700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция

Глава 21 Луковый суп и прочие стратегические решения

12 мая 1940 года. Аэродром к районе города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», провинция Шампань, Франция.

Лёха ел луковый суп осторожно, как человек, имеющий дело с веществом двойного назначения. Во Франции этот суп считался блюдом стратегическим: после него враг предпочитал держаться на дистанции, а свои узнавали друг друга по запаху ещё до того, как становилось видно знаки различия.

Французы уверяли, что луковый суп уместен в любое время суток. Особенно после полуночи, после боя и перед следующим боем. Иногда — одновременно, если день выдался насыщенным.

Состав его был прост и честен до жестокости. Лёха довольно быстро понял, что это вовсе не суп, а изящный способ переработать всё, что не успели съесть вчера. Лук, вода и твёрдая вера в то, что именно так и было задумано изначально.

Сыр же в этом сооружении играл роль не ингредиента, а философской категории. Его клали столько, чтобы забыть о существовании лука как такового и сосредоточиться на более важных вопросах жизни.

Лёха как раз добрался до той стадии, когда начинаешь уважать блюдо за настойчивость, когда над столовой разнёсся знакомый окрик…

— Кокс! К командиру!

Ложка замерла на полпути ко рту. Лёха медленно выдохнул, как человек, которого выдёргивают из отпуска прямо в ад. Он посмотрел на тарелку с тем выражением, с каким прощаются с хорошими людьми.

— Вот так всегда, — пробормотал он. — Только начинаешь понимать Францию, и сразу ты кому то нужен.

Он поднялся, отодвинул табурет и пошёл к выходу. За спиной тут же поднялся неодобрительный гул. Французские лётчики смотрели на него с осуждением — не за то, что его вызвали, а за то, что он посмел бросить еду. Поль даже обречённо покачал головой, будто Лёха только что совершил тяжкое преступление против кулинарной нации.

— Я вернусь, — пообещал Лёха супу. — Если, конечно, командир не решит, что мне сегодня положено питаться исключительно приказами.

— Кокс! — командир эскадрильи окликнул его так, словно имя уже содержало в себе упрёк. — Ты же всё мечтал и просил съездить в госпиталь, в Реймс, проведать Роже?

Он был явно не в духе. Всё вокруг развивалось не так, как рассчитывали, не по плану и уж точно не по красивым стрелочкам начальства на карте.

— Как ты умудрился так укатать новый самолёт за два дня? — продолжил он с тем спокойствием, за которым обычно скрывается желание сказать гораздо больше. — Техническая служба хочет посмотреть, в чем проблема температурой и обещает вернуть его к полётам только завтра. Так что считай, тебе повезло.

Кокс пожал плечами с видом человека, который искренне не понимает, почему от него все всё время ждут чуда, но удивляются, когда оно выходит боком.

— Давай, — махнул рукой командир. — Передай Роже приветы от всех нас.

Он сделал паузу и добавил уже тише:

— И главное, Кокс, зайди к бриттам. Они тебя помнят и не очень любят с того памятного пари, но уважают. Не потому что ты самый умный, а потому что ты умеешь слушать и не спорить с идиотами раньше времени. Да и говоришь ты на их этом варварском языке.

Он затянулся, выдохнул.

— Скажи им про высоты. Пусть держатся выше нас. Мы обычно идем на трех — четырех километрах, ближе к земле и зениткам.

— Если они уже в бою — мы не суёмся. Если начали мы — они держат верх и не изображают эту свою воздушную кавалерию. Их «Харрикейн» для нас похож на «сто девятые», и в карусели можно и не разобраться.

Он посмотрел на Лёху уже прямо.

— И главное. Скажи им честно: если увидят бардак — это не предательство и не паника. Это французская система управления. Она такая с рождения.

Командир усмехнулся, но без веселья.

— Пусть не ждут порядка. Пусть ждут дыма, зениток и того, что каждый самолёт в небе считает себя последним выжившим.

Он докурил, затушил окурок о каблук.

— Ты там не договаривайся о победе, Кокс. Договаривайся о том, чтобы мы друг друга не поубивали. Это сейчас важнее.

Командир кивнул, будто разговор окончен.

— Всё. Езжай. И если они предложат этот свой этот чай с молоком — сожми ягодицы и соглашайся. У них это почти военный союз. Влей туда тихо грамм сто коньячка и отлично.

— А, и да, там же у них глянь на сбитый связной самолёт, что ты докладывал в первый день. Вроде нашли его, правда уже записали на бриттов. Ну напишешь рапорт потом.

