Аленький злобочек

Юлия Васильева, Светлана Нарватова. Аленький злобочек

Пролог

“– Родной мой батюшка, не вези мне шелка, расшитые золотом, и меха из черного соболя, ни жемчуг восточный, ни золотой венец с драгоценными камнями, ни хрустальный столик с зеркальцем, а привези ты мне цветочек аленький, которого бы краше не было на белом свете”.

“Аленький цветочек” С.Т. Аксаков

Степан Гордеевич Букашкин, седая борода лопатой, дородный живот под дорогим камзолом, ловил своим достойным лицом уже третью волну к ряду.

И все потому что старый дурак. Нет, хуже – дурак сентиментальный.

Доченька-красавица подарок попросила. Привези, говорит, батюшка цветочек аленький… Как его, Coccinius pendulum – название-то какое срамное! Привези, тогда и замуж по твоей воле пойду.

Ну как не привезти?

Дочь любимая – с женой покойницей одно лицо, а упрямства так и на два лица хватит.

Такую только замуж, чтоб беды не вышло.

Купец крякнул от досады и снова хлебнул соленой водицы.

– Эй, Петька, легче греби, легче! Не бочку огурцов везешь!

Петька съежился, чувствуя руководящий взгляд купца между тощих лопаток, но грести легче так и не начал.

А Косинус Пендюлюм этот как назло всего на паре островов и растет. Степан Гордеевич думал договориться с местными рыбаками, но те отказались наотрез, словно им в пасть к крокодилу залезть предложили. И бормотали-бормотали что-то на своем басурманском. Капитан Букашкинского корабля, сказал – цену набивали.

Ну что, Степан Гордеевич – муж не робкий, даром что борода седая, зато под ней волевой с ямочкой подбородок. Даже два! Взял юнгу, брошюрку с картинкой цветочка и сел в шлюп. Путь, спасибо и на том, за пару монет рассказал местный пьянчуга в одежде моряка.

А волны и потерпеть можно, ради дочкиного блага и замужества.

Нос шлюпа ткнулся в песчаный пляж очень вовремя, как раз тогда, когда Степан Гордеевич стал думать, что участь старой девы для Настасьи не такая уж плохая доля. За стариком-отцом опять же досмотрит…

Но вот под ногами оказался вожделенный берег, и наваждение отступило. Нет, замуж и только замуж! Засушим этот Сосинус в Пендель – с ним к алтарю и пойдет!

Остров был как остров: полоска желтого песка и джунгли, из недр которых доносились крики иноземного зверья. Верно капитан рассудил: поживиться рыбаки хотели за счет пришлого купца.

А вот не вышло, выкусите!

Степан Гордеевич пустил юнгу, вооруженного длинным тесаком, вперед по заросшей тропинке прорубать дорогу. Юнец махал орудием бестолково, но орать не него не хотелось – хотелось с высоких мосточков да в прорубь, такая влажная жара навалилась на них под зеленым листьями, как в бане.

– Степан Гордеич, – заныл Петька, – тошно здесь, мочи нет.

– Цыц, не сахарный – не растаешь. Рубаху вон сними.

– Да нет, будто в спину кто-то смотрит, – не унимался юнга.

– Я тебе в спину смотрю, балбес, – не выдержал купец. – А ну дай сюда ножик!

Перехватив тесак покрепче, Степан Гордеевич с задорным русским “эээх”, не слышанным еще в этих землях, прорубил путь до ближайшей поляны.

На небольшом пространстве, свободном от джунглей, Сосинусов этих было хоть венок плети, хоть в снопы собирай. Купец даже мысленно себя выругал. Он-то, дурья башка, горшок всего один взял. Да и горшок такой, что цветок с трудом влезет.

– На тебе, Петька, совок, копай, да смотри, корни не повреди, – распорядился он и, умаявшись с непривычки, присел на камушек, который торчал неподалеку прямо из земли.

На Степана Гордеевича накатило благостное чувство. Уж как всё просто и легко получилось-то! И цветок нашёлся, и Петька совком орудует лучше, чем веслом. Букашкин огляделся вокруг. Сколько всякой иноземной растительности было – озолотиться можно. Особенно если один-два кустика в Царский Плантариум сдать. Прочим же покупателям рассказывать, что такое чудо только у царя-батюшки растёт в зимнем саде.

