700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция

Глава 23 Эскарго и прочие мелкие недоразумения

14 мая 1940 года. Небо над Седаном, регион Арденны, Франция.

Лёха поднял взгляд и крутил головой, машинально делая то, к чему его приучила уже третья по счёту война, — инстинктивно искал самолёты противника. И, к сожалению, искать ему их пришлось недолго.

С востока, примерно на пяти тысячах метров, шла целая стая «сто девятых». Не пара, не звено и даже не наглая восьмёрка, а именно стая — плотная, уверенная в себе и явно настроенная употребить самолёты союзников на завтрак.

Он на секунду задержал взгляд, попытался пересчитать силуэты, сбился, бросил это гиблое дело и невольно скривился от происходящего.

— Господи, — мелькнуло в голове, — да тут сейчас такое начнётся, настоящая мясорубка.

И, словно в подтверждение этой мысли, небо впереди перестало быть просто небом и начало стремительно превращаться в рабочее пространство для очень большого количества людей с крайне несовпадающими интересами.

Плотный строй британских истребителей мелькнул над их «Девуатинами» и «Кертисами».

— Повезло, что не посбивали нас, вместо бюргеров, — мелькнуло в голове попаданца.

Английские «Харрикейны» шли плотно, крыло к крылу, показательно и красиво — именно так, как они красовались на параде и как он потом их выдрал на спор. Выигрыш бриты, кстати или некстати, так и зажали, подумал Лёха.

— Придурки спесивые, как вы маневрировать будете! — крикнул он вслед торжественно удаляющимся британцам.

Четыре «Девуатина» и семь «Кертисов» пошли вниз не сразу, а с тем коротким колебанием, которое бывает перед прыжком, когда уже решено, но тело ещё проверяет, не передумала ли голова.

«Девуатины» пикировали быстрее и резче их тупорылых «Кертисов» и значительно унеслись вперёд. Лёха не разделял идею командира эскадрильи, искренне считая, что надо было оставить эту четвёрку прикрытия наверху.

Но кто бы из приличных людей стал слушать австралийского «скотовода»!

«Юнкерсы» выросли в прицелах. Один из них как раз выходил из пикирования, ещё инертный и тяжёлый.

«Кертисы» же отстали и вытянулись в длинную, кривую сосиску зелёных машин, что скользила вниз словно с горки, сильно разорвав строй.

Очереди вспороли воздух впереди внизу. Один за другим французы поочерёдно заходили на «Юнкерс», только что вывалившийся из своего пике. Немец пытался уйти, тяжело ворочая крыльями, стрелок заливался длинными очередями, но каждый новый заход французов будто прибивал его к воздуху: очередь, резкий отворот — и следующий «Девуатин» уже занимал место предыдущего, не давая противнику ни секунды передышки.

«Штука» начинала дымить и терять высоту — сперва неловко, рыская, потом всё более заметно. Чёрный крест на крыле метался в поле зрения, мотор неровно дымил.

Машина упиралась, цеплялась за воздух, но методичность атак делала своё дело: каждый проход добавлял ещё граммы усталости металлу, ещё каплю безысходности пилоту. В какой-то момент «Юнкерс» сорвался и теперь скользил вниз всё круче и круче, пока падение не стало неизбежным.

— Козлы! Придурки! Вчетвером сбивать один самолёт! Остальными кто будет заниматься! — орал наш попаданец в кабине своего истребителя, видя творящийся вокруг беспредел.

Растянутая шестёрка «Кертисов» попробовала поймать в прицел следующего пикировщика и даже изошлась истерическими очередями в его сторону, но пилот «Штуки» ловко завалил разогнанный в пикировании самолёт в крутой вираж, и передние «Кертисы» просвистели мимо. Поль с ведомым рванули за немецким самолётом, стараясь зайти ему в хвост.

Французы, как обычно, нашли способ сделать простую вещь эстетически красивой и бесполезной. Они ставили бортовые номера мелкими цифрами у основания хвоста, так что в бою разобрать, где чей самолёт, было решительно невозможно.

Рацию тут же забило хрипами и криками, и Лёха только кривился, когда по ушам били суматошные, бесполезные вопли.

Наш товарищ болтался в конце строя с приличным интервалом, отставая ровно настолько, чтобы видеть всю картину целиком. Поэтому он первым заметил движение сверху. Игнорируя инертных и неповоротливых в своём идиотском построении «Харрикейнов», на группу валились «мессеры». Сначала пикировала пара — резкий, уверенный заход; следом за ними мелькала четвёрка; где-то в вышине заваливалась в пике следующая пара. Считать он бросил почти сразу — немецкие самолёты мелькали в глазах, и времени на арифметику не осталось.

