45. Развод. (не) прощу подлеца (СИ)

Глава 7

Телефон зазвонил в четыре тринадцать дня. Я запомнила время до секунды, потому что в этот момент мир разделился на "до" и "после". До звонка я ещё могла дышать. После — забыла как.

Я сидела на кухонном полу, прислонившись спиной к холодильнику, с коленями, прижатыми к груди. Два дня я не отходила от телефона дальше, чем на длину вытянутой руки. Не мылась, не ела, не спала — только ждала. Ждала приговора, который должен был или вернуть мне жизнь, или похоронить её окончательно.

Экран вспыхнул белым светом. Незнакомый номер. Я знала — это они. Лаборатория. Правда. Конец или начало — но точно не середина.

— Алло? — голос мой дрогнул, как стекло перед разбитием.

— Рита Сергеевна? Это лаборатория «Геном». У нас готовы ваши результаты.

Женский голос. Спокойный, деловой, безэмоциональный. Как будто сообщала о готовности справки, а не о том, что сейчас взорвёт мою реальность.

— Да... да, слушаю.

— Результаты анализа ДНК показали следующее. Биологическое родство между вами и ребёнком отсутствует. Вероятность материнства — ноль процентов. Между мужчиной и ребёнком родство также отсутствует. Вероятность отцовства — ноль процентов.

Ноль процентов.

Ноль.

Я не услышала, что она говорила дальше. Что-то про документы, про получение справки, про то, что результаты будут готовы завтра. Слова падали мимо меня, как дождь мимо камня. Я слышала только одно слово, которое билось в висках, как молоток по наковальне:

Ноль. Ноль. Ноль.

Телефон выскользнул из рук и упал на линолеум с глухим стуком. Экран погас. А я сидела и смотрела в пустоту, ощущая, как внутри меня что-то рвётся — не больно, просто беззвучно, как рвётся ткань.

Алёша не мой сын.

Саша не его отец.

Девять лет. Девять лет я любила чужого ребёнка. Девять лет я была мамой чужому мальчику. Девять лет я жила в чужой жизни, не зная этого.

А где мой сын? Где он? Кто его кормил завтраками? Кто учил завязывать шнурки? Кто целовал разбитые коленки? Кто читал сказки на ночь? Кто...

Я не заплакала. Слёзы были бы слишком простым ответом на то, что происходило. Это было глубже слёз. Это было разрушением основ. Как если бы земля под ногами оказалась не землёй, а пропастью, замаскированной травой.

Я поднялась с пола — медленно, держась за стену, как старуха. Ноги не слушались. Голова кружилась. В зеркале в прихожей на меня смотрела незнакомка — с впавшими глазами, с серым лицом, с губами, которые забыли, как улыбаться. Я не узнавала себя. И это было справедливо. Потому что я больше не знала, кто я.

Если я не мать Алёши... то кто я?

Телефон снова зазвонил. Я подняла его автоматически.

— Рита? — голос Саши был резким, нервным. — Мне только что звонили из лаборатории. Что за херня с анализами ДНК?

Я молчала. Не потому что не хотела говорить. Просто не знала, какими словами можно объяснить конец света.

— Рита! Ты слышишь меня? Что ты творишь? Зачем сдавала анализы без моего ведома?

— Алёша не наш сын, — сказала я тихо. Слова прозвучали как приговор.

Молчание. Долгое, тягучее молчание, в котором слышалось, как рушится его мир тоже.

— Что значит "не наш"? — наконец выдавил он.

— Не мой. И не твой. Нас обоих нет в его ДНК. Ноль процентов родства.

Ещё одно молчание. А потом — взрыв.

— Ты сошла с ума! — заорал он в трубку так громко, что я отстранила телефон от уха. — Ты больная! Ты провоцируешь какую-то дичь! Это невозможно!

— Анализы не врут, Саша.

— Анализы могут ошибаться! Лаборатории могут путать образцы! Ты знаешь, что ты творишь? Ты разрушаешь...

— Что я разрушаю? — перебила я. — Твою идеальную картинку? Твою политическую карьеру? Тебе страшно, что выяснится правда?

— Какая нахрен правда? — голос его сорвался на крик. — Мой сын лежит в больнице, умирает, а ты тут устраиваешь какой-то бред!

Твой сын. Он всё ещё говорил "мой сын". Как будто слова могли изменить ДНК. Как будто желание могло переписать биологию.

— Он умирает, — повторила я. — А мы ничем не можем ему помочь. Потому что мы ему никто.

— Заткнись! — рявкнул он. — Заткнись немедленно! Если ты хоть слово скажешь кому-то...

— Что? Что ты сделаешь?

— Я уничтожу тебя. Я сделаю так, что тебя не примут ни на одну работу в этом городе. Я...

