45. Развод. (не) прощу подлеца (СИ)

Глава 4.1

Квартира встретила нас тусклым светом лампы, которая мигнула и погасла, будто и она не была готова принять нас. Запах сырости въелся в стены, в обои, в мою кожу — как будто сама жизнь отсырела, облезла и рассыпалась. Я стояла посреди чужого, выдохшегося пространства, с ключами в руке и ощущением, что держу не ключи, а крошки прежней себя.

Коридор был узкий, как глотка удушья. Светильник в углу висел на одном саморезе, мёртво, криво, как сбитая звезда. Обои — в пятнах, в разводах, в пятнах чьей-то прошлой боли. И я, женщина с чемоданами, со слипшимися мыслями и телом, уставшим от войны, зашла сюда как в пещеру, где не прятаться, а выживать.

Оля зашла за мной. Щёлк каблуков, короткий вдох, и потом — её голос. — Ты издеваешься?.. Она даже не посмотрела на меня. Только на стены. На потолок. На линолеум, который пузырился, как кожа после ожога. — Это... это квартира? Голос — с нажимом, с обидой, с тем презрением, которое больнее ударов. Потому что ты не чужая. Потому что ты — мама. А в её голосе — стыд.

Я не ответила. Просто поставила чемодан в угол, и он с глухим звуком коснулся стены — как капля, от которой начинается ливень. — Тут пахнет плесенью, — добавила она, морща нос, будто я принесла её в грязный подвал. И я молчала. Потому что оправдываться — унижаться. А я устала. Устала объяснять, почему не было другого варианта. Почему сняли это. Почему не осталось ни денег, ни сил, ни желания бороться за внешний блеск.

Плесень была в воздухе. В окнах. В словах. В нас.

Оля ушла в комнату, захлопнув дверь так, как захлопывают последнюю надежду. А я осталась стоять в кухне, держа рукой кран, из которого капала вода. Кап. Кап. Кап. Как будто дом плакал вместо меня.

Я не села. Я не легла. Я просто осталась стоять. И впервые в жизни поняла: я дома. В самом страшном смысле этого слова.

Я устроилась в ресторан почти сразу. Без долгих разговоров, без формальностей. Менеджер мельком посмотрел на меня, на паспорт, спросил: «Здоровье есть? Поднос держать можешь?» — и дал график. Выход — завтра в семь утра.

Форму выдали там же — рубашка с чужими пятнами, фартук, который не застёгивался до конца. Каблуки, конечно, не по правилам, но других у меня не было. Первые смены я просто стояла — с онемевшими руками, сбитыми ступнями и пустой головой. Я старалась запоминать, куда что подаётся, кто в какой зоне, как включается кофемашина и сколько положено льда в виски.

Работа была тяжёлая. Физически — потому что к концу дня руки дрожали от подносов, ноги гудели. Эмоционально — потому что за смену тебя трогают, тыкают пальцем, указывают, как будто ты предмет. А ты улыбаешься. Молча. Потому что на чаевых держится половина зарплаты.

Каждое утро я уходила, когда Оля ещё спала. Каждую ночь возвращалась, когда она уже закрывалась в комнате. Мы почти не говорили. Она знала, где я работаю, но делать вид, что не замечает. И всё равно однажды прошептала: «Ты даже не пытаешься искать нормальное место». Я не ответила.

Мне было важно приносить деньги. Не когда-то потом — сейчас. Каждый день. Потому что за квартиру надо платить, за еду, за проезд. Потому что нельзя сесть и ждать чуда. Его нет.

Никто не жалел. Никто не подбадривал. Я не просила.

Я просто приходила — мыла столы, вытирала стаканы, говорила «хорошего вечера» людям, которым всё равно, что я не спала. Потом шла домой — в маршрутке, с пластиковым пакетом в руках, с запахом кухни на волосах. Сухой, без слёз, без сил.

И так — день за днём. Пока не научилась не думать. Только считать шаги до остановки. И сдачу.