Лёха резко дал газ, приподнял нос своего аппарата и вышел из пикирования выше основной группы, стараясь зайти в хвост первым пикирующим немцам — тем, кто уже выбрал основную группу своей целью. Воздух мгновенно сжался, мир сузился до прицела и несущихся силуэтов, и всё лишнее — дымящийся «Юнкерс», растянутая цепочка «Кертисов», даже собственный хвост — осталось где-то за кадром.

Очередь вышла короткой и злой. После экономии снарядов на «Девуатине» он почти физически страдал от расхода патронов, зажимая гашетки на доли секунды. «Кертис» слегка дёрнулся, отдавая в седалище, и тут же Лёха повёл машину в сторону, уходя с линии огня немцев. Он уже тянул ручку, уходя вверх и вправо, когда краем глаза заметил, как у замыкающего «мессера» появился дым и тот ушёл в резкий крен, и вся эта аккуратность и порядок внезапно закончились.

Радоваться, правда, было некогда.

14 мая 1940 года. Небо над Седаном, регион Арденны, Франция.

После того памятного вылета, когда внезапно появившиеся французы мгновенно сняли обоих его ведущих, Руделя почему-то сочли ветераном. Видимо, логика была простая и военная: если человек вернулся — значит, ветеран. В подтверждение этой мысли ему выдали двух молодых лётчиков. По возрасту они были старше его, но это никого не смущало — считали не по годам, а по результату.

Летали они почти непрерывно. На третий день активной фазы операции часть его группы Sturzkampfgeschwader 2 «Иммельман» перебросили в лесистые холмы под Триром, в Германию, почти на бывшую границу с Люксембургом. Самолёты стояли под сетками, люди жили в палатках, летали они с укатанной травы, и всё вокруг напоминало временное решение, которое по какой-то причине затянулось. Подлёт до цели занимал от двадцати до тридцати минут — слишком мало, чтобы устать, и слишком много, чтобы не начать думать.

Их «Штуки» шли волнами. Пока одна группа возвращалась, другая уже заходила на цель. После удара они не уходили далеко — садились, быстро заправлялись, подвешивали бомбы и снова взлетали. Над Седаном их почти не бывало «меньше», они просто менялись местами — до пяти-шести вылетов в день. С точки зрения штаба всё выглядело образцово.

Проблема начиналась там, где должно было быть прикрытие.

Их приписанные истребители базировались несколько дальше, около Айфеля, и между ними и «Штуками» регулярно возникал зазор — и по времени, и по высоте, а иногда по всему сразу. В этот зазор, как нарочно, и лезли эти мерзкие лягушатники с надменными бриттами! «Кертисы», «Девуатины» — Руделю было всё равно, как они называются. Он был уверен: они появятся именно тогда, когда пикировщики были заняты делом и меньше всего могли позволить себе лишние манёвры.

Рудель отмечал это про себя без особых эмоций. У каждого в этой войне своя роль. Их — пикировать, выносить оборону наземных войск и возвращаться. Истребителей — опаздывать. Французов — возникать ровно в тот момент, когда это особенно неудобно.

Он с усмешкой вспоминал, как однажды они всерьёз пытались обсудить вопрос прикрытия с начальством и даже слетали знакомиться с истребителями на аэродром под Айфелем. Ребята там оказались отличные — молодые, дерзкие и безбашенные, ровно такие же, как и он сам. Те выжрали пива, пожали руки, и клятвенно пообещали глаз не спускать с пикировщиков. И, надо признать, они старались. Минут десять или даже пятнадцать.

Ровно до того момента, как в небе появлялись бритты плотным строем. Тут прикрытие словно сдувало ветром: «мессеры» мгновенно забывали про «Штуки» и принимались срочно увеличивать личный счёт. За него, как известно, и полагались пироги и прочие плюшки. А за пикировщиков — только благодарность, да и та, возможно, посмертная.

14 мая 1940 года. Небо над Седаном, регион Арденны, Франция.

Самую зверскую атаку в этом бою провёл чешский лётчик третьего звена, младший лейтенант Йозеф Бургер, — и сделал это, не потратив ни единого патрона. Что, в общем, сразу наводило на мысль о высокой культуре ведения войны союзниками.