Затея сия сулила несметные богатства, завлекая Степана Гордеевича своей гениальностью и простотой.

Отличный план! Разве что-то может пойти не так?

Наконец-то это свершится!

Он выберется с проклятого острова!

Атрокс Великий ждал этого момента долгих четыре десятка тел.

То есть лет. Конечно, лет!

Тел было больше.

Но раньше.

Лет, возможно, тоже было больше. Бесконечная череда жарких дней и ночей, одинаковых, как близнецы-братья, слились в бесконечную липкую череду, наполненную писком надоедливых москитов.

Впрочем, липкий пот и москиты – это из прошлой жизни.

Жизни вообще. С тех пор как Атрокс провёл ритуал обретения послесмертия, москиты и пот ушли навсегда. Вместе с мышцами, жиром и внутренними органами. Когда-то давно его упрекали в бессердечности. Обзывали толстопузым слабаком и безмозглым ничтожеством.

Ну и где они теперь, такие умные и сильные?

Стали прахом!

Без сердца и мышц можно прекрасно существовать, Атрокс убедился в этом на собственном опыте.

Даже без мозга.

Кости, кожа и дух – вот и всё, что нужно.

Ещё мажеский талант.

И сорок тел.

Или больше.

Что поделать? Свежевылупившийся костец требовал много маны. Пришлось часто охотиться.

К сожалению, с каждым разом найти людей на острове становилось всё труднее и труднее. А после они и вовсе пропали. Видимо остров приобрел у туземцев дурную славу.

Атроксу это место сразу не понравилось. Но ему выбора не оставили. Еще в студенчестве он понял: ему уготован иной путь, не такой, как у всех, и стал искать древние книги по темному искусству. Чтобы найти на них деньги, он подвизался на лето судовым магом. Но кто-то из команды оказался достаточно грамотным, чтобы понять особое содержание манускриптов. На него набросились ночью, связали, сунули в рот кляп, и в таком виде бросили на необитаемом острове.

И книги его бросили там же, чтобы он с голодухи грыз гранит науки, пока не исправится. Так они смеялись.

Но Атрокс не собирался исправляться.

И грызть он намеревался глотки обидчикам. Вот вернётся и всем отомстит. Пусть не им самим, а их детям и внукам.

Он всем, все-ем припомнит!

Когда Атрокс освоился в новом облике и обрел полную мощь, он создал свое собственное судно. Но выяснилось, что покинуть остров не в силах. Кто-то достаточно сильный замкнул вокруг него защитный контур. Видимо, среди местных водились шаманы.

То, что его настолько боялись, льстило.

Но обесценивало все достижения. Какой смысл становиться Атроксом Великим, если об этом никто не узнает, кроме горстки туземцев?

Не один десяток лет костец ломал голову, как вырваться в большой мир. А когда способ был найден, выяснилось, что он недостижим. Ничтожные людишки не желали являться на остров!

А ведь он уже полстолетия никого пальцем не трогал!

Но теперь, теперь все изменилось!

Возле острова на якорь встал корабль. Настоящий, большой корабль. И два безумца причалили к берегу. Магу потребовалась вся выдержка, чтобы не наброситься на них сразу. Нет. Сегодня у него другая цель.

Уплыть с острова, и пусть весь мир содрогнется!

Атрокс следовал за чужаками, выжидая удобный случай. И он подвернулся! Как выяснилось, они прибыли за растениями. Несложной иллюзией женского визга маг заставил пришельцев оставить горшок и рвануть на подвиги. Пока те гонялись за голосом, Атрокс бережно вложил к корням растения свою филактерию и утрамбовал землю в горшке.

Теперь осталось только развоплотиться и уйти в Навь. Филактерия станет носителем бессознательного духа и должна с легкостью преодолеть магический барьер. А уже потом, когда горшок с растением окажется на суше, Атрокс покинет свое убежище и захватит подходящее тело.

Отличный план! Разве что-то может пойти не так?

На этой оптимистичной мысли Атрокс ушел в астрал.

