45. Развод. (не) прощу подлеца (СИ)

Глава 8

Роддом встретил меня запахом хлорки и чего-то сладковато-медицинского — того самого запаха, который врезается в память навсегда и всплывает каждый раз, когда жизнь ставит тебя на грань. Я стояла перед серым зданием с облупившейся краской и думала: вот здесь, за этими стенами, девять лет назад произошло то, что разрушило мою жизнь. Здесь кто-то перепутал двух младенцев — и перепутал судьбы двух женщин.

Знаете, есть места, которые несут в себе боль, как губка несёт воду. Ты входишь туда — и сразу чувствуешь: здесь кто-то страдал. Много кто. Долго. И эта боль въелась в стены, в пол, в воздух. Роддом был именно таким местом. Местом, где счастье и трагедия идут рука об руку, где жизнь начинается — но иногда начинается неправильно.

Я поднималась по лестнице, и каждая ступенька отдавалась в груди тупой болью. Мне казалось, что всё вокруг смеется надо мной — стены, окна, даже облупившиеся перила. "Идёт дурочка, — шептали они, — которая девять лет жила в чужой сказке. Идёт мамаша, которая потеряла собственного ребёнка и не заметила этого".

Меня выворачивало до мурашек вдоль позвоночника от одной мысли: а что, если я так и не найду правды? Что, если все свидетели уже умерли, все документы — потеряны, все следы — затёрты временем? Что, если мой настоящий сын где-то живёт, не зная обо мне, а я никогда его не найду?

В приёмной сидела женщина за сорок — усталая, с выгоревшими волосами и глазами, которые видели слишком много чужого горя. Она подняла на меня взгляд — равнодушный, служебный, как у кассира в супермаркете.

— К кому? — спросила она, не отрываясь от компьютера.

— Мне нужно к заведующей. По поводу родов... девятилетней давности.

Она нахмурилась, как будто я попросила её высчитать квадратный корень из бесконечности.

— А зачем вам это? Жалоба? Справка?

— Мне нужно узнать... — голос мой дрогнул, как струна перед разрывом. — Была ли путаница с детьми. В ночь с пятого на шестое марта 2015 года.

Она посмотрела на меня внимательнее. И в её глазах что-то мелькнуло — не сочувствие, нет. Узнавание. Как будто она уже слышала похожие истории.

— Садитесь, — кивнула она на пластиковый стул. — Сейчас посмотрю, свободна ли Марья Петровна.

Я села и стала ждать. Время тянулось, как патока. Каждая минута была мучением. В горле пересыхало так, что больно было глотать. Руки тряслись, и я зажимала их между коленями, чтобы не было видно. Вокруг меня сновали беременные женщины — с круглыми животами, с сияющими лицами, с надеждой в глазах. Они ещё не знали, что материнство — это не только радость. Это ещё и страх. Страх потерять. Страх не справиться. Страх узнать, что ты девять лет была не той, кем думала.

— Проходите, — позвала меня секретарша.

Кабинет заведующей был просторным, светлым, с большими окнами и фотографиями улыбающихся младенцев на стенах. Но вся эта показная радость казалась мне издевательством. За столом сидела женщина лет шестидесяти — седая, с умными глазами и морщинами, которые говорили о том, что она много знает о жизни. И о смерти тоже.

— Марья Петровна Фролова, — представилась она. — Слушаю вас.

Я рассказала всё. Про анализы ДНК. Про то, что Алёша не мой сын и не сын Саши. Про то, что где-то живёт мой настоящий ребёнок. Рассказывала — и видела, как её лицо каменеет, как глаза становятся осторожными.

— Понимаете, — сказала она, когда я закончила, — это очень серьёзные обвинения. Путаница детей в роддоме — это...

— Это преступление, — перебила я. — Я понимаю. Но мне нужна правда. Мне нужно знать, что произошло той ночью.

Она долго молчала. Смотрела в окно, где за стеклом качались голые ветки деревьев. Потом тяжело вздохнула.

— Ночь с пятого на шестое марта 2015 года... — проговорила она медленно. — Я помню эту ночь. Как же не помнить.

Сердце моё екнуло и забилось так сильно, что, казалось, сейчас выскочит из груди.

— Что произошло? — прошептала я.

