угрозами. Да и те работают лишь на заре семейной жизни.

Чтобы жизнь супругу сахаром не казалась, неплохо почаще подчеркивать, что церковные дела для тебя – все, а его место – за печкой. Уходишь воскресным утром в храм – не вздумай приготовить завтрак или – с ума вы сошли что ли? – оставить дома готовый обед. Пельмени купит и сварит. Не маленький. У тебя дела поважнее, чем его утробу набивать – ты за него молиться идешь!

Посты: четыре многодневных, несколько однодневных, среды и пятницы. Ты, понятное дело, их соблюдаешь. Вот и он, грешник, пусть хоть в еде поужмется, может, его Господь хоть за это помилует. Что значит: «Не хочу»? Просто не готовь скоромного в эти дни. Семь недель Великого поста без мяса, рыбы, яиц и молочного для человека, который поститься не хочет – отличное испытание на выносливость. К сожалению, проконтролировать его еду вне дома тебе не удастся, но тем с большей ответственностью подойди к семейному меню. Например, пара ложек овсянки на воде и чашка чая без сахара на завтрак, тушеная капуста и гречка на ужин. И никаких разносолов! День за днем – именно овсянка и греча с капустой! Это прекрасно сбалансированный, полезный, сытный постный домашний стол. Бывает, мужчина от голода звереет, начинает грубить, вообще опошляет высокое – что делать, терпи. Проси простить грешника, ибо он не ведает, что творит. Отмаливай бедного.

Что касается интимных супружеских отношений, то возможности испортить мужу жизнь здесь практически неограниченные. Православная Церковь установила около 200 постных дней в году. Соответственно, и ночей. Добавь сюда периоды женских недомоганий – и что останется твоему благоверному? Практически аскеза. Во всяком случае, это явная аскеза с мирской, современной точки зрения. Но это же не твоя точка зрения, правда? Пусть падший мир извращается, а ты своему мужу не позволишь в ад катиться, нарушая телесный пост!

Особо продвинутые жены могут себе позволить игру с условным названием «Православное динамо». У Эрика Берна в книге «Игры, в которые играют люди» предложена супружеская игра «Динамо», суть которой – соблазнять, искушать, манить и обещать, но к телу не допускать. Так и действуй. Сестринский поцелуй, дружеское объятие, нежное пожатие руки – а при попытке ответить тебе тем же скорбно, кротко либо гневно (по ситуации): «Милый, – пост!» Начнет настаивать – уходи спать в детскую. В конце концов, оденься и встань на молитву. На долгую. Пока не заснет (подлец такой, неужели заснул все-таки?).

Во внешности блюди себя строго. Стоптанные башмачки, длинная юбка (без разреза!), мешковатые, но чистенькие кофточки должны стать твоей униформой. И не только для дома. Носи их повсюду. Идешь в храм – чем непригляднее, тем лучше. В магазин – само собой. В школу к ребенку. На службу к мужу. В гости. На работу. Неловко ему идти рядом с тобой? Потерпит. Скромная жена – мужу украшение.

Разумеется, никакой косметики и духов, желательно обходиться также без крема и дезодорантов. Мыло – только детское. Шампунь – дешевенький.

Колготки покупаем не тоньше 70 den (так практичнее) и зашиваем, пока есть что зашивать. Парикмахерские обходим как пристанища разврата и греха.

Все это дает не только моральное удовлетворение, но и экономит семейный бюджет – женская элегантность стоит денег. И немаленьких.

Глазки в землю. И короткими межхрамовыми перебежками: «Кирхен, киндер, кухен».

Театры, музеи, выставки, концерты – изредка и только если на православную тему. Книги – тоже. Лучше всего, конечно, просто выкинуть из дома все мирские издания кроме справочников, словарей, энциклопедий, книг по специальности (пусть хоть деньги зарабатывает!) и учебников детей. Остальное – от лукавого. Нечего читать о страстях человеческих и ими разжигаться. Найдешь под диваном газету или журнал – скорбно и молча неси в помойку. Не забудь поджать губы и вздохнуть.

Венцы, которые над вами держали, – не только царские, но и мученические. Брак – мученичество. Пусть не забывает. И сама не забывай, всем показывай, что ты кротко несешь свой крест. Терпеливо создавай общественное мнение на эту тему. На всех уровнях.

В первую очередь, втягиваешь детей. Они должны быть полностью в курсе дела, какой папа плохой и как мы за него страдаем, пытаемся спасти. Пусть присутствуют при попытках вразумления. Услышат много полезного для себя. И о том, какие папины грехи мама считает особенно недопустимыми; и о том, что она вообще думает о папе; заодно получат образ отношений в семье: воинствующий матриархат должен передаваться по наследству, по роду, от матери к детям! Когда чада доходят до стадии полного неуважения к отцу, можно вздохнуть с облегчением: уж этого мужчина точно не вынесет, и, значит, цель близка.

Всем окружающим рассказываешь о муже только плохое. Про хорошее чего говорить-то? Дело семейное. Что он весь мелкий ремонт по дому делает, выходки твои терпит, грубого слова никогда не скажет, за словарем для ребенка на другой конец города мигом собрался, – да кому это интересно? То ли дело поведать, что пивком благоверный балуется неумеренно и денег в дом почти не несет. Это темы для нецерковных друзей и родных.

На верующих братьев и сестер отлично действует кроткий вздох: «Год у исповеди не был...» Тут тебя бросаются утешать, что все, мол, образуется и перемелется, что неверующий муж верующей женой освящается (так апостол Павел говорит), и ты укрепляешься в собственном мнении о себе (хорошей) и о нем (никудышном, заблудшем, немощном). Обретаешь свежие нравственные силы для борьбы.

При некотором навыке, должном драйве и изрядной доле либо глупости, либо наглости можно использовать в своих целях даже священников, даже духовного отца. Раз за разом исповедуя, что обидела мужа, не поняла, осудила, тонко объясняя – а как без этого? – за что именно осудила и обидела. В промежутках между исповедями почаще подходишь за духовным советом: «Что делать, батюшка? Он...» Несколько лет – и дело в шляпе, духовник недолюбливает твоего благоверного. Он этого не покажет. Он этого, может быть, даже не испытывает. Неважно. Главное – твоя собственная уверенность, что батюшка на твоей стороне. (И не говорите мне, что он на стороне Бога, попираемого мною в этом браке, все равно не поверю!) И ты можешь теперь восклицать: «Даже священники! Даже священники...»

Ты по натуре мягкая и добрая, железной рукой вести семейный корабль в спасительную гавань – не твой имидж? Будь слабой и кроткой. Это тоже неплохо. Христианнейшее смирение, глазки долу, на любое требование мужа: «Я должна получить благословение». Но уж тогда благословляйся на все – от выбора школы для ребенка до покупки картошки. Есть, конечно, опасность, что духовник отправит тебя решать эти вопросы к мужу. Однако сдаваться не следует. Имеет смысл все же раз за разом подходить к нему за благословением на семейные дела, пусть даже он давать его не хочет, уверяя тебя, что решать данные вопросы – дело мужа, а его, духовника, дело – заботиться о спасении твоей души.