В самом начале свалки его «Кертис» получил очередь, после чего управление самолётом решило взять отгул. Бургер яростно топтал педали, тянул и толкал ручку, вёл с машиной ожесточённый спор, но самолёт вёл себя как мебель: присутствовал, но участия в его усилиях не принимал.

И именно в этот момент на него, сияя дисциплиной и уверенностью, мчалась группа «сто десятых», спешивших внести порядок в небо над Францией. Со стороны казалось, что немцы несутся на него, стоя на законцовках крыльев, — но это была оптическая ошибка. Летели ровно и красиво они. А вот он — валился боком, как лист, ветром сорванный с дерева, у которого внезапно появились моторы.

«Кертис» протащило поперёк немецкого строя. Он проскользнул между первыми двумя машинами — их моторы взревели у него над головой и тут же ушли вперёд, — а спутный след так тряхнул его самолёт, что второй ряд истребителей на миг превратился в дрожащую, стремительно приближающуюся к нему массу.

Пилот третьего «Мессершмитта» вдруг увидел перед собой французский самолёт, который, по всем признакам, шёл на таран с отчаянным упрямством. Ветеран польской кампании инстинктивно заложил крен — настолько резко, насколько вообще возможно для большого, тяжёлого, двухмоторного самолёта, который числился истребителем явно по ошибке. Самолёты разминулись, но хвостовое колесо немца всё же задело крыло чеха.

Этот толчок отправил третий «Мессершмитт — 110» в широкую дугу, как раз на курс четвёртого. В другом мире, при чуть большей удаче и меньшей плотности воздуха, их бы разделили считанные метры. Но не срослось. Крыло одного аккуратно рассекло фюзеляж другого чуть впереди хвостового оперения.

Бесхвостая машина камнем рухнула вниз, двигатели с бессмысленной яростью потащили её к земле. Второй «сто десятый» после удара беспорядочно закрутился, пока поток воздуха не сломал ему крыло — как лишнюю деталь.

В воздухе раскрылось всего два парашюта.

К этому времени Йозеф Бургер находился уже в километре от места столь своеобразной атаки. Управление громко хрястнуло и внезапно вернулось, и самолёт заковылял домой, а воздух выл в огромной дыре в его крыле.

Ему засчитали оба сбитых самолёта, выведя его в лидеры среди чехов. Йозеф же долго не мог понять, за что именно его так благодарили. Он ведь даже не стрелял.

14 мая 1940 года. Небо над Седаном, регион Арденны, Франция.

Наверху парадная выправка британцев рассыпалась в одно мгновение, словно её и не было. Небо вдруг стало тесным: самолёты скользили, уклонялись, крутились, сталкивались курсами и расходились на волосок. «Харрикейны» проскочили прямо сквозь строй «сто девятых», и с этого места порядок окончательно вышел из моды.

Стреляли все и сразу, каждый — в своё представление о противнике. Куда именно попадали — история предпочла умолчать. Два дымных хвоста потянулись вниз, закручиваясь, как заверченные ленточки. Горящие самолёты уменьшались на глазах, превращаясь в падающие точки. Потом ещё один скользнул к земле, ткнулся в неё — и погас короткой, почти невидимой вспышкой.

Выше французов, проскочив первую группу врагов, «Харрикейны» сумели сбиться в плотную стаю и вошли в пологий вираж, стараясь вернуться в бой, когда с востока, от солнца, вышла новая группа «Мессершмиттов-109». Шесть истребителей, широко развернутых в линию фронта, на высоте около шести километров. Когда «Харрикейны» развернулись своим летающим матрасом и пошли на запад, пытаясь атаковать «Юнкерсы», немецкие истребители перестроились и скользнули в атаку.

Их атака казалась лёгкой и неторопливой, и первый завис за замыкающим «Харрикейном» на дистанции менее пятидесяти метров. «Сто девятый» находился чуть ниже и справа от англичанина, когда тот был убит. Выстрел оказался удачным: пули из спаренных пулемётов прошли безвредно через фюзеляж позади кресла, одна пушка промахнулась полностью, но два снаряда из другой пробили заднюю часть фонаря и ударили в пилота.

Второй «сто девятый» проскользнул вперёд, также немного ниже и справа, и ударил по следующему замыкающему. Поток пуль прошёлся по «Харрикейну». Снаряды разорвали и разнесли пилота в клочья. Вся атака заняла в сумме три секунды.

Когда англичане наконец заметили, что ведомых нет, они начали искать, но сперва не посмотрели вниз и потому не увидели пару падающих «Харрикейнов», пока те не начали вращаться.