День отбора в орденатуру Тридевятого Ордена богатырей земли русской надвигалась с неотвратимостью снежной лавины. Платон блестяще окончил университет по направлению «Боевой чародей» и теперь мечтал продолжить подготовку в самом влиятельном ордене.

У него была всего одно слабое место – духоборство.

С духами у Платона не складывалось.

Ведь глупость же какая это духоборство! Зачем с ними бороться, если они бесплотные сущности? Другое дело – маги вражеские, заморские! Там сразу понятно, кто виноват и как их шинковать. Это Платон знал.

Умел.

Практиковал.

В теории, во всяком случае.

Не то что духи!

Вот сто – сто пятьдесят лет назад всё было иначе. Тогда духоборство было в чести. Чернокнижники какой только нечисти из Нави не тащили! Только нет их больше: ни чернокнижников, ни злобных духов. Осталась всякая мелочь шелудивая, на которую и силы жалко тратить. Ведь не беда же совсем, что Платон не силён в этой мажеской области?

Так нет же, у тридевятников как назло испытание по духоборству при приёме стояло! И не абы какое, а с отметкою. Благо ещё задание было заранее известно и не менялось уже полвека как, а то и больше. Вызвать сущность, зафиксировать и подчинить на уровне простейших велений.

И вот тут крылась проблема. В университете все занятия по духоборству велись под защитном куполом. Призывались одни и те же давно полонённые духи, измученные студиозусами до такой степени, что непонятно было, в чём эктоплазма держится.

А на отборе никакого купола не будет.

И духов, которые выползают на каждый свист, потому что знают: будет только хуже, тоже не ожидается. Один чистый эфир во все стороны. С чистым эфиром у Платона не складывалось. Именно поэтому он согласился на просьбу батюшки поухаживать за немощной двоюродной теткой вдалеке от столицы. Вряд ли в таком захолустье кто заметит тайные магические эксперименты вчерашнего студента.

Городок Заонежъ оправдал все худшие (в хорошем смысле этого слова) ожидания: он был тихим и вязким, как болото. На всю губернию один боевой чародей на довольствии, и тот в разъездах. Упражняйся – не хочу.

Вдовая тетка проживала в местной Купеческой слободке, да еще и неподалеку от погоста. За пару дней оглядевшись на новом месте, Платон далее решил не тянуть. Тем более новолуние на дворе. Лучшее время для призыва. И захочешь подгадать лучше – не выйдет. Незадолго перед закатом Платон разложил необходимые приспособы и принялся чертить на полу пентакль.

За этот этап он не переживал. По черчению у него всегда было твердое «превосходно». Платон знал весь ритуал на зубок: как правильно расставить свечи, как их поджечь одновременно, как произнести заклинание призыва и какой фиксирующий пас нужно сделать в зависимости от типажа сущности.

Но духи не являлись.

Сколько Платон ни пытался потихоньку вызвать духа на столичном погосте, эфир оставался глух к призыву. То ли духоборец из него так себе, то ли столичная мажеская стража давно извела всех сущностей и раздала по учебным заведениям. Вопрос оставался открытым и нуждался в проверке.

Дождавшись мига, когда закатное солнце нырнуло за окоёмом, Платон начал. Свечи вспыхнули и трусливо колыхнулись, будто в предчувствии недоброго.

Будущий орденант (а как же по-другому?) передернул плечами. Вот же причудится! Всё у него получится! Что он, не справится с какой-то мелкой бесплотной сущностью?!

Пф!

Разве что-то может пойти не так?

Строго выдерживая ритм, отбиваемый для надежности ногой, Платон нараспев произнес слова заклинания.

Свечи дрогнули и погасли.

Жалкий неудачник! Платон только собрался зажечь их заново, чтобы повторить все сначала, как вдруг почувствовал – получилось.

Но так, что лучше бы не получалось.

На призыв откликнулось что-то древнее, мощное и очень, очень злое.

– Здоровые и красивые?… Нет… здоровые и счастливые, – бормотала себе под нос Настасья, пытаясь с пользой провести время, пока готовится декохт. – Вечно здоровые…хм… Ваши зубы останутся с вами до самой смерти! И даже после! Мрачноватенько… но завлекает.