Образ тихой жены-христианки очень выигрышен. Вся она робкая, нежная, нетребовательная. А чего требовать-то? Ясно, что такой грешнице ничего хорошего Господь не подаст – и мужа в том числе. В ответ на вопрос, как поживает супруг, отвечай кротким вздохом: «Спасительный у меня муженек, прости Господи».

Само собой разумеется, что благословения, советы, наставления и увещевания священника необходимо принимать крайне избирательно. Потому что – тебе же виднее! Говорит, к примеру, тебе духовник: «Перестань орать на него, он уйдет», – немедленно возгревай в душе воспоминание о лучших минутах семейной жизни (пока они еще есть). И уверенно отвечай сама себе ахматовским: «Он тихий, он нежный, он мне покорный, влюбленный в меня навсегда...» То есть, конечно, я постараюсь вести себя потише, но если не получится – ничего страшного. Муж у меня венчанный, любящий, кроткий. Батюшка ошибается.

Итак, что же должна как «Отче наш» знать и как утреннее молитвенное правило исполнять христианка, желающая привести мужа к спасению, пусть даже ценой потери этого самого мужа? Кратко резюмируем вышеизложенное:

1. Учить, наставлять, заставлять исполнять церковные правила, неустанно устроять на дому царство буквы закона.

2. Давить авторитетом Церкви, священников и своим собственным – чтоб головы не смел поднять.

3. Создавать семейное и общественное мнение.

Никакой брак этого не выдержит. Проверено. Следует, правда, признать, что благодать венчания действует достаточно ощутительно. Соединяет, спасает, скрепляет, хранит. Но все до известного предела. Зачем тебе дана свободная воля? Чтобы творить ее, не так ли? Вот и твори. Явно – руки в боки – или интонационно скромно смешивай супруга с землей, лишай всего, чего можешь, главное – человеческого достоинства.

Поняв, что брак рассыпается, муж уходит. Потихоньку, полегоньку, постепенно – в работу, в запои, в тусовки, в блуд. Ничего, мы потерпим, подождем, помолимся.

Брак – это Таинство.

Он нерасторжим.

Куда голубчик денется с подводной лодки с перебитой рацией?

Однако в итоге благоверный тебя покидает. Цель достигнута. Но поскольку ты ее все же как свою цель не осознавала, на некоторое время наступает шок. Как он мог? Нас Господь соединил в вечности, а он.

Ничего. Все можно пережить. Значит, воля Божия о нас такая – развестись. Никакого анализа происшедшего, ни в коем случае! Ты так страдаешь, шутка ли?

Здесь начинается новое, неизведанное доселе удовольствие. Рыдания-стенания, всеобщее понимание и сострадание, друзья часами и месяцами терпят твои излияния, детей настраивают на понимание (что при этом испытывают дети, это их дело, не твое). Ты с удовольствием выслушиваешь от друзей: «И хорошо, что ушел», от ревнителей Православия: «Терпи, это твой крест». Жизнь проходит не зря, одно дело сделано, венчанный брак разбит. Твое реноме укрепилось немеренно, ибо ты, как всегда, оказалась права – ведь все время пыталась спасти грешного супруга, наставить и вразумить, но он сам не захотел быть спасенным, сам выбрал дорожку в ад.

На кольце царя Соломона была надпись «Все проходит». Спустя год-два, оправившись окончательно, ты уже не рыдаешь в голос при первом упоминании о твоем бывшем. И вот тут-то начинаешь видеть, при каких бонусах осталась! Всем встречным-поперечным рассказываешь, что он с тобой развелся, разрушил венчанный брак. Полной грудью вдыхаешь ужас и сочувствие слушателей. Скромно, но достойно стоишь на исповеди, в тихой уверенности, что твой духовник полон к тебе, несчастной, сострадания (это наверняка не так, но ты об этом все равно не узнаешь). И, наконец, апофеоз – решаешь отныне посвятить свою жизнь, отвергнутую супругом, – кому? Правильно. Богу! Ты взлетаешь и паришь в небесах обетованных – высоко, духовно, благородно! Можно удариться в церковное делание, можно начать посещать больных, заключенных и сирот. Много чего можно.

Правда, остались дети.

Но они так похожи на него, что из них явно ничего путного не вырастет.

Нет-нет, только к Богу! Вперед и с песнями.

Неизвестно, правда, что отвечать Ему, когда Он спросит: «Где муж твой, которого Я дал Тебе?»

В идеале – ежедневно. Так и поступают монашествующие. Но поскольку мы с вами не иноки и не священнослужители, давайте говорить не об идеале, а о реальности.

Нормальный воцерковленный христианин бывает на службе не реже, чем дважды в неделю: вечером в субботу на всенощной и утром в воскресенье на литургии.

Разумеется, и на Пасху – всенощное бдение плавно и постепенно перетекает в литургию, долгая радостная ликующая служба длится всю ночь.

К этому добавляются еще 12 главных христианских праздников (они так и называются: двунадесятыми), когда вечером накануне и утром нас тоже ждет храм Божий.

Празднуются и дни памяти особо чтимых святых. Это «два Николы – летний и зимний», т. е. память святого Николая, архиепископа Мирликийского чудотворца, 22 мая и 19 декабря, соответственно; святого великомученика Георгия Победоносца 6 мая, великомученика и целителя Пантелеимона 9 августа. Особо отмечаются и дни чтимых икон, особенно Казанской иконы Богоматери 21 июля и 4 ноября.

Пристальное внимание уделяется посещению храма Великим постом. На первой неделе первые четыре дня по вечерам читается Великий покаянный канон преподобного Андрея Критского, быть на нем нужно непременно – это настраивает душу на правильное прохождение поста. На последней неделе Великого поста – Страстной – особые богослужения. Вообще в дореволюционные годы в эти две недели никто в России не работал, народ поголовно стоял в церквах.

По субботам на второй, третьей и четвертой неделях Великого поста идут службы поминания усопших, это известные всем родительские субботы. Наши усопшие ближние ждут наших молитв о них, эти прошения ко Господу реально изменяют и облегчают их загробную участь. Так что если вы любите умерших родных и желаете им добра, хотите умолить Господа об их доброй участи в вечности, не стоит пропускать эти службы. Кстати, в году есть еще несколько родительских суббот, когда православные особо, усиленно молятся об усопших.

Усопших поминают также на панихиде или литии (это названия кратких служб, проходящих обычно по окончании литургии) непременно в дни их рождения, смерти и именин.

