45. Развод. (не) прощу подлеца (СИ)

Глава 2.2

Судебный зал был похож на операционную — стерильный, лишённый эмоций, с белыми стенами, поблёскивающим стеклом и людьми в чёрных мантиях, которые одним движением резали чужие жизни пополам. Я сидела, почти не дыша, с вдавленными в колени пальцами, ощущая, как изнутри обнажён каждый нерв, будто меня распяли между прошлым и настоящим, а будущего — не осталось. Моё имя звучало по документам, по протоколу, как цифра, как обозначение, как строчка в деле. А он — Саша — сидел в трёх метрах от меня и всё ещё выглядел безупречно. Спокойный. Уверенный. Как будто это не его семья лежит сейчас на столе для вскрытия.

Судья читала условия. Голос — ровный, почти безжизненный. Машина — ему. Квартира — в равных долях. Мебель — по соглашению сторон. Слово за словом, имущество разлеталось, как щепки от разбитого шкафа, как будто его можно было просто записать в таблицу и забыть. Но за каждой вещью — сцена. Каждая вилка — из семьи. Каждый плед — с детским смехом. И только я это помнила.

А потом настал момент, которого я боялась сильнее всего.

— Вопрос об определении места жительства несовершеннолетнего сына, — произнесла судья, и воздух в зале стал плотным, как вода. Саша поднялся. Голос его звучал чётко, чуть громче, чем нужно — чтобы слышали все.

— Я прошу передать опеку над сыном мне, — сказал он, даже не взглянув в мою сторону. — Мальчику нужна стабильность, мужская рука, ясные границы. В то время как у Риты… — он выдержал паузу, почти театрально, — наблюдаются частые эмоциональные перепады. Она работает нестабильно. У неё нет условий.

Я вскочила. Сердце забилось так, будто хотело вырваться наружу и встать между мной и этим предательством.

— Это ложь, — я попыталась говорить чётко, но голос дрогнул, как хрупкое стекло на морозе. — Он вырвал у меня ребёнка! Он сам ушёл, сам забрал Алёшу, а теперь говорит, что я нестабильна? Я мать! Я каждый день... каждую ночь...

Но меня перебили. Адвокат дернул за рукав. Судья подняла руку. — Не перебивайте. И в этом «не перебивайте» было всё. Вся несправедливость этого мира. Вся тишина, в которую загоняют женщин, когда они теряют всё.

Потом настала очередь Оли.

— С кем ты хочешь остаться? — спросила судья, поворачиваясь к ней.

Моя дочь встала. Высокая, стройная, красивая — вся в него. В руках — телефон, в глазах — страх. Она не смотрела на меня. Ни на секунду.

— С папой, если можно... — сказала она, тихо, почти неслышно. Потом добавила: — Но... я могу остаться с мамой. Раз надо.

Раз надо. Как будто я — обязанность. Как будто она — жертва.

Я не услышала выстрела. Но он был. Где-то между её словами и моим сердцем. Это был нож. Острый, точный, прямо под рёбра. И самое страшное — он был в её руках.

Я кивнула. Слов не было. Только солёный вкус в горле. Только влага в глазах, которую я удерживала из последних сил. Сухие слова судьи отскакивали от стен, как пули. А внутри всё тонуло. Тонуло в любви, которую не выбирают. В боли, которую не заметили. В правде, которую никто не захотел услышать.

И всё, что у меня осталось, — это холод. И огонь под ним. Который однажды вырвется.