Кокс отдал честь с такой серьёзностью, будто получил задание стратегического масштаба, и пошёл прочь, размышляя о том, что в этой войне иногда проще всего оказаться виноватым.

Что бы читатель, уже знакомый с посещение Коксом госпиталя, понимал, о чем идет речь, расскажем о предшествующих событиях.

10 мая 1940 года. Травяной аэродром к районе города Трир, Германия.

Он не любил слово операция. Оно звучало слишком аккуратно и обещало больше порядка, чем мир обычно готов был предоставить. Поэтому майор Вайнер Хеддерих называл происходящее проще — вылазка. Короткая, дерзкая и, если повезёт, быстрая. Если не повезёт — тоже быстрая, но уже без рапортов.

Люди стояли, лежали, сидели вдоль полосы, и многие курили. Курили так, как курят перед тем, как их попросят не курить вообще. Сто двадцать пять человек — цифра красивая, округлая и совершенно неподходящая для самолётов, рассчитанных на двоих с чемоданом или троих без надежды.

— Antreten! — команда прозвучала резко и чётко.

Майор Хеддерих прошёлся вдоль своих людей из 34-й пехотной дивизии. Он смотрел в лица, иногда говорил ободряющие слова, проверял оружие и ту странную смесь уверенности и фатализма, которая всегда появляется у пехоты, когда ей вдруг выдают крылья.

— Мы не идём воевать, — сказал Хеддерих перед строем. — Мы идём обеспечивать движение. Не взрывать, не ломать, не устраивать подвиг! Наша цель — чтобы завтра вечером наши танки проехали дальше, а не чесали свои стриженные затылки. Наша работа — сделать так, чтобы война прошла по расписанию.

Кто-то в строю усмехнулся.

Самолёты стояли в темноте, как большие насекомые, терпеливо ожидающие, когда им разрешат укусить врага. «Шторьх» Fi 156 выглядели несерьёзно для войны — слишком хрупкие, слишком тихие, слишком живые. Но они могли сесть на любом пятачке, именно поэтому их и выбрали.

Распределение по машинам шло быстро. По двое с боеприпасами, по трое, а иногда и по четверо, если удача сегодня была в хорошем настроении. Первая партия десантников вылетела в Люксембург по расписанию.

За один раз перевезти все сто двадцать пять человек было невозможно ни по арифметике, ни по милости Божьей, и потому операция, задуманная как стремительная, немедленно превратилась в упражнение по протискиванию войны сквозь слишком маленькие самолёты. Самолётики сновали волнами и на третий заход пошли уже под вечер первого дня войны.

Последними грузились люди фельдфебеля Шнобеля.

Шнобель был из тех, про кого в армии говорят: служит давно, переживёт всех. Поджарый, быстрый, с лицом, которое уже ничему не удивляется. Он служил так долго, что казалось, армия появилась уже после него. Его отделение выглядело так же — молчаливое, собранное и немного зловеще спокойное.

— Ну что, фельдфебель, — сказал Хеддерих, узнавая ветерана, — вы, как всегда, замыкаете процессию.

— Так привычнее, герр майор, — ответил Шнобель. — Кто-то же должен следить, чтобы эти олухи ничего не сломали, не украли и не всё выпили. Не волнуйтесь, всё будет нормально.

К рассвету, почти уже одиннадцатого мая, они взлетели. Тихо, без фанфар, без ощущения начала истории. Просто оторвались от земли и растворились в темноте.

Навигация была делом тонким и, как выяснилось, несколько оптимистичным. Сумерки, дымка, усталость и уверенность, что границы существуют для того, чтобы их было легко найти, сыграли злую шутку. Пилот не стал рассказывать о своих сомнениях, что они летят уже лишний час.

Когда под крылом показались огни, они не были похожи ни на Люксембург, ни на Бельгию. Они вообще были слишком прямолинейны, ярки и слишком уверены в себе.

— Это не та страна, это Франция! — пробормотал пилот.

И в этот момент сверху, из серого холодного неба, свалился запоздалый истребитель. Одинокий, уверенный и явно недовольный тем, что кто-то без спроса шляется под его облаками.

Лёха увидел их почти сразу. Низко, медленно и нагло пёр самолёт связи — отличная цель и плохой знак одновременно. Он даже не сомневался. Война уже не была временем вопросов.

Очередь была длинной, профессиональной и слегка насмешливой — как урок, который даётся один раз.