Свои собственные именины – то есть день памяти вашего святого покровителя – непременное время посещения храма. В этот день принято причащаться, поэтому в церкви нужно быть и накануне вечером, и в сам день именин на литургии.

Престольные праздники – дни празднования святого или события, в память которых назван храм, прихожанином которого вы являетесь – большой праздник в каждом приходе. Настолько большой, что если этот день выпадает в пост, на него следует некоторое послабление: например, рыба в день, когда остальной православный люд рыбу не ест.

В общем, вы начинайте ходить в храм – а повод всегда найдется. Только не нужно заранее пугаться и шарахаться. Пока что, на первых этапах, от нас с вами требуется лишь бывать в храме по воскресеньям с утра. Остальное начнет добавляться постепенно и будет только в радость.

Часто спрашивают о внешнем виде человека, желающего зайти в храм. «Я в брюках – меня не выгонят?», «А без платка можно?», и тому подобное. В разных храмах на сей счет требования разные.

Основное правило, которого нужно придерживаться – выглядеть нужно по возможности скромно и прилично. В церковь не пристало входить в глубоком декольте, с голым животом, кольцами в носу – женщине, в майке, шортах, вытянутых на коленях трениках, грязной рабочей одежде – мужчинам. Голову женщины покрывают, лучше платком. Шляпа, берет, шапка, капюшон, шарф – вполне допустимы, если вы в церковь идти не планировали, просто шли мимо, и вас потянуло в храм. Но коли специально планируете посещение храма, оденьтесь более принятым в церкви образом. Конечно, необязательно сбиваться с ног в поисках стоптанных бареток, юбки в пол (без разреза!) и бесформенной кофты. Но вот помаду стереть нужно непременно – неблагоговейно прикладываться намазанными губами к святыням: кресту, Евангелию, иконам, мощам.

Чем платок лучше шляпы с пером? Скромнее – раз. Не помешает окружающим – два. Никого не раздражит и не введет в грех осуждения – три. Тем самым не отвлечет вас от молитвы на борьбу за свои неотъемлемые права – четыре.

Многие женщины спрашивают, правда ли, что нельзя показываться в церкви в критические дни. В критические дни женщинам в храм входить не то чтобы под страхом смерти нельзя, но лучше постоять в притворе или, если в самом храме, то у входа, в уголке. И к святыням в эти дни не прикладываются, равно как и не причащаются. Впрочем, при необходимости священники нередко и благословляют. Так что если очень нужно причаститься в эти дни или приложиться к мощам, приехавшим в ваш город именно в этот неудачный период, – нужно пойти и взять благословение.

Продолжительность литургии колеблется в разных церквах от полутора-двух до трех, трех с половиной часов. Почему так? Бывает, распев неспешный, бывает, проповедь длинная или даже очень длинная, бывает, причастников много.

Если вы идете на службу без маленьких детей, если не немощны сверх меры, то приходить нужно к началу, а уходить после того, как служба окончилась. Но мы слабы и нам такое вначале не по силам. Поэтому придем все равно к началу, а уйдем. Сколько выстоите, столько и стойте. Не можете до выноса креста, так хоть до «Отче наш» – то есть пока все собравшиеся не пропоют эту молитву. Нет сил стоять до «Отче наш» – стойте до второй маяты. На первых этапах это неважно. Принципиально лишь не оправдывать себя, не считать нормой «заскочить и выскочить», а ясно понимать: я вижу себя в немощи, в тяжелом грехе и падении, собственных сил у меня нет и не будет, а Божии я могу получить только здесь, в храме, во время службы, в Таинствах. Бог нас не будет наказывать за то, что мы вышли на полчаса раньше. Мы сами себя наказываем, лишаясь общения с Ним.

Служба оканчивается проповедью. Где-то ее вовсе не читают, где-то она длится до часа и оказывается «самым интересным», что мы, мирские, земные, нецерковные, слышим на литургии.

Можно ли выходить из церкви во время службы, а потом снова заходить? Если стало плохо – почему бы не подышать свежим воздухом? Нужно лишь ясно понимать, что львиная доля этих «плохо» специально вызвана врагом нашего спасения. Бывает, и нередко, что и дети и взрослые, совершенно здоровые, без видимых поводов падают в обморок перед тем, как идти к причастию. Что это? Нас хотят запугать. Стандартная реакция – быстро уйти. Если ноги идут. И больше не приходить. Но эта реакция тупиковая. Правильная – пересидеть, перележать и, оправившись, причаститься – как правило, все как рукой снимает.

Только без экстрима! При сердечной недостаточности запросто можно и в больницу попасть.

Самая краткая и общая схема подготовки к причастию – три дня поститься, накануне отстоять вечернюю службу, исповедаться, прочитать правило ко Святому причащению (четыре канона, выделенные особо в большинстве молитвословов). Это занимает поначалу часа полтора, а через несколько лет практики гораздо меньше времени. Идти к причастию полагается натощак, не евши не пивши после полуночи.

Это внешняя канва. Внутренне нужно понимать, что суть этого Таинства – соединение со Христом, что всяк из нас этого недостоин и что сейчас произойдет великое чудо.

Соответственно настраивать свое сердце.

Потому что Христу не нужны наши молитвословия, ему нужна молитва – искренне сердечное покаяние и стремление к Нему.

Бывает, задают вопросы вовсе смешные и милые: «Что будет, если занимался накануне сексом или все-таки съел что-то и утаил от батюшки, получил причастие обманом?» Да ничего не будет. Ты причастишься недостойно. А Тело и Кровь попаляют, сжигают недостойных, с Богом не может единиться ничто грязное и лукавое, Ему не сродное. Так что если ты по глупости, по дурости, по ничтожеству, даже по наглости наделаешь ошибок и глупостей, Он, скорее всего, тебя снова простит. Только вот поймешь ли ты всю Его любовь в этом прощении? Или, как наглый подросток, решишь, что раз так, то все можно? Очень часто муссируется тема: Православная Церковь и КГБ. «Говорят, что в СССР все священники сотрудничали с КГБ. Не может ли быть утечки исповедальной информации?» А ты что, взрывать Кремль подался? Или орудия «Авроры» на Смольный наставлять? Почему нам постоянно есть дело до чужих грехов, но никогда – до своих? Почему нас интересует чужая грязь, почему мы видим ее везде? Не кинется ли священник после твоей исповеди в ФСБ, спотыкаясь от торопливости и жадно подсчитывая в уме обещанные сребреники? Нет, не кинется. И, право, стыдно, господа. Стыдно самим быть подлыми и других в подлости подозревать. На Тайной вечере, когда Христос объявил ученикам, что один из них вскоре предаст Его, никто из одиннадцати невинных не кинулся искать будущего предателя, и обличать его, и линчевать его. Но каждый опечаленно и тревожно спрашивал: «Не я ли? Не я ли предам Тебя, Учитель мой и Бог мой?» Так почему же мы-то ищем грех где угодно, только не в глубинах собственного сердца?