Я отключила телефон. Не потому что испугалась угроз. Просто не было больше сил слушать его ярость. Мне было всё равно, что он со мной сделает. У меня больше не было жизни, которую можно было разрушить.

Через полчаса я была в больнице.

Алёша лежал под капельницей, такой же бледный, такой же маленький. Дышал тяжело, с усилием, как будто каждый вдох давался ему с боем. Я села рядом с кроватью и долго смотрела на его лицо. Искала себя. Искала Сашу. Искала хоть что-то знакомое.

Ничего. Он был красивый, милый мальчик, но чужой. Совершенно чужой.

Как же я не видела этого раньше? Как могла девять лет смотреть на него и не замечать, что он не мой? Любовь ослепляет. Материнский инстинкт ослепляет. Ты видишь то, что хочешь видеть, а не то, что есть.

— Мам? — слабо прошептал он, приоткрыв глаза.

Мам. Он всё ещё звал меня мамой. И от этого слова внутри меня что-то разрывалось на части.

— Я здесь, малыш, — ответила я, поглаживая его по голове. — Я здесь.

— Мне больно, — пожаловался он.

— Я знаю. Врачи делают всё, что могут.

Но это была ложь. Врачи не могли ничего. Потому что для спасения ему нужен был донор. Родственник. А у него не было родственников. Во всяком случае, известных.

Где-то жила женщина, которая девять лет назад родила этого мальчика. Где-то жил мужчина, который был его настоящим отцом. Они не знали, что их сын умирает. Не знали, что он лежит в больнице без родителей, с чужими людьми, которые любят его, но не могут спасти.

А где-то ещё жил мой настоящий сын. Тот, которого я носила под сердцем девять месяцев. Тот, которого должна была растить, любить, защищать. Который звал мамой другую женщину. Который не знал о моём существовании.

Меня затошнило. Я выскочила из палаты, добежала до туалета и меня вырвало — долго, мучительно, как будто организм пытался избавиться от всей той лжи, которой я жила девять лет.

Потом я стояла у раковины, держась за края, и смотрела на своё отражение в треснутом зеркале. Треснутое зеркало — как символично. Как моя жизнь. Как моя душа.

В коридоре показался врач. Тот самый, который сообщил мне правду.

— Как он? — спросила я.

— Плохо. Очень плохо. Почки почти не работают. Нам срочно нужен донор. Или хотя бы кто-то из близких родственников для совместимости.

— А если не найдём?

Он молчал. Но я видела ответ в его глазах.

— Сколько времени? — прошептала я.

— Дней пять. Может, неделя. Не больше.

Пять дней. У меня было пять дней, чтобы найти его настоящих родителей. Пять дней, чтобы спасти чужого ребёнка, которого я любила как своего. Пять дней, чтобы совершить невозможное.

Или пять дней, чтобы смотреть, как умирает мальчик, которого я девять лет считала сыном.

— Доктор, — позвала я врача, когда он уже собирался уходить. — А если... если я найду его настоящих родителей? Если окажется, что кто-то из них подходит как донор?

— Тогда у него будет шанс, — ответил он. — Небольшой, но шанс.

Шанс. Такое маленькое слово, а в нём — целый мир.

Я вернулась в палату. Алёша спал. Дышал едва заметно, но дышал. Я взяла его маленькую руку в свои ладони. Она была горячая, сухая, как пергамент.

— Я найду их, — прошептала я. — Твоих настоящих родителей. Я найду того, кто сможет тебя спасти. Обещаю.

Он не услышал. Но обещание было дано. Не ему — себе. Я не дам ему умереть. Даже если он не мой сын, я не дам ему умереть. Потому что девять лет он был моим миром. Девять лет я была его мамой. И ничто не может этого изменить. Ни анализы, ни ДНК, ни биология.

Материнство — это не только кровь. Это любовь. Это боль. Это готовность отдать жизнь за того, кого считаешь своим.

И пусть он не мой биологически. Но в моём сердце он навсегда останется сыном.

А моего настоящего сына я найду потом. Когда спасу этого.

Если успею.

Если смогу.

Если не поздно.

Я встала с кресла и направилась к выходу. У меня было пять дней, чтобы свернуть горы. Пять дней, чтобы найти иголку в стоге сена. Пять дней, чтобы доказать, что материнская любовь сильнее любых препятствий.

Время пошло.

За дверью больницы меня ждал дождь — холодный, злой, осенний. Он хлестал по лицу, по рукам, проникал под куртку. Но мне было всё равно. Потому что внутри меня горел огонь — огонь решимости, огонь любви, огонь отчаяния.

Я найду их. Найду во что бы то ни стало.

Потому что время — не ждёт.

А любовь — не сдаётся.