Грифельный карандаш в ее руке споро затанцевал по бумаге, где уже были выведены нехитрые расчеты будущей прибыли от продажи дентального взвара, что булькал в склянке над горелкой.

Девушка удовлетворенно посмотрела на свои труды и поправила прядку русых волос, прилипшую к влажному лбу. Да, домашняя оранжерея, оставшаяся после матушки, мало подходила для зелейских экспериментов, но где еще укрыться от недреманного ока батюшки и слуг?

Ничего, если Настасья верно все рассчитала, от вожделенной свободы ее отделяли всего несколько недель. Не даром она в англицком каталоге выбирала название позаковыристей: кокциниум пендулюм, он же алоцветник поникший, считался редкостью даже среди редкостей. Пока отец гоняется за экзотическим цветком, Настя уж и дело свое откроет, и из отчего дома уедет, и женихов всех навязанных пошлет туда, где тот самый Coccinius pendulum растет.

Прекрасный план! Разве что-то может пойти не так?

Декохт уже был готов, когда по стенам оранжереи вдруг заскакали отблески заката – кто-то открыл входную дверь.

– Настенька! – раздался знакомый голос. – Встречай отца!

– Батюшка! – голос Настасьи предательски сорвался. – Мы Вас так быстро не ждали!

– Спешил, спешил, удивить – порадовать хотел! Ах, ты ж моя красавица, скучно небось без батьки было? – приговаривал купец, обнимая и поглаживая по голове сконфуженную дочь. – Марфа Ивановна заходила?

Коварный вопрос этот заставил Настасью взять себя в руки. Дело в том, что сваха заходила едва ли не каждый день, напоминая о приближении рокового события, которого всеми силами стремилась избежать девушка. В семнадцать лет замуж? Да не по собственной воле, а по указке батюшки? Будто в сказке какой замшелой, а не в веке, где до столицы от Заонежа всего сутки на поезде!

– Заходила… – многозначительно протянула Настя, высвобождаясь из медвежьих объятий. – То спрашивала, сколько у тебя амбаров, то скатерти в столовой щупала, а вчера вот вздумалось ей объем моего бюста определить – аж с мерной лентой заявилась.

Настасья умолчала, что этой-то мерной лентой и погнала сваху прочь из дома, и хорошо, что умолчала. Не встрепенулась в купце гордость. Дочке его только что зубы как кобыле не проверяют, а он и рад.

– Молодец Марфа, свое дело знает! Я ей еще перед поездом отписал, завтра к обеду первого жениха пришлет знакомиться. Ты, Настасья, будь ладушкой, сиди в своей оранжерее, прежде чем позову, на глаза не показывайся…

– Но, батюшка, а как же уговор?! – всплеснула руками Настасья.

– Цыц, неугомонная! Уговор уговором, Букашкинское слово крепче алмаза! Петька, заноси!

Дверь в оранжерею снова открылась и загорелый до черноты паренек торжественно внес внутрь горшок с торчащим из него алым бутоном размером с крупное яблоко.

– Вот он твой Кокинус Пендель! – торжественно возвестил купец. – Как и обещал.

Настя побледнела и обессиленно села на табурет.

Все пропало!

– Ты что ж не рада?

– Рада, батюшка…

– Петька, ставь подарок!

Паренек не без труда дотащил горшок до стола и водрузил аленький цветочек прямо рядом с горелкой. Только тут купец заметил Настасьины приготовления.

– А это что ж?..

Назревал скандал (где это видано, чтобы купеческая дочка зелейскими экспериментами баловалась?), и Настя выдала первое, что пришло ей в голову:

– А это удобрение, батюшка, для цветочков.

– Добре. А то наш Косинус по дороге сник, думал, не довезем, – похвалил Степан Гордеич, а потом возьми и плесни из склянки с зубозакрепляющим декохтом прямо в горшок.

Настасья аж на табуретке подпрыгнула!

– Батюшка!

– Ишь как вскинулась! Лей, лей, не жалей, – засмеялся купец. – Разведешь их в оранжерее, будем продавать.

“Ага, как же… – подумала несчастная Настасья. – Цветочек этот аленький теперь загнется самое позднее к завтрашнему утру… Как и мое девичество…”