Все ли грехи отпускает священник, или есть такие, за которые он не простит? А он может проклясть?

Отпускает грехи не священник, а Христос. Об этом и в молитве перед исповедью говорится. Он прощает нам все. Не понарошку, а взаправду. Искренне ужаснувшись себя, своего грязного сердца, всей невозможности жить и чувствовать по-человечески, по-Божьи, решив сделать все, чтобы исправить свою жизнь – мы получаем прощение, исцеление и мгновенное изменение своего сердца. Потому что это – Таинство.

Иногда назначается епитимия (духовное взыскание). Это может быть что угодно – один или несколько земных поклонов ежеутренне или в течение дня, чтение Псалтири, покаянного канона или иной молитвы в определенное время суток, отлучение от причастия на определенный срок. Но это не наказание (в смысле возмездия и устрашения), а действие во исправление души. Значит, ей сейчас полезно дополнительно потрудиться. Восприняв епитимию именно таким образом, можно получить просто удивительные результаты. Впрочем, можно и не получить. Что Бог даст.

Проклясть священник, конечно же, не может. Никогда, ни при каких обстоятельствах, ни под пытками, никак. Наша интеллигенция очень уважает почирикать насчет анафеманствования вообще и великого зеркала русской революции Льва Толстого в частности. Хочу обратить внимание: анафема – не проклятие. А прилюдная, открытая констатация того факта, что данный человек осознанно и свободно, самостоятельно изверг себя из лона Православной Церкви. И этот факт фиксируется вслух. Чтобы, как, например, в случае с зеркалом-Толстым, другим соблазна не было. Чтобы знали: да, великий писатель, да, необыкновенный талант, но рассуждения его о вере – ложные, бесовские.

Но поскольку нам до Толстого не допрыгнуть, хоть из себя выпрыгни, анафема нам не грозит.

И проклятие священническое не светит.

«Расписание» постов и постных дней – вовсе не тайна за семью печатями. Каждая среда и пятница – пост. В воспоминание предательства Иуды (среда) и распятия Христа (пятница). В эти дни верующие люди воздерживаются от супружеских отношений, увеселений, скоромной пищи. Особенно стараются не задеть кого-то, не причинить огорчения.

В году есть четыре многодневных поста. Великий пост длится семь недель, его начало и конец приурочены ко дню Пасхи, поэтому календарь этого поста разный в разные годы. Петров пост имеет скользящее начало и фиксированный день окончания – 12 июня, день памяти апостолов Петра и Павла. Успенский пост – двухнедельный, с 14 по 28 августа, до дня Успения Пресвятой Богородицы. Рождественский (он же Филиппов пост) – со дня памяти апостола Филиппа 28 ноября до Рождества Христова.

Есть и несколько однодневных постов. В любом церковном календаре вы найдете указания, когда надо соблюдать постные дни.

Что есть, чего не есть в посту? На длительные многодневные посты существует свое расписание. Но общий принцип прост: постная пища – это пища растительная. Опять-таки, не будем сходить с ума. Да, в макаронах и обычной булке ни яиц, ни молока, ничего иного скоромного нет. А уже в самом простеньком печенье – есть. Ну и что? Если вы съели печенюшку с чашкой чая, Бог что, вас тут же убьет?

– А как с сексом?

– А выпить можно?

Дорогие мои, голова у вас есть? Вот ею и думайте. Если законный муж в церковь ни ногой, рассчитывает на законные супружеские утешения от законной жены – что в этом кошмарного? Если, конечно, под этим предлогом не начать капитально развлекаться самой. В Писании сказано не удаляться супругам друг от друга иначе как на время и по взаимному согласию. Взаимному!

Ну а что касается обычного, простенького блуда (о, я понимаю, что мы всегда зовем его чудесными словами!) – то, может, стоит использовать пост, чтобы наконец прийти в себя и понять, что ты творишь в остальное время? Блудники Царства Божия не наследуют – так Господь говорил.

Вас интересует, кому какие послабления положены? Хороший вопрос, правильный. Положены – в смысле вынь да положь мое законное, не так ли?

Все послабления согласуются со священником. Его задача – не уморить вас, а сохранить жизнь, физическое здоровье и добиться улучшения здоровья духовного. Так что не бойтесь, не умрете. Наоборот, после постов все чувствуют себя бодрее и здоровее. Часто спрашивают насчет употребления алкоголя. Здесь проявим тот же здравый смысл. Если алкоголь имеется в виду как сопровождение веселых посиделок или интимного «дружеского» вечера при свечах – то, очевидно, время поста не самое подходящее именно для этого мероприятия, так что алкогольная тематика отпадает сама собой. Если речь идет о лекарственных препаратах на спирту – дело другое. Привычная бутылочка пива, без которой никак не обойтись? Это к наркологу.

Если мы христиане, то икону Христа иметь дома нужно обязательно. Зачем? Попробуйте молиться в пространство – а потом ту же молитву, то же рыдание, ту же просьбу о самом главном, обратить к лику Спасителя, глядя в Его глаза. Так что речь не об обязательности или обязаловке (как и во всех предыдущих случаях), а о невозможности не иметь Его изображения перед глазами. Но если нет внутренней нужды в этой иконе, то не вешайте ее на стенку просто так, для порядка. Это же не оберег. Не красивая картина, не элемент дизайна жилища. При начале воцерковления количество икон начинает быстро нарастать. Общее правило: много не нужно, пусть будут те, которым вы молитесь. Образ Богородицы, Ангел-хранитель, святые покровители членов семьи, особо чтимый в семье святой...

Сверху всегда располагают икону Спасителя. Образ Богоматери справа от него. Остальные ниже. Есть книжки на тему «Как устроить домашний иконостас». Поинтересуйтесь.

В этой книжке используются разные названия молитв: канон, акафист, тропарь, кондак. Про канон и акафист я писала, что касается тропаря и кондака – это просто краткие молитвы. В любом словаре или справочнике можно прочесть историю их возникновения, перевод названия и пр., но это вряд ли пригодится на первых порах. Все, что требуется запомнить сейчас, – любой праздник, день памяти любого святого сопровождается своим тропарем, кондаком и величанием. Они есть в молитвослове.

Что надо знать наизусть, что можно читать по молитвослову? Да ничего не «надо». Начав ходить в храм, регулярно исполнять молитвенное правило по утрам и вечерам, вы очень скоро без дополнительных усилий запомните многие молитвы.

Хотите учить их специально? Бог в помощь. Дело доброе.

«Вошла в церковь, а бабка какая-то злющая на меня как кинется – что-то я не то сделала. Но она так шипела, что я и не поняла, в чем провинилась – то ли встала не туда, то ли с места двинулась не тогда. Ноги моей там больше не будет!» Типично. Грустно. Но не безнадежно.