— Пожар, — сказала она. — В соседнем корпусе, в инфекционном отделении. Ночью. Эвакуация, паника, суматоха. Всех рожениц пришлось переводить в наше отделение. Места не хватало, люди лежали в коридорах... Ад кромешный.

Пожар. Паника. Суматоха. В такой ситуации перепутать детей — проще простого.

— А кто дежурил в ту ночь? — спросила я.

— Много кто. Весь персонал был поднят по тревоге. Но в детском отделении... — она запнулась. — В детском отделении дежурила Вера Николаевна Смирнова.

— Она здесь работает?

— Нет, — покачала головой Марья Петровна. — Её уволили через полгода после той ночи. За... нарушения.

За нарушения. Значит, что-то всё-таки было. Что-то, что предпочли замять, скрыть, забыть.

— Где она сейчас? — настаивала я.

— Не знаю. И не советую её искать. Женщина она... проблемная. После увольнения спилась. Говорят, совесть мучила.

Совесть мучила. Значит, было за что мучиться.

— Дайте мне её адрес, — попросила я. — Последний известный.

— Я не могу, — покачала головой заведующая. — Это конфиденциальная информация.

— Марья Петровна, — я наклонилась к ней через стол, — у меня умирает ребёнок. Мальчик, которого я девять лет считала сыном. А мой настоящий сын где-то живёт с чужими людьми. Знаете, что это такое — потерять ребёнка дважды? Сначала не заметить потери, а потом узнать о ней?

Мне ломило кости от напряжения. Всё тело было как струна, натянутая до предела. Ещё чуть-чуть — и я сорвусь, разлечусь на части.

— Представьте, что это ваш ребёнок, — продолжала я. — Представьте, что где-то ваша дочь зовёт мамой чужую тётю. А вы даже не знаете, жива ли она. Здорова ли. Счастлива ли. Вы бы согласились на многое, чтобы узнать правду, ведь так?

В её глазах что-то дрогнуло. Человеческое. Материнское.

— Подождите здесь, — сказала она и вышла из кабинета.

Я осталась одна среди фотографий улыбающихся младенцев. И вдруг поняла: эти фотографии — как издевательство. Как напоминание о том, чего у меня нет. О том, что я потеряла, сама того не зная.

Знаете, есть особое чувство — когда тебя предали не люди, а сама жизнь. Когда ты делала всё правильно, а оказалось, что правильного не было вообще ничего. Когда ты думала, что знаешь свою историю, а она оказалась чужой с самого начала. Это чувство хуже любой боли. Потому что боль можно пережить. А предательство судьбы — нет.

Марья Петровна вернулась с листком бумаги в руках.

— Последний известный адрес Веры Николаевны, — сказала она, протягивая мне записку. — Но не факт, что она там живёт. И не факт, что с ней можно нормально поговорить.

Я взяла листок дрожащими руками. На нём был написан адрес — где-то на окраине города, в старом районе.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не благодарите, — покачала головой заведующая. — Я не уверена, что делаю правильно. Но... у меня тоже есть дети. И внуки. И я понимаю, что бы чувствовала на вашем месте.

Выходя из роддома, я думала: вот здесь всё началось. Здесь, в эту проклятую ночь с пожаром и суматохой, чья-то невнимательность или равнодушие разрушили две жизни. Мою — и той женщины, которая девять лет растила моего сына, не зная об этом.

А может, она знала? Может, она чувствовала, что мальчик не её? Может, она страдала так же, как я сейчас?

Нет. Этого не может быть. Если бы она знала — она бы искала. Как ищу сейчас я.

На улице было холодно. Ветер пронизывал до костей, а небо висело низко и серо, как крышка гроба. Я шла по пустынным улицам и думала о том, что жизнь — это не история с хорошим концом. Это лотерея. И иногда в ней выигрывают, а иногда — проигрывают всё.

Но я не сдамся. Не сейчас, когда я так близко к правде.

Я найду Веру Николаевну. Я заставлю её рассказать, что произошло той ночью. Я найду свою вторую половину — ту женщину, которая потеряла сына так же, как я. И мы вместе найдём наших детей.

Потому что материнская любовь сильнее времени. Сильнее страха. Сильнее любых препятствий.

И я готова пройти через ад, чтобы вернуть то, что мне принадлежит по праву.

Что принадлежит мне по крови.

По сердцу.

По боли.