«Шторьх Fi 156» дёрнулся, как птица, которой внезапно объяснили, что существует гравитация. Сначала самолётик просто потерял смысл происходящего, ибо перепиленное длинной очередью крыло буквально отвалилось, а потом он начал кувыркаться.

Шнобель успел только выругаться — коротко, по-немецки и без адресата.

Даже самая изящная идея имеет привычку заканчиваться проблемой при встрече с чужим коллиматорным прицелом.

Гораздо позже историки назовут это исключительно успешной десантной операцией «Ниви», обеспечившей продвижение танков через Люксембург и южную Бельгию. Потери — пять самолётов и тридцать человек личного состава — аккуратно запишут в допустимые и потому несущественные.

Фельдфебель Шнобель в эти подсчёты уже не входил. Выданные таблетки он принять не успел, и металлическая коробочка с аккуратной надписью «Pervitin» так и осталась у него во внутреннем кармане.

12 мая 1940 года. Британские военно-воздушные силы во Франции, Аэродром Курси к районе города Реймс, провинция Шампань, Франция.

Связной «Шторьх» лежал на боку за ангарами реймсского аэродрома — среди прочих остатков авиатехники, будто специально собранных в наглядное пособие «утро после налёта». Немецкая авиация поработала здесь на совесть, и самолётик смотрелся нелепо даже на этом фоне: крыло подломлено, остекление выбито, фюзеляж перекошен, словно он споткнулся на ровном месте, упал и так и не понял — обо что именно.

Вещи экипажа побросали на брезент, хотя уже и изрядно подрастащили. Всё выглядело до смешного буднично, как будто война на минуту забыла, что она и есть война. Лёха перебирал это без особого интереса, пока в ладонь не легла жестяная коробочка с аккуратной немецкой надписью.

Pervitin.

Лёха слышал о нём ещё в прошлой жизни — вскользь, между делом, в разговорах, которые тогда казались чисто историческими. Немцы, мол, в моменты операций массово сидят на стимуляторах. Не героизм, не фанатизм — химия. Сон отменяется, усталость откладывается, страх притупляется. На время.

А потом приходит счёт на оплату.

Три, максимум четыре дня. Иногда даже меньше. Потом люди начинают сыпаться. Руки дрожат, глаза пустеют, решения становятся резкими и глупыми. Командиры орут, солдаты путают приказы, техника ломается, а сил на ремонт уже нет.

Лёха аккуратно спрятал коробочку в карман. Пользоваться этим он не собирался. Зато вывод был полезный.

Французам сейчас не до таких тонкостей. Они и без таблеток бегут слишком быстро. А вот нашим об этом узнать и понять силу и слабость фашистов… да и союзникам не помешает.

Вопрос был только один: как это знание передать так, чтобы его не похоронили под сукном и скепсисом.

— А этот самолет можно купить? — Лёха потряс своим вопросом техническую службу.

— Купить? Ну купить этот хлам точно можно. С тебя ящик сидра и закуски на всех, а если добавишь немного денег, я завтра и документы подпишу у коменданта, как на трофей и мы тебе его быстро упакуем в ящики.

Через два дня несколько огромных ящиков без лишнего шума погрузились и отправились на юг Франции, а оттуда — дальше, к морю и в далёкую Австралию…

12 мая 1940 года. Командный пункт Клейста, р айон Арлон — Нёфшато (Neufchâteau) на территории южной Бельгии.

Двенадцатого мая на командный пункт Эвальда фон Клейста явился человек, которого не звали зря и не ждали без причины. Старший адъютант Гитлера, полковник Шмундт, вошёл без спешки, но с тем выражением лица, какое бывает у людей, приносящих вопросы, на которые лучше отвечать сразу и правильно.

— Фюрер интересуется, — сказал он тихо и ровно, чем вызвал повышенное внимание собравшихся, — собираетесь ли вы форсировать Маас завтра или предпочтёте дождаться подхода сил генерала Листа.

Генерал кавалерии Клейст слегка наклонил голову — не поклон, а светская вежливость старого аристократа, — а потом с раздражением посмотрел на карту так, словно Маас был не рекой, а причиной его головной боли и досадной складкой на скатерти.

— Немедленно, — ответил он, не поднимая головы. — Если ждать, время уйдёт. А время — наш главный союзник в этой операции.

Шмундт кивнул, будто именно это и хотел услышать.

— Я передам ваши слова. От себя хочу заметить, что фюрер одобряет ваши действия. Он распорядился обеспечить вас полной поддержкой пикирующих бомбардировщиков. Восьмой воздушный корпус Рихтгофена будет действовать полностью в ваших интересах.