Из того, что мы стоим в церкви, вовсе не следует, что у нас начали расти крылья. Мы те же, что час назад в трамвае и через два – в очереди универсама. Здесь нет святых. Христос вообще, позволю себе напомнить, «пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию» (Мф. 9, 13). Именно грешниками и полон храм. Злыми, жестокосердыми, жадными, гневными – с чего бы им к вам отнестись тепло и с любовью?

Ну да, учимся. Со стопудовыми гирями на ногах, с рылом – по локоть в пуху, – раз за разом пробуешь взлететь. Возлюбить ближнего как самого себя. Или, по крайней мере, чуть меньше обычного его возненавидеть. Выйти в ноль – уже удача. Ух, вот сегодня я – на что спорим? – ни одного злого слова! Вся такая духовная и возвышенная, полная благих намерений, входишь в церковь. Но тут же мимо начинает продираться тетка, пихает и во время чтения Евангелия чуть не в нос сует свечи – именно сей момент ей приспичило их передать. Ясно, что все благостные намерения разлетаются в дым, тут и не хочешь, да ответишь ей так, чтоб неповадно было впредь... что неповадно? неважно, раз уж она вывела тебя из доброго расположения, то получит все причитающееся. Хамство – это наше постоянство!

Опомнившись, устыдившись, начинаешь вертеть головой. Где она? Но бедная женщина уже ушла, унося в душе горечь. Я бы и попросила у нее прощения, но где ж ее теперь найдешь?

Аналогично – при выходе из храма. Ну, уж сегодня-то домашние наверняка меня увидят мягкой и пушистой, всех обласкаю и теплом обойму. А дальше все – в который раз! – идет по старому анекдоту. В слегка подправленном виде он звучит так:

– Дзинь-дзинь. Мяу-мяу. Что это такое?

– Трамвай кошку переехал.

– А это? Дзинь-дзинь. Гав-гав.

– Трамвай собаку переехал?

– Нет, мама из церкви пришла.

Раз за разом – в ту же яму. Раз за разом – горе: ничуть не меняется мое злое сердце.

Почти невозможно – поверить в любовь Бога лично ко мне. В любовь такую, которая никогда не пройдет и никуда не денется, что ни твори. Легче тем, кого в детстве любили безусловной любовью – мама, папа, дедушка, бабушка, сестра – хоть кто-то один на белом свете должен был явить нам образ подобной любви. Тогда есть с чем сравнивать, от чего отталкиваться: это как бабушка меня любила, только в десять раз сильней. В десять раз – сердце может почувствовать, в сто раз – ему уже слишком трудно, а потому неубедительно. Умом досказываешь – в миллион миллионов раз сильнее бабушки меня любит Господь.

Тем, у кого в детстве не было подобного человека, невероятно трудно представить отношение к нему Христа.

И все же даже при самом благополучном атеистическом детстве трудности нас ожидают немереные. Каждый человек – сам по себе. Взгляд другого несет потенциальную угрозу, пусть даже этот другой – твой супруг («увидит ненакрашенной, постаревшей, в несвежем халате – разлюбит!»), даже если ребенок («скоро подрастет, выпорхнет из гнезда и не вспомнит о родителях»), даже если духовник («признаюсь в этой гадости – прогонит, велит больше к нему не ходить, и уж в любом случае запрезирает»). Одиночество у нас в крови. Человек рождается один и умирает один, – уверены мы. И с этим живем.

– Скажи мужу правду, не вставай перед ним в позу, не заставляй догадываться о своих подлинных чувствах. Не нужно вместо: «Останься, мне будет плохо без тебя» – говорить: «Ну и топай, обойдусь, у меня на сегодня дела поважнее», – вдохновенно наставляла я крестницу. – Ведь он тебе самый родной, самый близкий человек.

– Так именно самому близкому труднее всего сказать правду.

Да, конечно, потому что именно от того, кто дороже всех, особенно страшно получить удар в открытое незащищенное сердце. Вот и маскируемся, принимаем равнодушный или дерзкий вид, наносим смертоносные превентивные удары.

Как может кто-либо любить меня всецело, прощать бесконечно, стремиться к одному-единственному: к моему истинному благу? Ах, оставьте, ах, оставьте, это все слова, слова. Я могу знать это чисто теоретически, очень много прочитав о Нем, единственном Любящем вот так, но поверить сердцем не могу.

Что поделать, такое сердце. Чтобы оно изменилось, приходится проходить практику – долгую и трудную. Год за годом. Он тебя принимает, прощает и смывает все грехи в Таинстве Покаяния, соединяет с Собой и делает хоть на миг безгрешной, дарит секунды или даже минуты невероятного, неземного счастья – и потихоньку таинства начинают действовать, душа исцеляется, и ты робко, урывками, пунктиром начинаешь – верить Ему. Уже не умом, а сердцем.

А потом, прожив какой-то кусок жизни, вдруг понимаешь: я больше никогда, ни за что не буду прятаться и притворяться. Хотите – делайте мне больно, я потерплю. Но не хочу, не могу больше, чтобы кому-то было больно – от меня.

И получается, пусть не полностью, частями, но получается!

Помните: «Давайте горевать и плакать откровенно... Давайте жить, во всем друг другу потакая... Тем более что жизнь короткая такая» (Б. Окуджава).

Будто выходишь из бункера на свет и ветер.

Из разобщенности, холодности, равнодушия – родиться в единую Церковь. Дорогие мои, цель именно в этом, а не в том, чтобы упросить Его разрешить нашу очередную земную насущную проблему.

Да, с любовью у всех нас перебои. Где ее взять? У Бога. У Его святых. Говорят, вымолить. Говорят еще – выстрадать. День за днем, год за годом:

– Дай мне любить Тебя и слышать волю Твою!

Однажды оглянешься назад, увидишь все утраченное и все обретенное и внезапно поймешь смысл давно знакомых слов: «Только змеи сбрасывают кожу. Мы меняем души, не тела».

Оказывается, душа потихоньку начала жить иначе, настолько потихоньку и втайне от меня, что казалось – стою на мертвой точке.

Но нет, что-то все же происходит.

Однако как медленно, как невыносимо медленно и скудно.

Происходящее напоминает постепенно растущий сад. По-моему, лучше всего об этом сказал Карел Чапек в книге «Год садовода»:

«Придет день, когда ты откроешь глаза и увидишь: сад стоит зеленый, высокая трава сверкает росой, из гущи розового куста выглядывают тяжелые темно-красные бутоны. А деревья разрослись, стоят развесистые, тенистые, с пышными кронами, дыша ароматной прелью в сыром полумраке. И ты уже не вспомнишь о нежном, голом, буром садике тех дней, о робком пушке первой травки, о скудном проклевывании первых листочков, обо всей этой глинистой, бедной, трогательной красоте только что разбитого сада.

Ну, и ладно; теперь надо поливать, полоть, выбирать из земли камни...»