Они ударились о землю почти одновременно. Англичане не могли поверить своим глазам. Им и в голову не пришло посмотреть высоко вверх, в солнце, где «сто девятые» уже вновь сходились со своей группой.

14 мая 1940 года. Небо над Седаном, регион Арденны, Франция.

Продолжая тянуть на себя ручку, заставляя свой «Кертис» буквально ввинчиваться в вираж, в мозгу Лёхи пронеслись вихрем воспоминания о том, что, как обычно, он нихрена не выспался. И было с чего.

За день до вылёта у Поля, командира его звена, внезапно случился день рождения, и по этому случаю он вытащил Кокса, своего ведомого Жюля и пару приятелей из первого звена в ресторан.

То, что Поль из богатой семьи, давно уже не было тайной. Его родня почти сто лет делала женское бельё, и деньги у него водились примерно так же естественно, как у Лёхи — неприятности. Так что ресторан был именно такой, где официанты ходят тихо, как заговорщики, а меню читают с выражением британского премьер-министра, отчитывающегося перед парламентом.

— Эскарго! — произнёс официант с таким восторгом, будто объявлял о рождении наследника престола.

Лёха посмотрел на тарелку с подозрением. Улитки глядели на него чёрными завитушками, как бы намекая, что он попался и назад дороги нет. Лёха самоотверженно взял щипцы в левую руку и маленькую вилочку в правую, потом подумал и поменял их. Затем попробовал и снова взял щипцы в левую — и принялся выковыривать первую улитку с выражением сапёра, разминирующего незнакомую конструкцию.

— Ты не француз, Кокс! И никогда тебе им не стать! — лениво посетовал ведомый командира. Жюль сделал неуловимое движение — щёлк, и улитка, казалось, сама запрыгнула ему в рот.

Лёха собрался с духом, с силой поддел улитку — и в этот момент она, воспользовавшись секундой свободы, вырвалась и с бодрым чпоком улетела в окружающее пространство. Приземление беглянки вышло не менее эффектным, чем её полёт — за вырез платья у молодой женщины за соседним столиком.

Та громко ойкнула. Обняла выступающие и прекрасно подчеркнутые линии своего тела обеими руками, словно проверяя, что её будущим детям будет к чему присосаться.

Лёха вскочил мгновенно.

— Простите! Простите ради всего святого! — бормотал он, бросаясь на помощь.

— Что вы делаете⁈ — глаза молодой женщины приняли шокированное, но заинтересованное выражение.

— Улитка! — в отчаянии пояснил Кокс своим шикарным австралийским акцентом по-французски и, не тратя времени на дипломатические формальности, полез спасать беглянку, запустив руки…

Улитку он не нащупал.

Зато нащупал что-то молодое, упругое и радостно откликнувшееся на его поиски, хотя точно не входившее в состав блюда.

Он в ужасе от содеянного отдёрнул руку, покраснел, побледнел и выдал сразу всё, что знал по-французски:

— Пардон! Мадам! Милль экзюз! Это была ужасная ошибка! Эти улитки так коварны!

Молодая незнакомка смотрела на него широко раскрытыми глазами и наконец обрела способность реагировать:

— Какой прэлестный идиот! Ну не здесь же!!!

Потом наклонилась чуть ближе и дыхнула в сторону Кокса смесью жара, шампанского и неприкрытого желания:

— Через полчаса. У выхода. Только попробуй опоздать! Маленькая синяя машина!

Кокс вернулся за стол в состоянии лёгкого онемения.

Поль посмотрел на него с пьяной внимательностью, словно видел впервые.

— Ты странный, Кокс, — сказал он задумчиво. — Не как мы, французы. Мы-то нормальные. Но и не как британцы! Те просто напыщенные мудаки. А ты… ты настоящий Кокс.

Он помолчал, поднял бокал и добавил:

— Не дай бог, конечно, но я бы доверил тебе свою жо… в смысле хвост своего самолёта. Ты, не думая, полезешь таранить немца, лишь бы меня спасти. И бабы это чувствуют. Не нашу учтивость, не манеры… а то, что ты… будешь драть их до конца… Что если уж пролез — то до самого конца. Тьфу! Кокс! Что я несу! Просто ты надёжен, Кокс! И девочки это чувствуют этими своими органами. Не знаю, как сказать… ты, Кокс, нихрена не простой.

Жюль кивнул, соглашаясь.

Выспаться в эту ночь Лёхе, что в прочем не удивительно, не удалось.