— Прекрасно, — сухо сказал Клейст. — Они расчистят нам дорогу и помогут выйти на оперативный простор.

Полковник улыбнулся, отчего у собравшихся прошли мурашки по телу, и ушёл так же тихо, как появился.

Он происходил из старого прусского аристократического рода, с военными традициями ещё со времён Фридриха Великого, и да, он не любил Гитлера и относился к нему настороженно и без восторга. Но — как офицер старой школы — считал своим долгом исполнять приказы, как минимум пока они оставались в рамках военной логики.

Клейст некоторое время с раздражением смотрел на карту, словно проверяя расстановку сил.

В тот же вечер он вызвал Гудериана.

— Завтра, — сказал Клейст, — форсируете Маас в районе Седана. Начало в четыре дня. Воздушный корпус Рихтгофена вас поддержит.

Гудериан помолчал. Это было редкое, осторожное молчание человека, привыкшего говорить прямо. Он был всего лишь генерал-лейтенантом — звание недостаточное, чтобы спорить с Клейстом, но вполне достаточное, чтобы говорить по существу.

— У меня сейчас только две дивизии, — наконец сказал он. — Вторая танковая на севере завязла у Семуа, и не похоже, что быстро освободится. Французы держатся крепко. Я бы предпочёл дождаться всего корпуса.

Клейст посмотрел на него холодно и внимательно — как на человека, который перепутал осторожность с промедлением.

— Мы не можем и не будем ждать, — сказал он.

— Это риск. И большой, — заметил Гудериан.

— Война вообще вредная привычка, — отрезал Клейст. — Возьмите моторизованный полк «Великая Германия», они прекрасно усилят ваших танкистов, я отдам распоряжение. Начинайте с тем, что есть. Немедленно.

Гудериан кивнул. Он понимал, что разговор окончен. Маас никуда не денется, а вот время — да, испаряется мгновенно.

12 мая 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», регион Шампань, Франция.

В эту ночь Мадлен, не стесняясь, пролезла к нему под одеяло без разрешения, без объяснений и без иллюзий — так, как входят люди, уверенные, что имеют на это полное право. Она долго возилась, устраиваясь со знанием дела и с видом человека, который давно всё решил и теперь просто приводит решение в исполнение.

Комната дышала временным жильём. Лётчиков перевели на почти казарменное положение, запретив отлучаться из части. После долгих нежностей она прижалась к нему, устроилась поудобнее и, казалось, затихла. Лёха тоже начал проваливаться в сон — и именно в тот момент, когда тело сдаётся раньше головы, — она прошептала ему прямо в ухо:

— К-о-окс.

Слово прозвучало негромко, но так, что сон отступил мгновенно. Она никогда не называла его по имени. Только Кокс.

— Кокс. Что дальше будет? Немцы уже в Бельгии. Ходят разные слухи, что они почти у Седана.

Он не ответил сразу. Говорить правду женщине, которая делит с тобой постель в ночь перед войной, казалось ему делом неприятным. Лёха смотрел в темноту и понимал, что его спрашивают не про фронт и не про политику, а про будущее — самое неудобное из всех возможных направлений.

— Дальше будет оккупация севера, — сказал он наконец. — А на юге появится зависимое правительство. Очень вежливое, очень французское и очень несвободное от немцев. Если у тебя есть кто-то на юге — уезжай немедленно.

Мадлен не ответила сразу. Он чувствовал, как она напряжённо думает, будто перебирая варианты, которые ещё вчера казались невозможными.

— У меня есть тётя в Марселе. Младшая сестра матери. Они никогда особенно не дружили, да и по возрасту она меня старше всего лет на десять.

Она повернулась к нему лицом, и даже в темноте он понял — сейчас будет продолжение.

— Кокс… — сказала она с той самой нотой, на которой женщины обычно не спрашивают, а оформляют предварительное согласие. — Ты же поможешь мне с билетами. И вообще…

Он улыбнулся. Мадлен почти не тянула из него денег, искренне радуясь мелким подаркам. Где-то далеко грохотала война, рушились планы штабов и уверенность генералов, а здесь, в тёмной комнате, на него только что возложили куда более серьёзную ответственность.

— Не сомневайся, — сказал он. — Вообще — это моя специализация.

Мадлен довольно вздохнула и снова прижалась к нему, как человек, который только что удачно распределил риски. Лёха смотрел в потолок и думал, что мир, конечно, катится к чёрту, но делает это с удивительной настойчивостью и безупречным женским чутьём.