«Еще подобно Царство Небесное сокровищу, скрытому на поле, которое, найдя, человек утаил, и от радости о нем идет и продает все, что имеет, и покупает поле то. Еще подобно Царство Небесное купцу, ищущему хороших жемчужин, который, найдя одну драгоценную жемчужину, пошел и продал все, что имел, и купил ее» (Мф. 13, 44–46).

Долгие годы эта истина не останавливала на себе внимания. Много чего написано в Священном Писании, но сердце отзывается только на сродное. Сокровище, жемчужина, за которую отдаешь все – вообще все: удобство, здоровье, самую жизнь, – была просто образом, метафорой. В какой момент это стало истиной? Благодаря чему? Не знаю. Помню – совсем недавно была глуха и слепа, и жемчугов – не видела.

Как мне открыть эту драгоценность – тебе? С болью понимаю, что никак. Потому что Царство Небесное подобно еще и зерну, которое тихо прорастает в почве, вдали от нетерпеливых жадных взоров, и нельзя ковырять землю, проверяя, – как оно там поживает, не засохло ли, пустило ли корни? А когда появится росток, ты загубишь его, поддергивая нетерпеливо: расти скорее. Оно поднимется и окрепнет в свой срок, не раньше. Как и сияние маленького перламутрового шарика ослепит тебя и навеки привяжет твое сердце, – когда придет пора. Завтра.

А сегодня ты задаешь вопросы, важные для тебя теперь. Знаешь, на свете, наверное, не бывает «мелких» вопросов и «малосущественных» деталей. На всем сущем в мире лежит отблеск нетварного света, и во всем мы, если хотим, можем видеть его. Мыльный пузырь, улыбка младенца, паутина на окне – являют жизнь Царства. Как и крест на груди, и икона на стене, и освященная верба в красном углу.

Если смогу, я отвечу тебе. С верой в твое завтра. С любовью к твоей живой душе. С надеждой не навредить, не отвратить, не послужить к соблазну. Что ты хочешь услышать?

– Из чего должен быть сделан крестильный крест?

– Это безразлично. Дерево, любой металл – что угодно, какая разница?

– На чем его нужно вешать на грудь? Правда ли, что цепочка – признак гордости, а тесемка из рок-магазина наказуема?

– Неправда. Цепочка хорошего плетения прочна и удобна, тесемка или шнурок могут быть любыми. Другое дело, что маленькому ребенку часто, перестраховываясь, надевают крест на чем-то легко рвущемся – непрочной цепочке или шерстяной нитке. Это просто знак родительского безосновательного опасения – не удушила бы тесемка. Насколько мне известно, случаев, когда крест причинил бы вред, в истории не зафиксировано.

– Крест ребенку должен обязательно купить крестный отец?

– Не обязательно. Дело добровольное. Вопрос любви, заботы и денег.

– Можно ли поменять крестильный крест на другой?

– Если латунный крестильный крест вызывает аллергию – почему не поменять? Если дорогой друг подарил, если очень понравился, на сердце лег крест, увиденный в продаже, – меняй.

– Где хранить крестильный крест?

– На груди, где же еще? Если носишь другой, то любые наличные крестики хранят с заботой поближе к иконам. Как любую другую святыню.

– Что будет, если потеряется крест?

– Купи другой и надень. Никто тебя за это «сверху» не накажет. Другое дело, что часто кресты теряют просто от равнодушия к ним, от небрежности – снимают то и дело, бросают где ни попадя. Человек, видящий в нательном кресте символ крестных мук Спасителя и залога приобщения к Царству Небесному, не небрежничает – для него крест – святыня.

– Можно ли поднимать кресты, потерянные кем-то? Носить их?

– И поднимать можно, и носить можно, почему бы и нет? Другое дело – вопрос гигиены. Мнение, что с чужим крестом ты принимаешь чужие грехи, – чистейшей воды суеверие.

– Если есть нательный образок, то его носят вместе с крестом или вместо креста?

– Вместе, конечно. Крестик – главнее. А образок можно повесить и на тот же шнурок, где крест, и на второй, как удобнее. Не принципиально.

– Можно носить крест, чтобы он был виден?

– Можно, но в Православии принято мирянам крестик носить под одеждой, на теле, он потому и нательный. Бывает, цепочка коротковата, крест выбивается из выреза на блузке – ну и что? Мы не берем случай откровенно разнузданной, сильно открытой, нескромной одежды. Ее просто носить не принято. Стыдно. Но это уже не про крест.

– А что можно сказать про серьги в виде крестов?

– Что надеть их можно только по бездумию, безмыслию и бесчувствию. Каждый из нас верит, чувствует и понимает в свою меру.

– Как отличить крест православный от других разновидностей?

– Есть книги с рисунками. А вообще-то надежный способ – покупать крест в церковной лавке. Там точно будут только православные варианты.

– А что будет, если православный наденет крест католический?

– Зачем? Если сознательно – так ты сперва определись, к какой ты вере себя относишь, и соответственно действуй. Если случайно, то, узнав, что крест католический, просто его поменяй.

– А если не поменяешь?

– А если я из вредности, из самости, из своеволия хочу так, а не иначе? Ну и хоти, и действуй, как хочешь. Ты просто дитя, капризно гундосящее: «А я хочу и буду». Ну и будь.

– Обязательны ли крестные родители? Взрослому? Ребенку? А может быть кто-то один?

– Жестких требований на этот счет нет. В принципе, при полном отсутствии крестных восприемником от купели, т. е. крестным, формально становится священник, который совершает Таинство Крещения.

– За какое время до крещения ребенка будущий крестный сам должен окреститься?

– Какая разница? Если новокрещеный человек верит горячо и пламенно, будет вести крестника к Богу – кому важно, что он крещен совсем недавно?

– Если крестный долго не причащался, ему можно крестить ребенка?

– Можно-то можно, формальных препятствий нет, но вопрос в том, почему он не причащался? При крестном-маловере смысл его отношений с крестником просто утрачивается.

– Что лучше – если при крещении младенца только слегка окатят водой или если ножками поставят в крестильную чашу и обольют прямо там?

– Таинство действительно и полносовершенно при любом количестве воды, попавшем на человека.

– Нужно ли устраивать крестильный обед для крестных и приглашать гостей? Что подавать?

– Это же праздник! Прежде праздновали не день рождения, а крестины и именины. Конечно, устраивать, если хочется, если можется! Конечно, подавать все самое вкусное! И конечно, не упиваться до визга, а хранить смысл праздника – общую радость Церкви о рождении во Христе нового человека.

– Если окрестили одним именем, а хочешь в покровители другого святого, то что делать?

– Любить тех святых, которых любишь. Молиться тем святым, которым хочешь, чей отклик твоя душа слышит. Но своего тезоименитого святого забывать – значит просто себя обкрадывать. Ему же «по штату положено» о тебе молиться у Престола Божия, заботиться и защищать. Чем больше любви, тем лучше, разве не так? Чем больше людей и чем сильнее ты любишь сам, тем ты богаче. Чем больше людей, живых и усопших, любят тебя и молятся о тебе – тем ты счастливее.

– Если ушел из Православия, например, в ислам, а потом опять решил вернуться, что делать? Второй раз креститься?

– Нет, конечно. Есть специальный чин присоединения к Православной Церкви. Подойти к священнику и описать ситуацию, он все устроит.

– Если родители не крещены или иной веры, можно младенца крестить в Православие?

– Даже до революции допускались браки православных с христианами иных конфессий. При условии, что дети будут воспитаны в Православии. А если родители хотят крестить ребенка в Православии, будучи сами атеистами – то вопрос в том, из каких соображений? Чаще всего – из чисто языческих: «Чтобы все у него хорошо в жизни было». Хотя, даже при таком неправильном, потребительском, настрое, Крещение – дело хорошее. Ибо оно – единственная дверь в вечную жизнь.

– В прошлые десятилетия детей нередко крестили тайно, даже вопреки воле родителей. Это Крещение считается?

– Такое Крещение тоже «считается», Бог и Его Таинство сильнее нашего помрачения.

– Твой тезоименитый святой – это твой Ангел-Хранитель?

– Нет, святой – это реальный человек, который когда-то жил на земле, любил Христа и после смерти любит Его и любим Им. И к чьим просьбам и ходатайствам о людях Господь прислушивается. А твой Ангел-Хранитель – один из тех бесплотных духов, кого Бог создал прежде людей. Он дается во Святом Крещении тоже как защитник, помощник и молитвенник. Причем находится при тебе неотлучно, всегда. Не оставит ни при каких обстоятельствах. Итак, окрестившись, ты обретаешь сразу двух – двух! – любящих защитников – своего святого, чье имя носишь, и неотступного стража, Ангела-Хранителя.

– Если православный человек зайдет в католический или любой другой храм, поставит там свечки и станет молиться, это грех?

– Молиться – никогда не грех. Грех и смерть – в отпадении от Бога, забвении Его, противоборстве Ему. Просто давай поймем, зачем тебе идти в другой храм? Если для эпатажа, для того, чтобы проявить свою непохожесть, свободомыслие – то опять-таки, как с крестом, ты уж определись, какой ты веры.

– Если не ходил в храм очень долго, тебя исповедуют? Причастят?

– В каком-то храме – да, сразу же. В каком-то посоветуют сначала походить несколько недель по воскресным дням, устроить свою душу к восприятию Святого Причастия. Церкви второго типа иногда слывут среди недоброжелателей «строгими», «фанатичными», «крайне ортодоксальными». Но почему-то (почему бы это?) именно в них всегда на богослужении больше всего народу. И молитвенная жизнь напряженная и явная. И приход сильный.

– Обязательно ли жертвовать на церковные нужды?

– По возможности. По желанию. По своей мере. Как душа подскажет. Жертвовать напоказ – грех тщеславия. Не жертвовать просто из жадности – грех скупости.

– Правда, что если поставишь за живого человека свечку за упокой, то он заболеет и может умереть?

– Суеверие. Язычество. Вздор.

– Молитвы нужно выучивать, если свечку хочешь поставить перед определенной иконой или можно читать по писаному?

– Не нужно ничего специально учить из соображений, «чтобы было наверняка», «чтобы оно работало». Торг тут неуместен: «Я Тебе, Боже – молитву наизусть, а Ты мне – выполнение просьбы». Хочется знать молитву – учи. Часто ее читаешь – сама запоминается. Нет под рукой церковной молитвы, или она кажется на сегодняшнее твое состояние сухой, душа вопиет о своем – молись своими словами. Бог принимает не «текст», а твое сердце: скорбящее, отчаянное, благодарящее, ликующее, растерянное, вопрошающее.

– Если сам с собой постишься, это считается? Или пост – только по благословению духовника? А нужно ли благословение на среду и пятницу?

– Считается любой пост во славу Божию и по послушанию Церкви. Не из самочиния, а из любви и веры. Именно поэтому, если есть возможность, на многодневные посты берут благословение священника. На среду и пятницу особо не благословляются. Среда – день памяти о предательстве Иуды. Пятница – о страдании и смерти Христа. Потому в эти дни мы постимся.

– Если постишься по благословению, нужно каждый раз в случае отступлений рассказывать духовнику и каяться?

– Это к вопросу о том, что такое покаяние. «Ловить блох», выискивать следы яичного желтка в печенье и ликовать от своей набожности куда гаже, чем искренне и по уши сидеть в навозной куче, просто оттого, что не подозреваешь, где сидишь.

– В пост ходить в кино, театры можно? Смотреть телевизор? Читать детективы?

– Пост – это способ наложить узду на плоть и душу, на чувственные и душевные утехи ради того, чтобы хоть на время поставить дух на первое место. Человек отпал от Бога, и греховная природа держит нас в плену страстей, – мы не слышим Бога, не знаем Его, не стремимся к Нему как к единственному смыслу и ценности. Пост немного высвобождает нас из рабства самолюбия. Развлекаться же – это значит стремиться, как обычно, к душевным радостям. Вольному – воля. Хочешь – хоть навеки врасти в землю там, где стоишь. Только зачем тогда поститься? И в чем тогда для тебя пост? В диете?

– Что и как делать с крещенской водой?

– Принести домой, поставить поближе к иконам (в холодильник не нужно, она не портится годами, если налита в чистую посуду) и каждое утро пить натощак для отгнания бесов, исцеления тела, души и всей жизни. В церковных лавках продаются наклейки со специальной молитвой на принятие просфоры и святой воды.

– Как выразить всю неожиданность твоих вопросов, все удивление от них? Пожалуй, вот сравнение, которое прояснит это. Помню, нашему сыну было месяца три-четыре, когда мы с мужем внезапно оба поразились одной мысли: «А как мы вообще жили недавно – без него? Чем? И зачем? Слушай, мы же как-то без него жили – невероятно!» Представь теперь, что я пытаюсь передать тебе это потрясающее чувство, это счастье, наполненность жизни светом и смыслом, единство мира и его гармонию, имя которым: наш ребенок. Свет от его улыбки, счастье от взгляда на него, полную невозможность жизни без него, единственный в мире ужас – остаться без него. И в ответ ты взволнованно говоришь: «Да, я тоже так хочу, очень хочу такого же счастья. Чтобы я тоже испытала все это, скажи, из шерсти или хлопка нужно связать пинетки? И морковный сок – я должна буду отжимать его через марлю в два слоя или через кусок полотна? Он улыбнется мне, мой ребенок, озарит светом мою жизнь или нет, если коляску я куплю не голубую, а пеструю?»

О чем ты? Когда у него замерзнут ножки, ты согреешь их в любых носочках, или в теплой пеленке, или своей рукой, положишь его с собой под одеяло. К чему тебе эти мелочи – цвет, размер и фасон носочков?!

– Нет, все не совсем так. Я жду ребенка и надеюсь, что ты права, что с его появлением мир для меня озарится иным светом, обретет подлинный смысл. Но я очень волнуюсь. У меня масса мелких вопросов – о холодных ножках, о глубине коляски, о стерилизации соски, о составе молочной смеси. И сотни других. Я боюсь навредить ему, боюсь, что сделаю что-либо не так и тем уморю его или изуродую. Меня гнетет ответственность. Мне страшно сделать что-то не так. Сними мой страх. Тогда мне тоже откроется путь к радости.

– Так вот о чем были твои вопросы! А я и не поняла.

Павка Корчагин был прав. Жизнь дается человеку один только раз. И прожить ее нужно так, чтобы не было мучительно больно. «Что же из этого следует? Следует жить».

Нет реинкарнаций, – учит Православная Церковь. Не существует перевоплощений.

Человек рождается по воле Господней. Душа младенца формируется при зачатии из родительских душ. И Бог оживотворяет ее тем же дуновением Духа Своего, что подал некогда праотцу Адаму. Дух в нас – от Бога, он «ведает Бога, ищет Бога и в Нем одном находит покой».

Вне Бога покоя нет. Он только снится. Причем и снится-то редко, страсти даже во сне терзают, отдыха не дают.

Сотворив, Господь дал нам свободу. Хочешь иметь предком обезьяну – живи так. Хочешь быть Его творением – воля твоя. Обезьянье в себе ценишь или Божье – выбор за тобой.

Если довериться Ему, услышав Его голос в своей душе, не заглушить, не отвратиться – а дойти до храма и встать на службу – Он укрепит и исцелит каждого из нас, как прежде – бесконечную череду Своих детей.

Нужно только довериться Ему.

Когда непонятно – помнить: ответ есть и если действительно нужно, он найдется. Если тяжело – потерпеть. И потихоньку Он все изменит на доброе.

Нет, до божественной безгрешности и радости мы не дойдем. Даже первоверховный апостол Павел не справлялся: «Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю» (Рим. 7, 19). Даже любимый ученик Христа, апостол Петр, уже совершив множество подвигов, испугался быть распятым и бежал из Рима.

Мы и подавно всю жизнь так и будем мотаться: по кочкам, по кочкам, в ямку – бух.

Но Господь любит меня. Лишь ответив на Его любовь – выбираюсь на свет из убогой норки душевных переживаний и плотских удовольствий. Тогда приходит покой и радость.

– Зачем это все? У вас есть внятный ответ: что я выиграю, придя в православную церковь, отстояв там службу, исповедавшись, причастившись?

– У меня есть внятный ответ. Вы выиграете жизнь. Вечную жизнь. Царство Небесное. Здесь и сейчас.

Мои дорогие, вы понимаете? Здесь и сейчас. Не по-сле смерти – цветы в райском саду и порхающие ангелы. А сегодня весь день и завтра с утра – жизнь со Христом.

Проснуться и знать, ощущать, что Он – рядом. Что невозможно, немыслимо жить без Него. Незачем.

Утро, и первое слово – к Нему. Ночью, засыпая, последнее слово – к Нему.

Жизнь с Ним всегда имеет смысл, вся, целиком, со всеми несчастьями, с нестерпимой болью утрат, со счастьем человеческой любви и приязни, с любимой или нелюбимой работой, с грубыми или добрыми детьми, даже с болью, рвущей тело болью.

– Что с тобой, Тамара? Ты больна?

– Меня Господь посетил, Анечка. У меня рак. Неоперабельный.

И жизнь до последнего вздоха, и боль, и сама смерть имеют смысл. Потому что все они есть жизнь – уже в Небесном Царстве, уже здесь, на земле.

Пребывая в себе, я не смогу войти туда, в это счастье, в это сияние. Грязная, заляпанная, небрачная одежда хама – одежда моей души. Ее чистит и убеляет покаяние и причастие, церковные таинства, которые и есть путь – к Богу. Мы никогда не станем достойны Его. Никогда не пройдем до конца этот путь. Всегда на пути к Нему, бесконечном, как бесконечен Он Сам.

– Это как дорога к горизонту и за горизонт, там вдали солнце, и ты идешь к нему, идешь, идешь, но никогда не достигнешь?

– В твоей картинке – безнадежие и усталость. Скорее это – как выдраться сквозь ограду из терновника, а может, и колючей проволоки – в тишину, солнце и горячий запах степных трав, и упасть на теплую землю, и смотреть, как на нее все реже и реже капает кровь из ран, вот и вовсе перестает, – и потом подняться на ноги, и в этом тепле и счастье остаться навеки, а они будут все нарастать, не обжигая – только не просто тепло и запах полыни, а еще и ощущение рук, бесконечно любящих и бережных, которые держат тебя в объятиях.

Без воли Божией ни один волос не упадет с моей головы, ни один файл не пропадет из компьютера, ни один встречный не будет случайным. Это знаешь умом, вмещаешь в сердце – и вот оно уже объемлет не только меня, но и людей вокруг и потихоньку, пока еще робко – весь мир; живешь в этом, принимая и учитывая в ежесекундных выборах: мне не нужны бонусы ради себя, мне нужен только Он, Его любовь.

По этой теплой степной дороге не идут поодиночке. Каждый за себя, сам по себе, одинокий навеки от рождения до смерти – это путь в стужу – в абсолютный ноль, непроницаемую ночь и вечное одиночество. А дорога ко Христу, жизнь в Его Царстве – только вместе. Подставь мне плечо, брат, я отдохну. Вот тебе моя рука, сестра, иди смелее, не бойся, все хорошо. Я сейчас поддержу тебя, расскажу тебе о Нем, Кого ты еще не увидела и не ощутила. А потом, когда я споткнусь, меня подхватит друг или учитель. А может, и ты, окрепшая в пути.

Но только туда, к Нему, с Ним и Его силой и любовью. Другой дороги в мире – нет.

Храм еще не достроен. Он белый внутри, с белыми стенами, сводами, парусами и подкупольным, почти готическим, пространством. В его белые своды летит общая молитва: «Отче наш, иже еси на небесех...» С верою в любовь.

«И сказал: выйди и стань на горе пред лицем Господним, и вот, Господь пройдет, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом, но не в ветре Господь; после ветра землетрясение, но не в землетрясении Господь; после землетрясения огонь, но не в огне Господь; после огня веяние тихого ветра, [и там Господь]» (3 Цар. 19, 11–12). Лишь раз ощутив на лице это легкое дуновение, люди не хотят иного: даже обычного благополучия, даже простого здоровья, даже «нормального» человеческого счастья. Только этого ветерка у щеки.